Сто лет прожитых зря

      Знаете, если подумать, я вполне счастлива. Честно. Мало кто поверит мне, особенно после подробного пересказа последних лет моей жизни: монстры, другие миры и девчонки со сверхспособностями… Но, вообще-то, самый темный час всегда идёт перед рассветом. И мой рассвет, хоть и не ослепителен, но вполне хорош собой.       Взять, к примеру, ребят с Хоукинса. Лукас — немного параноик и боится громких звуков, но несмотря на это, в старшей школе он плотно взялся за спорт и теперь играет в баскетбольной команде, представляющей бруклинский университет. Он действительно счастлив, а я счастлива за него вдвойне.       Или Дастин. Буквально состоит из двоичного кода. Он одержим компами. И, что важнее, умеет извлекать из своей одержимости прибыль. Я знаю, что ему уготована судьба кого-то вроде Билла Гейтса, и заранее забила себе упоминание в его будущей нобелевской речи. «Спасибо Макс Мейфилд, которая научила меня взламывать замки и наебывать систему счета в игровых автоматах» — звучит круто, как по мне.       Майк Уилер сложнее. Иногда, читая на заправке случайный журнал, я натыкаюсь на его рассказы; они мрачные, наполненные животрепещущими описаниями древних чудовищ, убийств и беззаботной любви. Я мало что о нем слышала — после расставания с Элевен Майк отдалился от нас всех. Я сильно подозреваю, что это потому, что мы негласно приняли сторону Эл. И Уилла.       Но чей рассвет действительно ослеплял, так это Уилла и Эл — точнее, Джейн Хоппер и, вероятно, будущую Джейн Байерс. Помню, как наша команда сперва страшно удивилась им, но довольно скоро мне захотелось ударить себя по лицу за недальновидность — они ведь буквально одна душа и понимали друг друга с полуслова, разделяя одни и те же страхи и одни и те же радости. Уилл никогда не давил на нее и не врал, а Эл в кои-то веки чувствовала себя счастливой. Их большая семья стала сердцем нашей общей истории ужасов, олицетворяя тот самый золотой час, заслуженно выстоенный в битве с темнотой.       Так что, да. Я счастлива, пока счастливы мои друзья.       Ну, еще я немножко счастлива потому, что все-таки удрала из гребаного Хоукинса. Да не одна, а с Билли. Родители бы взбесились, если б узнали, но для Нила и Сьюзен мы уже года как полтора «пропавшие без вести». Билли к тому моменту заканчивал калифорнийский колледж, а я хоукинскую школу; сразу после выпускного, предварительно уговорив Билли едва ли не на коленях, я сбежала с ним из проклятого городка, сверкая пятками. Одна бы уже не смогла. Почему именно с ним? Во-первых, у него была тачка, какое-никакое образование и отсутствие любящей и любимой семьи, что держала бы его на одном месте, как Лукаса, Дастина или Байерсов. Как по мне, аргументы достойные. Мы кинули вещи возле указателя на повороте в соседнюю Хоукинсу глушь, а сами рванули в совершенно противоположную сторону, — тем самым надеясь сбить со следа легавых. И, раз уж я пока на свободе, у нас получилось достаточно неплохо.       Мама и отчим до сих пор ищут нас, я знаю — Эл докладывает нам всю необходимую информацию, не забывая упомянуть насколько это «неправильно». Однако на правах супергероини (и лучшей подруги) она прекрасно чувствует, где схорониться безопасней всего и неизменно помогает. Мы доверяем ее чутью и меняем места постоянно: сейчас вот в Техасе, а две недели назад тусовались в Висконсине. Хотя, «тусовались» сильно громко сказано — Билли ежедневно работал на местной автомойке, а я мыла посуду в Wendy's в две смены. Уставали жутко, но это все равно лучше, чем жить в Хоукинсе, где оставалось слишком много болезненных воспоминаний. Это наша долгожданная, заслуженная свобода. Безграничная и великая, как чертов небосвод.       Сейчас я не работаю — Билли устроился в бар и, благодаря врожденному обаянию, получал хорошие чаевые, которых на жизнь хватало. В Техасе неплохо: жарко, сухо, только бандитов с границы много, но, в целом, спокойно. Цены невысокие, работы хватает, и комната в мотеле уютная. Я живу, как королева — знай себе, сиди дома, иногда убирайся и гоняй на скейте по округе, в парике и очках-авиаторах, точно кинозвезда. Красота! Конечно, иногда случаются пиздецы, но с битвами с потусторонней херней они ни за что не сравнятся. Это были обычные житейские неурядицы: потекший в душе кран, грубияны-официанты, ссоры с Билли, слишком дорогие конверты для писем в почтовой лавке, несвежая азиатская кухня, ссоры с Билли, пробитое колесо тачки, ссоры с Билли…       Билли.       Я сбегала прекрасно осознавая — легко с ним не будет. Жизнь меняется, время идет, а Билли все такой же, что и в первую нашу встречу на картинге: непредсказуемый ком агрессии. Дело лишь усугубилось после вмешательства в его организм иноземной твари; Эл рассказывала, что Уилл, да и она сама, страдали тем же самым; такое себе ПТСР. Надо отдать должное, Билли пытался самостоятельно выкарабкаться из этого дерьма: ходил на психотерапию во время обучения в колледже, принимал таблетки, читал всякие дерьмовые книжки от доморощенных «гуру» психологии и изучал автобиографии людей, переживших насилие. Но, похоже, все это оказалось бесполезным против монстрического отходоса: вряд ли в мире найдется автор, мозги которого основательно вытрахало хтоническое чудовище, а тело изрешетило так, что медиков и копов пришлось несколько недель убеждать в «упавшей на Билли из-за пожара балке».       И хотя после испытаний Изнанки спеси в нем поубавилось, а изнурительная работа и жизнь в бегах вынудили относиться ко многим вещам серьезнее и ответственней, но вспыхивать, как спичка, от любой хуйни он не прекратил. А поскольку и мне терапия не помогала, да и без всяких Истязателей я никогда не отличалась покорным нравом, — мы собачились, словно бешеные доберманы в клетке, и из-за этого частенько оказывались на улице по воле многочисленных хозяев многочисленных снятых квартир.       Не спрашивайте, что нас связывает, серьезно. Самой бы понять. Иногда хотелось задушить его подушкой, пока он спит, а иногда он дарил мне милые безделушки и разрешал ездить на своей тачке, которую выхаживал и лелеял больше всего на свете. В такие моменты я теряюсь, столбенею и не знаю, что и думать. Мне становится по-настоящему страшно, потому что хуже злого Билли только Билли заботливый. С первым я хотя бы знакома.       Я… просто не знаю. Мы никогда не были семьей, друзьями или хотя бы приятелями. Было бы куда проще, развивайся наши отношения поэтапно, как у… нормальных людей? Но нет, естестественно, выкуси, Макс Мейфилд: кому-то сладкую сказку «долго и счастливо», как Уиллу и Эл, а кому-то непонятную хуету без конца и края, как тебе: склоки, совместный побег, съебы друг от друга по разным гостиницам каждые три недели, обещания не расставаться, вопли до хрипа, внезапный секс после на двоих распитого пива.       Не то чтобы мне было стыдно перед какими-то там моральными устоями, выдуманными социумом: Билли братом я никогда не считала, как и он меня — сестрой, и взглянули мы друг на друга как на разнополых, половозрелых людей сильно после побега. Сам секс тоже не смущал: пока одноклассницы краснели на уроках полового воспитания, я безразлично смотрела презентацию, где во всей красе демонстрировалось, как и откуда появляются дети. Да и в целом, секс — переоцененная, в чем-то даже смешная процедура: тычки, облизывания, потирание всех частей тела, будто ты на сеансе очень странного массажа. Чего тут стесняться? Единственное, я жалела, что не потеряла девственность с тем же Лукасом. По крайней мере, это случилось бы на чистых простынях в теплой комнате, а не на скрипящем матрасе в мотеле, где как назло вырубили отопление именно в ту ночь. Но мама учила меня видеть во всем плюсы, так что, в свой первый раз, стараниями Билли, я хотя бы кончила. Знаю, что некоторым девчонкам так не улыбается и на сотый раз.       Просто я хочу некоторой ясности, ага? Оформить наше сожительство в хоть какую-то концепцию. А то «мы не встречаемся, но на свидание с тем продавцом ты все равно не пойдешь», и сестрой меня называть не хочет, и как подруга я тоже говно. Это немножко сводит с ума, ебаный ваш рот! И это уж точно не спишешь на травмирующие воспоминания о чудовищах, папино воспитание или херово дьяволово провидение.       Но да ладно. Дерьмо всегда радовало меня своим постоянством, волей-неволей привыкаешь. Плюс, похеру, кто мы друг другу, пока Хоукинс далеко. Если для того чтобы никогда больше не встречать Нила, Сьюзен и прочих тамошних монстров мне придется до конца жизни играть в кошки-мышки с Билли Харгроувом, то я согласна принять нынешнее хаотичное положение вещей таковым.       И вообще, я объективно очень счастливый человек! Ведь редкому человеку удается осуществить мечту всей жизни, как тут не быть счастливой?       Еще больше счастья мне доставляло беззаботно сидеть, как сейчас, в кресле и смотреть реалити-шоу про выживание на необитаемом острове. Было в нем нечто родное. Лапша, заказанная мною в ближайшем ресторанчике, уже подостыла, но всё еще вкусная. Я лениво ела, глядя на то как Тревор Бакли пытается перейти по канату ров с крокодилами. Надеюсь, у говнюка всё получится. Ну а если нет, то у тех милых крокодилов будет пир.       Билли должен вернуться домой с минуты на минуту, голодный и уставший, но коробочку лапши я заказала только одну и совсем скоро ее прикончу. Готовить сегодня поленилась, всё равно в холодильнике шаром покати. Может, мне повезет, и Билли вернется сытым, перехватив где-нибудь чизбургер, или решит пригласить поужинать какую-нибудь девицу из бара и не вернется до утра.       Мне вообще наплевать. Плевать же? Да. Очень и очень на-пле-вать.       Тревор благополучно перешел ров и праздновал с командой победу в соревновании. Везучий сукин сын, уверена, он станет победителем в этом сезоне. Интересно, выжил бы он в драке с Истязателем Разума? Я вот наверняка перешла бы по канату крокодилий ров, пританцовывая и с корзинкой фруктов в руках. С закрытыми глазами.       Реклама началась аккурат к хлопку входной двери. Я скучающе подняла голову — Билли вешал куртку на крючок и туда же водрузил небольшой рюкзак. На меня он посмотрел только после того, как снял обувь и в два шага преодолел расстояние от двери до телека — комната крошечная, мы и спим-то по сути возле холодильника, только ванная и туалет отдельно.       — Макс.       — Привет.       Я рассматривала темные круги под глазами Билли и задумчиво жевала лапшу.       — Тебе бы поспать, — мудро изрекла я.       — Да ну? — незамедлительно съехидничал Билли и потер осунувшееся лицо руками. В груди назойливо кольнула жалость.       — Ага. Выглядишь как выблеванный завтрак.       — Я тоже рад тебя видеть, — зевнул он и поплелся на кухню, где его уже ждал сюрприз в виде полного отсутствия хоть какой-нибудь еды.       Реклама закончилась; следующим испытанием шоу было продержаться две ночи впроголодь. Иронично.       — Ма-акс, у нас хоть что-нибудь есть на ужин? — кричал Билли, надеясь переорать телевизор.       — Неа, всё по нулям, — так же проорала я, подцепив палочками как можно больше лапши.       — Именно поэтому ты сейчас обжираешься лапшой перед телеком?       — Понятия не имею о чем ты говоришь, — невинно воскликнула я, запихивая еду в рот со скоростью, которой позавидовали бы участники состязания по поеданию ста хот-догов за одну минуту; отец водил меня на них, когда мне было двенадцать, и, могу поклясться, это было то еще зрелище.       На самом деле я не всегда такая сука, и готовить вполне умею, и даже поделиться заказанной лапшой не против. Просто меня слегка… расстраивает факт того, что Билли легко мог пойти после работы на свидание, или флиртовать с коллегами-официантками, или просто завалить любую девку на заднем сиденье своей машины. А я нет.       Давайте проясню: я бы тоже, конечно, могла пойти на свидание и снять себе тупого красавчика на одну ночь. И даже попытки были, и даже разок с отлизом в машине (сраный мудак даже не потрудился побриться, так что оно того не стоило). Но это было поразительное в своей одноразовости исключение; все остальные намеки на свидания разбивались ебальниками воздыхателей об кулак Билли. Почему-то талончик на секс с кем захочешь имел при себе только он, что, конечно, было на мой взгляд абсолютно несправедливым, а на взгляд Билли — надуманным бредом. Последние месяцы он если и задерживался допоздна, то только на работе, — с его же слов.       И все равно я ему не верю. Пошёл на хуй вообще.       Глупо, наверное. Но менее злой понимание абсурдности ситуации меня не сделает. А когда пыталась допытываться, какого хуя он творит, получала в ответ или игнор, или жалкие оправдания в стиле «мы в бегах, а ты слишком приметная». И что это? Просто бессмысленный пиздеж на уши, вот что!       За мрачными размышлениями я не заметила, как Билли подкрался со спинки кресла и цепко ухватился за мое запястье, точно гигантский паук на руку сел. В моих пальцах находились палочки с подцепленной едой; Билли перегнулся, грубо притянул мою руку к своему лицу и нагло втянул лапшу в рот.       — Нет, нет, прекрати! — завопила я, потому что это, кретин, моя порция, ищи себе другую!       Билли безразлично жевал, испепеляя меня глазами. Я припрятала коробку с едой так, чтобы он уж точно не дотянулся.       — Тебе не кажется, что в благодарность за ежедневное впахивание на содержание твоей задницы я заслужил, ну, не знаю, скромный ужин? — с каждым словом его тон грубел; та самая спичка уже загорелась и шипела мне на ухо.       — Продуктов нет. Мне из воздуха готовить?       — Но ты же выперлась в китайский ресторан в получасе езды отсюда, хотя могла просто спуститься в соседний круглосуточный, — не унимался Билли.       — Он был закрыт, — выпалила я первое, что пришло в голову.       — Круглосуточный магазин? Закрыт?       — Представь себе.       Билли целую минуту сверлил меня взглядом «бесстыжая ты сука, убил бы, но труп выкинуть некуда». Однако по истечению минуты его гнев стих, словно резко выключившаяся конфорка, и он молча удалился в ванную, на ходу снимая одежду.       Не знаю, почему он не развил скандал дальше. Обычно он только того и добивался. Подкалывал, затем открыто оскорблял и вот — мы полночи орем на весь город. А теперь вдруг спокойно ушел мыться и даже какую-нибудь гадость напоследок не выплюнул. Спичка потухла, только ее и видели.       Вновь не понимаю, что происходит, и от того пугаюсь. Я ненавижу неизвестность и вещи, которых не понимаю. Сегодняшний Билли — один из них.       Если он успокоился, то я, наоборот, заводилась с каждой минутой всё больше. Аппетит благополучно пропал. Раздраженно спрыгнув с кресла, я пошла к кухонному столику, по-стариковски кряхтя и ворча. Из приоткрытой двери в ванную раздавался шум бьющей по эмали душевой воды; я боролась с ребяческим желанием прокрасться туда и смыть унитаз, чтобы на Билли хуйнуло освежающим кипяточком. Есть все-таки определённые плюсы в дерьмовом водопроводе, особенно если ты мстительный холерик.       Ставлю коробочку на стол с торчащими со дна палочками. Пусть подавится этой лапшой. Там, правда, уже пусто, но может чего наскребет. Не мои проблемы. Я лучше подумаю над тем, как и куда убежать, и в этот раз ограничиваться соседней гостиницей я не собираюсь.       За одно мгновение я успела построить целый пошаговый план: во-первых, послезавтра, когда Билли будет на смене, я соберу самые необходимые вещи; во-вторых, выскребу билет на автобус до Фриско, денёк потрясусь в духоте; в-третьих, прямо с вокзала позвоню Джейн, правда, не могу гарантировать, что трубку не поднимет Хоппер или кто-то из Байерсов. Для всех кроме Эл я как бы пропавшая без вести.       В мой на первый взгляд идеальный план ворвались тысячи «но»: где жить? На что жить? Одной жить? Одной… Ну, не страшно, но… Я привыкла уже, что ночами кто-то греет мою тушку: Билли не любитель обниматься, но и без объятий жар от него всегда такой, будто он безвылазно сидит в сауне, и мне, чего лукавить, нравилось спать в окружении его тепла.       Боже, Макс, неужели это первопричина отложить побег? Одинокий сон? Серьёзно?       Пока я ругалась сама с собой, Билли вышел из ванной. Разумеется, голышом. После того как мы начали трахаться, те крупицы стыда, что в нем жили, полностью изничтожились. Еще одна причина, почему я на него злилась — бесстыдное самолюбование. Он знал, что красив, что сексуален, и знал, что меня это бесит.       Супя брови, я смотрела на бугристые шрамы, оставленные на его теле Истязателем Разума и Изнанкой — вечные напоминания о Хоукинсе и о том, как сильно он нас изменил. Из-за шрамов Билли комплексовал, пускай и старался скрыть неуверенность за бравадой, но я прекрасно знала, как ему отвратительны испещрившие тело рубцы, и как он облегченно выдыхает тому, что я подчёркнуто их игнорирую.       — Хватит пялиться, Макс, — заулыбался Билли, хотя я не пялилась, а всего-то попыталась пристрелить его взглядом, и он это знал.       — Кому ты нужен.       — О, много кому. Показать мою телефонную книжку?       Билли дразнился по-детски беззлобно, словно в душе с него смыло не только грязь, но и плохое настроение. Помните, я говорила, что он непредсказуемый? Стоит высечь сие прилагательное у него на лбу.       — Хочешь похвастаться номерами местных одиноких домохозяек? — фыркнула я и гордо вздернула подбородок. — Спасибо, обойдусь. Лучше приведу себя в порядок перед сном.       — Ты сегодня красивая.       Я застыла на месте, и шагу не успела в сторону ванной сделать — ноги просто отключились, в шоке вмерзли ступнями в половицы. Пылавшая внутри злоба испарилась, уступив место шоку. Наверное, ослышалась, либо по телеку началась мелодрама.       — Что, прости? — сипло переспросила я.       Билли пожал плечами и повторил таким тоном, будто комментирует прогноз погоды:       — Хорошо сегодня выглядишь, говорю. Лицо, волосы, костюмчик, ну и так далее.       Он нервно дернул плечом с татуировкой черепа и прошлепал босыми ногами к кровати, оставив меня изумленно гипнотизировать мокрый след его ступни на полу.       Я растерянно оглядела себя. Какой костюмчик? Майка на три размера больше с пятнами от кетчупа? Волосы как обычно распущенные. Лицо тоже без изменений. Это прикол какой-то?       Билли, вообще-то, умеет делать комплименты; когда мы еще жили с родителями, он при мне плел на уши старшеклассницам такую несусветно сопливо-сладкую ерунду, что хотелось сделать себе укол инсулина. Впрочем, девчонки охотно велись, и не только девчонки — какое количество скидок Билли выбил лестью доверчивым сорокалетним кассиршам страшно даже представить. Он мог быть вежливым, романтичным и сексуальным одновременно, при этом выглядя как чертов Джон Бон Джови, не оставляя девушкам и шанса воспротивиться себе.       Но то ли из-за того, что нас связывала особая история родительских отношений, то ли из-за какого-то невидимого клейма, но на мне флирт Билли не то что не работал — он вообще на меня не распространялся. Меня это не обижало, я не фанатка сантиментов, но праздное любопытство так и тянуло спросить «почему?» Сперва, понятно, из-за возраста и из-за Нила, убеждавшего всю планету в нашей братско-сестринской связи, но потом-то — «почему?»       Я же симпатичная. Конечно, не фотомодель и точно не красивее матери, но другие парни со мной флиртовали, значит, что-то во мне по любому есть. Но Билли со мной всегда обращался по-особенному — я бы сказала, как с самим собой: жестко, саркастично и удивительно честно. Наверное, не так уж плохо, если вспомнить ту дребедень, которую он плел школьницам Хоукинса ради возможности залезть к ним в трусы. Меня поток похотливого бреда удачно обошел стороной.       Сегодня я впервые услышала от него что-то конвенционально определяемое как комплимент. До этого Билли разве что удостоил меня одобрительным комментарием во время секса на тему того, какая я «офигенно тугая». Отчего-то потянуло истерически заржать.       А еще покраснеть, как дура. Комплименты, пускай даже настолько кособокие, приятны. В тот момент я была немного счастлива.       Слабо переставляя ноги, я потопала в ванную. В стиралке лежала грязная одежда Билли; я кинула туда свою майку и решила запустить машинку завтра утром. Похоже, план драматичного побега откладывается на неопределённый срок. А может, и навсегда. Признаю, я немного струсила, но это же логично — без денег да в одиночку меня надолго не хватит, мне нужна финансовая поддержка, независимая от Билли. Завтра займусь поиском работы. И свалю, обязательно свалю…       Фишка здешнего душа вот в чем: сперва около двух минут ты будешь стоять под редкими (и обязательно ледяными) каплями и активировать так называемое «тепло надежды». Вся соль в том, что нужно крепко зажмуриться, стиснуть зубы и яростно надеяться, что вот-вот польет горячая вода, как бы уговаривая естественную температуру тела привыкнуть к жидкому льду и «поделиться» с ним теплом. И вот, вода, кажется, теплеет; ты надеешься сильнее, и она начинает капать чаще; ты надеешься изо всех сил, пока, наконец, горячий поток не обрушится на твой голый зад. Мне нравилось тешиться ассоциациями с силами Элевен, но жаль, что сутью силы надежды был всего-то плохой водопровод.       Вымывшись, я обернулась полотенцем и потрусила в постель. Мимоходом зацепилась взглядом за кухонный стол: коробки с лапшой уже не было. Телевизор выключен, горел только прикроватный ночник — комната погрузилась в мягкий мрак, что показался мне немного пугающим. Билли чётко очерченной тенями глыбой сидел на краю кровати, одетый в одни пижамные штаны, и хмуро перебирал какие-то бумажки — чеки, наверное. Я тихонько опустилась позади него, в надежде, что смогу спрятаться под одеялом и провалиться в сон.       Разумеется, хуй мне.       — Макс, ты была в той мастерской о которой я говорил? — спокойно спросил Билли, чуть повернув голову и глядя на меня из-под длинных ресниц. Отросшие светлые кудри упали ему на лоб; тени легли на лицо, сделав его резко отесанным, как из камня.       — Не-ет, — протянула я. Забыла совсем! — Извини, нет.       — В смысле «извини, нет»? — ежесекундно взбесился Билли, развернувшись ко мне всем корпусом в один рывок; цепочка у него на шее качнулась и зловеще бликанула отсветом ночника. — Мне нужен новый карбюратор в ближайшее время, иначе с машиной можем попрощаться. Почему, блять, тебе нельзя доверить элементарного?       Завестись с полуоборота по новой — выкусите, демоны Изнанки, я так могу и без вашей полумагической хуеты! — для меня вопрос мгновения. Я подскочила, злобно отплевываясь:       — Я забыла, хорошо? Забыла! И если дело срочное, а я такая хуевая, так и пиздуй туда сам!       — Тебя кучу раз просили по хорошему, просто сходить в мастерскую! В проклятую мастерскую! — уже рычал Билли, смяв в кулаке несчастные бумажки.       Мне хорошо известно, что он может так же легко смять и мое полотенце, и мое тело. Но я его не боялась, потому что этого Билли — неуравновешенного психа — я более-менее знала. Можете считать, что я свихнулась, и скорее всего будете правы, но когда мы ссорились, я чувствовала умиротворение. Наши ссоры, при всей их катастрофичности — нечто знакомое и определённое, а не та странная недолюбовная-передружеская поебень, которая обустроилась между нами со дня побега.       — А я забыла! Вот и иди сам!       — У меня нет на это времени, я работаю, пока ты круглосуточно греешь задницу в кресле за просмотром телешоу! — гневался Билли в тон мне и отбросил клочки бумаги на пол.       По батареям вовсю стучали соседи, но когда нам с Билли было не насрать на чужаков? Мой голос почти сорвался, но обида была сильнее связок:       — А я содержу эту дыру в хотя бы подобии уюта, чтобы, приходя домой после дебильных свиданок, ты, недоумок, мог спать в чистой постели, а не в дерьме!       — Каких, нахер, свиданок? — выпалил Билли, застигнутый врасплох моими словами. Сама невинность! Я разошлась тирадой:       — Ты работаешь в захолустном баре, Билли, и получаешь удивительно много чаевых для такого места, будто это какое-то хуево лас-вегасовское казино! Из-за тебя туда толпами ходят девушки — в бар для престарелых ковбоев! Девушки! Чтоб мне провалиться, но я ни за что не поверю, что при обилии такой клиентуры ты никого ни разу не трахнул на работе. Наверняка только на ебле клиенток мы и выживаем, так что единственный, кого в этом доме стоит чествовать, это твой член! В следующий раз закажу ему китайской еды, мать вашу!       Вероятно, я наговорила наитупейшей чуши, за которую с утра мне будет очень стыдно, но наитупейшая хуйня — лучший союзник в битве, она стопорит соперника (тем более, когда у соперника в башке однажды побывал настоящий демон). Вот и Билли открыл рот, намеренный ответить, но, похоже, был слишком обескуражен разворотом нашей ссоры. Вот и замечательно, пусть так и сидит, а я повернулась, плюхнувшись на подушку, отклячила пятую точку и попыталась быстрее уснуть.       Билли моргнул и замолчал на бесконечное количество секунд, а потом странным тоном ответил:       — Никого я не трахаю, и уж тем более не на работе.       — Ну да, а я Елизавета Вторая, — хмыкнула я и обняла себя руками: по влажной после душа коже взбежали мерзкие мурашки.       — Скорее, ревнивая соплюха, — поправил Билли. Я бы отметила, звучал он очень самодовольно.       — Я не ревную тебя, делать мне нечего.       И сейчас я действительно не ревновала, лишь завидовала черной завистью — он был свободен, а я не могла позволить себе обыденных вещей. Он распоряжался своей жизнью, а я сходила с ума от неопределенности. Его одиночество не парило, а меня — еще как. По итогу получалось, что по-настоящему сепарироваться и начать новую жизнь удалось только Билли, а я, которая «сбежала», в очередной раз оказалась в кольце чужих интриг.       Я хочу быть счастлива не только за друзей, но и за саму себя. Я имею право на сраную определенность хотя бы раз в своей дурацкой жизни!       Харгроув продолжал выкручивать меня наизнанку:       — А мне показалось, что ревнуешь, потому что с каких пор тебя интересует, с кем я встречаюсь на работе?       — Мне честно насрать, Билли, и вообще, я ложусь спать.       Билли пропустил мимо ушей мое ворчание. Он приблизился, скрипнув кроватью, и навис надо мной. Я чувствовала запах мужского геля для душа и его тихое глубокое дыхание на плече. Я судорожно поежилась — ощущение такое, будто на меня дышал медведь.       — Ма-акс, — протянул Билли голосом, который тринадцатилетней мне снился в кошмарах: низкий сладкий баритон, таким можно читать любовные заклинания, но под внешней сладостью он совершенно безэмоциональный, механически правильный. Подобный тон свидетельствовал о том, что Билли слетел с катушек, и пора бежать.       Но мне уже не тринадцать, я больше не боялась ни его, ни монстров из Изнанки тоже. Я скосила на него глаза и проворчала:       — Ну чего тебе?       Вместо ответа Билли почти нежно скользнул ладонью по моей голой ноге. Знакомо — пытается замять конфликт сексом. Я инстинктивно перехватила его руку на полпути к моей промежности, подскочила и что было сил сжала пальцы на его запястье.       Всё, заебало. Покончу с этим сейчас, пока запал не стух и меня не сбили с толку очередной странной херней типа сегодняшнего комплимента.       Билли выглядел злым и растерянным. Он незамедлительно перехватил мою руку и теперь уже мое запястье держали тиски. Пальцы Билли больно впивались в косточку — наверняка утром вспыхнет синяк.       — Что происходит, Билли?       — Это ты мне скажи, — огрызнулся он, не отпуская руку. — Сегодня ты ведешь себя стервознее обычного. В чем дело, Максин?       Ненавижу, когда он называет меня полным именем — сразу вспоминаю о матери и чувствую вину. И ведь он знал, как я это ненавижу. Ублюдок.       — Дело в том, что я понятия не имею, что между нами происходит, — прошипела я.       — Господи блять, — закатил глаза Билли и отбросил мою руку. Как всегда, по невидимому щелчку злость отпустила его, уступив место вселенской скуке. — Это будет разговор из разряда «почему мы не держимся за ручки»?       Я почти задохнулась в возмущении.       — Извини, но не все могут позволить себе играться с людьми, как с куклами, и не думать о последствиях. Я хочу понять, почему так происходит.       — Как, Макс? — устало спросил Билли. Он уже потерял ко мне интерес, отвечал, чтобы побыстрее отделаться, чем лишь сильнее злил.       — Ты то бросаешь меня одну, то контролируешь каждый мой шаг. Говоришь комплименты, а после — превращаешься в редкого обмудка! И мы расходимся, сходимся, потом заново… Вот как происходит, Билли, — распалялась я, усиленно подавляя слезную обиду, скопившуюся во мне за все месяцы нашего сожительства. — Тебя это разве не бесит? Эта вот непонятная хуета? Я думала, после побега… после всего… мы станем… Ну, не друзьями, но хотя бы союзниками. А теперь я вообще не знаю, кто ты мне. Кто ты такой, Билли Харгроув?       Он выслушивал тихо, сидел непривычно прямо и напоминал неприступную крепость. Она сперва привлечет тебя мнимой защитой, а после захлопнет капкан и окажется, что это была вовсе не крепость, а хитроумная ловушка. И я знаю, что повторяюсь, но скажу еще раз — мне стало страшно. Впереди в очередной раз маячила ненавистная неизвестность.       Как же я завидовала Элевен в тот момент. У нее был Майк, готовый расшибиться в лепешку ради нее; есть Уилл, который понимал ее с полуслова. У нее есть любящий отец и преданные до гробовой доски друзья. А самое главное, ее будущее ясно и определено.       Мои родители придурки. Мне не достался ни рыцарь в сияющих доспехах, ни всепрощающий святоша, ни просто хотя бы чертов Лукас Синклер. Обычный человек мне не пара. Верно отец говорил — я всегда любила монстров. И что ждет меня дальше, одному богу известно.       — Я просто человек. Обычный заебавшийся человек, который уже не знает, как с тобой говорить, потому что ты не понимаешь ни по-хорошему, ни по-плохому, — опасно размеренным тоном отвечал Билли. Чистая механика, ноль эмоций.       — Это вообще не ответ на мой вопрос, — воскликнула я; эмоции, что уж тут, на максимуме. — Просто скажи, кто я тебе и кто мне ты. Это сразу закроет миллион вопросов на будущее и, будь уверен, я пойму.       Полотенце начало невовремя соскальзывать, пришлось отвлечься и, забавно жестикулируя и корячась, перевязать его нормально. Билли смотрел, но как бы сквозь меня, собирая мысли в кучу — если таковые были в его голове, конечно. И они были; на дне его водянистых глаз переливался почти тот же огонек, как когда он был одержим Истязателем, и продолжать будить лихо просто опасно. Но когда я ищу выход из задницы, меня не остановит и армия зомби. Я раздраженно затянула узел полотенца на боку.       — Макс, ты втрескалась в меня? — в лоб спросил Билли с легкой усмешкой, но не такой, какая возникала перед тем, как съязвить мне. Он как бы… боялся?       — Нет, — честно ответила я; в данную секунду я его вообще не любила, а мечтала придушить. Любовь так не ощущается. — А ты в меня?       Билли не отвечал. Его плечи поникли, он смурно смотрел в сторону и ковырял дырку в одеяле, напоминая большого ребенка. Он был напряжен и, похоже, напуган. Вот как его предугадать? Какие там книжечки и психотерапия. Даже у Нострадамуса не вышло бы.       Я скрестила руки на груди и потребовала:       — Не переводи тему. Разберись уже со своими чувствами, как взрослый человек, и либо выгони меня, либо…       — Либо что? — невесело хмыкнул Билли. — Купить обручальные кольца или сделать татуировку с твоим именем? Макс, ты живешь в мире телешоу, где всё просто и понятно, потому что написано по сценарию. Открою тайну, засранка — реальная жизнь сложнее, и некоторые вещи просто существуют, их невозможно втиснуть в один термин, их не получится объяснить. Забыла, что ли, о потустороннем мире с инопланетной мразью?       Я поджала губы; забудешь тут, когда перед тобой сидит живое напоминание. Билли безжалостно продолжал:       — А живя со Сьюзен и Нилом ты должна была догадаться, что выстраивать отношения вокруг какой-то концепции — в том случае концепции «идеальной семьи» — хуевая по всем фронтам затея. Чем сложнее люди, тем она невозможнее.       Меня словно ведром ледяной воды облили, словно «тепло надежды» в дурацком душе так и не сработало и я трясусь от покрывающего тело мороза. А Билли, сукин сын, пялился на меня, как на дурную малолетку, и выжидал реакцию со страстью наткнувшего на булавку муху ребенка — сдохнет сразу или помучается еще?       Этот урок я усвоила давно — Билли понимал исключительно силу. Взглянуть построже, гаркнуть погромче; отец муштровал его, как бойцовскую собаку. Игры в психолога с ним не прокатят, и, что же…       — Короче, ты просто хочешь оставить всё, как есть? — я вскочила с постели, — Окей, поняла. Но я хочу конкретики и я, блять, не перестану ее хотеть. Я сваливаю.       Плевать на отсутствие денег, плевать на одиночество. Одиночество — это тоже стабильность. Это хоть какая-то стабильность и предсказуемость! А с Билли извечные «почему». Почему мне нельзя заводить отношения, почему я не заслуживаю статуса подруги или любовницы, почему меня назвали красивой, а потом обосрали с головы до ног. Почему он ебанутый и почему я ебанулась вслед за ним.       Он не был злым от природы, вероятно; мудаком никто не рождается. Всё произошедшее с Билли лишь дурацкое стечение обстоятельств. Сука-судьба. Но это Элевен и Уилл делали друг другу скидки в виду пережитых травм на Изнанке, а я в святые матери не нанималась, и индульгенции говнистому поведению не даю. Хватит уже. Заебало.       Я побежала к тумбе, с силой выдвинула ящик и начала вышвыривать на пол тряпки: лифчики, носки, трусы и футболки. Потом сгребу в кучу и швырну в рюкзак.       — Замечательно, вот и уебывай, мне насрать.       Билли не упустил шанса подхлестнуть скандал очередным криком, однако на этот раз его голос сквозил доселе незнакомой мне обидой. Какой-то даже детской, капризной. Так сопляки отвечают матерям, когда те отказываются брать их с собой в командировки. Но я ему не мамочка и потакать его истерике не собираюсь. Даже если в его голосе дрожь, подозрительно напоминающая страх.       — Теперь тебе опять насрать, — засмеялась я, но смех мой напоминал скорее предсмертные хрипы туберкулезника.       — Всегда было, — парировал Билли, но менее уверенно, чем, возможно, хотел.       — Коне-ечно.       — Конечно. Кому ты вообще нужна? Ты — обычная избалованная стерва, которая возомнила о себе слишком много.       — А ты — чертов ублюдок, — прохрипела я, глотая подкативший плач.       — Куда мне до тебя, неблагодарная, ебущая мне мозг сука.       — Эта сука дважды спасла тебе жизнь, — воскликнула я, совсем слетев с катушек. — Эта сука отпаивает тебя после приступов, эта сука проводит с тобой каждый кошмар и пытается помочь не затеряться в них еженощно! Но раз ты, болван хренов, не ценишь даже такое, я избавлю тебя — себя — от моего присутствия, я свалю отсюда куда подальше! От тебя!       — Отлично! — рявкнул Билли.       — Отлично! — не теряла пыла я. — Но перед тем, как я сделаю ноги, ответь на последний вопрос — если уж тебе всегда было положить на меня, то почему тебе можно пялить кого вздумается, а мне нельзя? Даю пять минут обдумать ответ на простейший вопрос твоим крошечным мозгом, мудила, а заодно подсчитай варианты, при которых моя жалкая задница не обременяла бы тебе жизнь и которые могли бы уже давно воплотиться в реальность, не будь ты таким жадным кретином!       На душе было премерзко — и от сказанного, и от услышанного. Ощущение паскудства на душе не из приятных — это только кажется, что красноречиво ругаться весело, а на самом деле хотелось убежать в ванную и вымыть рот с мылом. Спасала только всепоглощающая обида и природное упрямство — не знаю, что бы я делала без них и как бы выживала.       Я затылком ощущала взгляд Билли, чувствовала его на своих обнаженных ногах. Он оставлял во мне дырки — сотни маленьких огнестрельных ранений. Они кровоточили и пульсировали агонией, но почему-то все никак не приводили к летальному исходу. Они просто бесконечно терзали тело тупой болью и виной, после чего застывали на коже невидимыми, но крупными шрамами. Мое тело должно было походить на физиономию Фредди Крюгера, но оставалось аномально чистым, а вместо шрамов от пуль по туловищу разбросаны только родинки и веснушки. Всё у меня какое-то никакое-то.       Рука сгребла в охапку легинсы и спортивный топ, в котором я выбегаю на пробежки с Билли в семь утра; сожгу топик к ебаной матери, смотреть на него тошно. Джинсовые шорты тоже к хуям, мини-юбка, колготы — с огромной дырой на промежности, этот придурок порвал их когда мы…       Прервало мою ревизию нечто странное, страшное и по меньшей мере сродни выживанию на необитаемом острове в окружении демогорганов: Билли оказался рядом, захлопнул наполовину выпотрошенный ящик и развернул меня лицом к себе, больно сдавив руками плечи. Встряхнул и заставил поднять глаза на него.       Я, наверное, до могилы буду помнить его взгляд — картина пострашнее, чем его полумертвое тело на полу Старкорта. Нет, Билли не выглядел яростным, не был опасным или равнодушным, точно робот.       Он плакал.       — Прочь с дороги, — мой ошарашенный писк звучал смешно.       — Послушай сюда, — чужим голосом приказал Билли. Из уголков водянисто голубых глаз вот-вот бы закапали первые слезы; мне вдруг явственно захотелось спрятаться, закрыться руками от них. — Существует охуенно большая ирония, Максин Мейфилд. Она кроется во временах, когда отец убеждал меня, что я должен относиться к тебе и Сьюзен как к семье, и мне приходилось притворяться, чтобы заслужить его ебучее одобрение. Хотя бы один раз в жизни узнать, каково это, когда тебя хвалит твой старик, — взгляд Билли с каждым сказанным словом темнел от злой боли, точно срывающийся с свинцового неба ливень. — А теперь, когда отец далеко и никто больше не заставляет меня играть прилежного пасынка и брата, я взял и сам привязался к тебе, да так, что Нил бы и не мечтал. А когда отталкиваю, привязываюсь еще сильнее. И я не могу сказать, что это, нахуй, такое. Могу лишь рассказать, каково чувствовать это.       Может, Эл была права, и у нас в самом деле была некая связь — к собственным ощущениям — страху, стыду, панике — в тело пустило ощущения Билли. Наши чувства взмешало в немыслимый человечеству коктейль, такой, что, если осмелишься выпить, повалишься замертво в ту же секунду. Может быть, что-то похожее случается, когда торнадо встречает вулкан.       — И каково же? — спросила я.       — Как когда мне в башку проник тот демон. Абсолютно то же самое, только теперь бороться не получается, — тихо прозвучал ответ.       Я знала, что сейчас Билли говорил правду. Когда он на пределе, он не лжет. В этом мы были похожи, да и честность в людях я ценила, он знал.       Но лучше бы он врал. А еще лучше — заткнулся нахрен, отвел глаза, ушел на всю ночь. Чуда не произошло — поток правды продолжил литься на меня ледяными ручьями.       — Дай мне уйти, — выдохнула я без особой надежды. — И найди себе кого-то, переключись, я не знаю… ради бога, Билли, это же пиздец.       — Я сказал, что не могу, Макс, — рявкнул он, — Я тоже считал, что это пройдёт, если я буду встречаться с другими. Что дело только в сексе или в пережитом в Хоукинсе, и что, может быть, если я свалю на другой конец планеты, буду жрать колеса и ходить на собрания анонимных алкоголиков и прочего дерьма, тогда всё пройдет… Но один хер, Макс, где бы я ни был и где бы ни была ты, что бы я ни делал, оно не проходит. С тобой всё по-другому, слишком много… мыслей… эмоций. Ты постоянно в моей голове.       Билли замолчал на пару секунд, чтобы перевести дух, и отпустил мои плечи. Челюсть от шока не слушалась, но губам удалось слабо шевельнуться:       — Но, может, если… Если я…       — А подумав сегодня о том, что ты сама можешь уйти, — мгновенно подхватил Билли, — поебать, к другому ли мужику или просто уехать среди ночи в соседний штат — стало еще хуже, хотя, казалось бы, куда больше? Ты права, Максин — это пиздец. Вот, кто ты для меня — большой и бескрайний пиздец. Подозреваю, это взаимно, — он ухмыльнулся самодовольно, но совершенно безрадостно. — Такой ответ тебя устраивает?       Я хотела съязвить на тему собственничества, какое испытывает детсадовец, чей любимый совочек мог гипотетически отнять другой малыш. Дерзко ответить, что сам он пиздец, и еще похлеще моего. И что говно вся его хваленая психотерапия, а Элевен была права, когда писала, что шрамы от Истязателя никогда не залечить. Но одна тупая слеза все-таки скатилась по щеке Билли, и мне пришлось заткнуться и затолкать все возмущения и контраргументы глубоко себе в задницу.       Он снова что-то сказал; просил прощения или крыл меня хуями, не знаю, ведь слов было много, а я слушала вполуха, слишком растерянная, чтобы сконцентрироваться на чем-то одном; Билли решительно вознамерился наконец выплеснуть все те чувства, что давно и упорно закапывал внутри, запирал в ящике внутри себя и выкидывал ключ подальше. Но теперь они выползли из этой коробки, словно из чертова ящика Пандоры, гноящиеся, но живые.       Выползли, подобно щупальцам Истязателя. И больно жалили; уж лучше бы то были огнестрельные раны. Майка, вытащенная из тумбы пару минут назад, выскользнула из моих окостеневших рук и упала на пол. Я отстраненно вспомнила, что ее мне подарила Эл перед выпускным. На майке красовался розовый пушистый котенок, который пытался поймать лапками вытканное бисером солнышко. **       Мы лежали в постели.       То есть, правда просто лежали. Руки по швам, оба одетые. Билли курил, а я смотрела на баскетбольный мяч в углу — Билли иногда кидал его в кольцо на площадке за мотелем. Рядом валялись старые гантели, стопка потрепанных книжек и модных журналов — весточки из прошлой жизни. В трещине на стене старательно плел паутину паук.       Я думала ни о чем и одновременно о многом. О том, что приготовлю завтра на обед. Думала о Лукасе, который после первого поцелуя на Снежном балу сразу же предложил мне встречаться. О том, что то была единоразовая акция от вселенной и больше в моей личной жизни ничего подобного не предвидится. Думала, что сбегать было нельзя, но и не сбегать — тоже. О том, что поеду в блядскую мастерскую, как миленькая. Думала о больной привязанности. Я думала о Джейн Хоппер-почти-Байерс и как напьюсь вхламину на ее свадьбе. Буду просто в жопу пьяной, видит бог.       Стало быть, Билли в очередной раз оказался прав. Невозможные вещи порой просто существуют. Случаются чаще, чем даже подтекающий кран или сломавшаяся тачка. Не стоит стараться обрамить их в какой-то отдельный термин. Есть и есть, не сбежишь ты от них, вот и всё.       Вот и всё.       Чтобы разбавить невыносимо-философские мысли, я решила попредставлять смешные штуки. Например, Майк Уилер в гавайской рубашке. Демопес с лицом хоукинского учителя биологии. Эл, шпионящая за мальчишками с помощью своих суперсил. Концерт Мадонны на MTV, где с нее слетел лифчик. И так далее…       Я хихикнула. Билли, молчавший целых двадцать минут, выскреб с больного горла вопрос, сопровождаемый выпущенным табачным дымом:       — Чего смеёшься?       Махнула рукой.       — Да так… Просто подумала… Представила, точнее, если бы Нил нас застукал. Ну, в разгар траха.       Билли нахмурился и притих- даже в качестве шутки он не осмеливался представлять реакцию отца на роман сына со сводной сестрой. Сказка о сиблингах никогда не работала, но Нил держался за нее с бараньей упертостью и не позволял никому усомниться в ее правильности.       — Думаю, он бы рычал, как чертов старый гризли, с этими своими извращенскими усами, и краснел бы как помидор, — добавила я, хихикая, чтобы немного разрядить обстановку. А она была накалена до предела, уж поверьте.       Билли молчал, но через минуту приподнял уголок губ в очаровательной скромной улыбке.       — Его лицо было бы похоже на протухший стейк с кровью, такое же морщинистое и уродливое, — не успокаивалась я. Билли, на сей раз вполне отчетливо, хохотнул и потер воспаленные глаза; теперь в них не было ни огня, ни даже пепла. Обычные голубые глаза.       — Он бы убил меня на месте, мелкая, — непринужденно отметил Билли. Я кивнула.       — Вопил бы, как старухи в Волмарте, когда им не пробивают шарфик по прошлогодней скидке.       Билли засмеялся в голос. Я давно не слышала его смех, в смысле, такой смех — чистый и громкий, облегченный. Обычный смех обычного человека, которому стало смешно.       Мне это понравилось.       — А Сьюзен? Она бы разоралась не меньше, — развил мысль Билли, по прежнему посмеиваясь. — Хлопала бы глазами, как дура, и в истерике тряслась, хватаясь за плечи, как она любила делать всякий раз во время ссор с Нилом.       — Она бы обвинила тебя в совращении, Нила — в плохом воспитании, а меня потащила бы к врачу, — гоготнула я.       На самом деле я неоднократно представляла, как отреагировала бы мать. В первую очередь, уверена, она бы заплакала, как будто это она здесь главная жертва. Жертва случая оказаться именно моей матерью.       И вполне вероятно, что больше чем Билли и Нила, она бы винила меня. Этими своими слезами. Винила бы, что я вот такая, со всех сторон неправильная: никогда не была прилежной дочерью, никогда не любила то, что любила она, типа юбок и косметики, не училась на А+, не умела успокаиваться, да и в качестве спутника жизни мне достался не единственный наследник знатного рода, а поехавший сводный брат. Макс Мейфилд, тебе сказали сегодня, что ты — большой бескрайний пиздец, так носи данный от рождения титул с гордостью. Он бы стал неплохой татуировкой или названием личного гимна.       — Думаешь, они бы развелись?       — Ох блять, конечно. Сначала наорать на нас, после — друг на друга и в конце трагично разойтись, — закатила глаза я, припомнив, как мать обожала драматичные расставания.       — Только ради этого стоило тебя трахнуть, — осклабился Билли и укусил моё плечо.       Ойкнув, я отпихнула его и потерла место укуса. Зубы как у акулы! От боли недовольно буркнула:       — То есть, спим мы потому, что ты так мстишь Нилу и Сьюзен?       Билли перестал улыбаться. Он подкурил от одной сигареты другую и засмолил с новой силой. Вокруг стояла табачная завеса; надо бы проветрить, но я здраво рассудила, что если сейчас встану, ноги меня долго не продержат.       — По началу так и было, — признал Билли, сконфуженно отвернувшись.       — А потом всё резко изменилось, — кивнула я. И почему изменилось мне теперь известно — Билли сам сознался двадцать минут назад. Он во мне нуждался, неправильно, бестолково и болезненно. Признание сомнительное, но что есть.       — Не совсем, — скривился Билли. — Это как… если долго не лечить болячку, рано или поздно она из крошечной проблемы вырастет в кромешный пиздец.       Я вздохнула и в наглую отобрала у него сигарету. Билли не возражал, молча достал себе новую. Мы курили, возжелав окончательно вытеснить кислород из комнаты и дышать одним дымом. Если воздух будет чистым, я им точно подавлюсь.       — Ты жалеешь? — спросил он, высматривая меня красными от слез глазами из-под отросшей челки. Он, конечно, имел в виду прошедшую истерику и тот поток признаний, что свалился на меня; должно быть, стыдился себя. Мне было тоже неловко. Случилось то, чего я так ждала, но к чему оказалась не готова, и теперь ощущала необъяснимую тревогу.       Я помотала головой.       — Это лучше чем ничего. Как сказал бы Дастин: с этим можно работать. И всё это было честно.       — Что ж, рад стараться. Я тебя волную? — он заметил, как я нервно сжимаю-разжимаю пальцы на ногах.       — Нет, только злишь.       Билли растянул губы в самовлюбленной ухмылке.       — Это хорошо. Злость сильное чувство.       Докурив, я затушила окурок о стену и откинула куда-то в угол — завтра уберусь. Тело вдруг обессилело и пробрало судорогой, такой, что меня аж дернуло.       — Ты замерзла? — тотчас отреагировал Билли. Он забавно шепелявил из-за зажатой в зубах сигареты.       — Немного, — мне вовсе не было холодно.       Он вытащил сигарету и, копируя меня, потушил огонек об стену. Нам потом достанется от руководства мотеля, оплатим штраф — но, если честно, уже плевать. Еще несколько часов назад деньги казались главным союзником на пути к отступлению, а теперь я готова была расшвыриваться ими, спускать на бесполезную херню из телемагазина или вообще поджечь зажигалкой. Какой с них прок, если побег из собственной головы денежных затрат не требует и в, целом, безрезультатен?       Как я ранее говорила, Билли не любитель обниматься. Не любитель говорить искренние комплименты. Он вообще мало чего любитель. А еще я говорила, что он непредсказуем. Догадаетесь, к чему клоню?       Ага, именно. Билли обвил меня руками и прижался носом к шее, шумно и длинно выдохнув. Казалось, что с этим действием из него вышло всё напряжение разом, и действительно — мышцы ослабли, а пальцы перестали дрожать.       Он не меня грел. Себя. «Жар отпугивает демогорганов» — вспомнились слова Уилла. Смешно. Макс Мейфилд, так вот он какой, твой ослепляющий рассвет. Элевен в письме напишу, не поверит.       Я бездумно коснулась его волос, отметив про себя, что давно их не стригла (мы экономили на парикмахерских, а Билли ко всему прочему не разрешал прикасаться к своей голове никому, кроме меня) — отрасли вот, меж пальцев путаются. Но мне нравятся его волосы, они напоминают о хорошем: золотые украшения мамы, пляжи Калифорнии, выжженные солнцем долины Техаса. Билли, вообще, красивый, и сейчас… Сейчас это не особо и бесит.       Он привычно вздрогнул, ощутив мою руку, но через секунду расслабился. Я погладила его по голове. Ничего не чувствовала, совершенно; и это было самое лучшее за день — ни о чем не думать и ничего не ждать.       — Забавно, — пробормотал Билли, щекоча губами мою кожу.       — Ты о чем?       Он выдержал паузу и низко, безразлично пояснил:       — Мы с мамой так же лежали на кровати перед тем, как она сбежала. Точно не помню, но, вроде бы, мы обсуждали подготовку к какому-то херову дню Колумба в школе. Мать хотела испечь пирог, я — подготовить доклад. А утром она съебалась.       — Подумаешь, — снисходительно брякнула я.       — Ага, — он улыбнулся мне в шею.       Больше мы ничего друг другу не говорили, но неловкости из-за воцарившейся паузы никто не ощущал. Вскоре Билли забылся сном, прижав меня к себе покрепче, привязывая теплом собственного тела. Я не переставала гладить его по голове.       Кое-какие выводы были сделаны. Я решила, что ошибалась, долго и с наслаждением убеждая себя в вещах, которые никогда не являлись правдой. Мне не нужна демонстрация стабильности и стабильность вообще. Оно попросту не имеет смысла. Билли больше не принадлежит матери-беглянке, Нилу, не принадлежит демонам из Изнанки или женщинам, с которыми пытался самоутвердиться в том, что никакого чувства не было и нет. Себе он тоже не принадлежит. Он, — травмированный псих, грубиян, настроение которого меняется каждую секунду, — полностью и безоговорочно подчинен мне.       Это не следствие моей самоуверенности или пустое бахвальство. Это просто, настолько же ясно, как светящая в небе луна. И вне зависимости от того, останусь я с ним или сбегу, это очень надолго.       Всё мое тело сжалось от натиска в секунду обрушившейся на плечи власти над человеческой судьбой. Интересно, Эл чувствовала нечто подобное? Вот только ее способности не подразумевали под собой обладание конкретным существом.       Что мне делать? Мне что-то делать?       Билли заворочался и перелег на другой бок. Попутно он схватил меня за руку; выдернуть ее я побоялась. Так и уснула, сцепившись с ним, как приклеенная.       Не знаю, что с этим делать. Но знаю одно — хорошим оно точно не закончится.