в воскресенье светят звезды

Минхо курит только красный мальборо, целуется до боли и красивый, как пиздец. Он выгибается на простынях, сжимает чужие бедра до синяков и трахает так, будто завтра не настанет. Хан стонет во все горло, срываясь на мат, и кончает, почти задыхаясь. Минхо улыбается своей самой блядской улыбкой и тянет его на себя, ставя засосы на шее. Хан у него не единственный постоянный клиент, но самый отзывчивый и яркий, и его хочется трахать до черных пятен перед глазами, чтобы тот скулил и умолял. А еще у него тонкая белая кожа и жесткие волосы. - В прошлый раз у тебя были синие, - шепчет он ему куда-то под челюсть и слизывает пот. Хан в его руках дергается и замирает, как напряженная струна. Он бездумно вплетает пальцы в чужие темные волосы и тяжело дышит. - Тебе нравились больше? - тихо спрашивает он, тоскливо глядя на часы, что показывают без пяти двенадцать. Хан приходит к нему раз в месяц, всегда оплачивает два часа и потом уходит с едкой грустью в глазах. Минхо думает, что это мило, но не понимает зачем так страдать по шлюхе. Он никогда не строил из себя что-то невероятное, и занимается этим делом, потому что ему нравится секс и огромные деньги. Мало кто может выйти из детдома без гроша в кармане и к двадцати пяти уже заиметь собственную квартиру и машину. - Мне нравятся светлые, - Минхо целует его в выбеленные перекисью пряди и утыкается в макушку носом. У них еще целых пять минут. Можно и понежничать немного. * Минхо не считает свою жизнь хуевой или чем-то вроде. Кто-то вон каждый день обслуживает директоров, что других за людей не считают, пьют таблетки от депрессии и ненавидят свою жизнь. А ему природа и уже давно покойные родители подарили охуенное тело, приятный голос и полное отсутствие комплексов. Если он может трахаться так, что ему за это платят бешеные бабки, почему бы и не пользоваться? Тем более, что «Лабиринт» вполне себе приятный бордель. Минхо сидит на общей кухне и листает ленту твиттера, когда к нему вдруг подсаживается Хёнджин, что тут же прижимается к нему плечом и тоскливо хлюпает носом. - Научи меня, а? - тихо просит он, пряча свое лицо у него на шее и обнимая за талию. Минхо сжимает руки на его лопатках, поглаживая по спине и целуя в висок. Хёнджин слишком неправильный для этого места - слишком влюбчивый, нежный и наивный. И пусть он тут всего на пару месяцев меньше его, он сюда попал не за свои косяки. Судя по тому, что о нем говорят, ему тут еще минимум пять лет работать, а там уже возможно от этого нежного мальчика ничего и не останется. - Чему, солнце? - Минхо гладит его волосы и думает, что хочет помочь. Но как - если в Хёнджине гордости даже больше, чем тоски. - Не влюбляться, - слышит он тихое и сжимает руки крепче. Не влюбляться - это первое правило борделя. Оно даже важнее, чем «клиент всегда прав». Но Хёнджин же в душе подросток с глазами лани, каждый раз верит в то, что ему говорят клиенты, когда в порыве страсти слышит «люблю». Он так надеется и верит, что в его жизни будет что-то чистое и нежное, что забывает о том, где он. А потом лечит свое израненное сердце горьким чаем и тонкими сигаретами. Минхо не знает, как ему помочь. Правда не знает, потому что он никогда и никого. Ему нравятся красивые лица, стройные тела. Нравится, когда ему признаются в любви, когда пытаются осыпать подарками. Да ему даже нравится, когда пытаются руководить и показать, кто здесь главный, а кто шлюха, но в конце концов всегда проигрывают. Он не понимает, как Хёнджин находит во всех тех, с кем спит, что-то такое, во что можно влюбиться, ведь каждый их клиент - просто человек, который не хочет утруждаться отношениями. Или который просто хочет секса на стороне. Или тот, что хочет острых ощущений. Как можно влюбиться в того, для которого ты просто приятные пару часов вне осточертевшей жизни? Минхо сильнее прижимает к себе дрожащего от невыплаканных слез Хёнджина и молчит. И только надеется, что тот не исчезнет здесь навсегда. * У парня, который стонет под ним, светлые волосы, и Минхо зачем-то думает о совершенно других кудряшках, что жесткие и пахнут краской. Он, наверно, впервые замечает такое за собой, а потому вдруг срывается на более жесткий темп, доводя клиента до оргазма раньше, чем планировал. - Охуенно, - говорят ему слишком писклявым голосом, и Минхо снова зависает, потому что ему чудится другой - более мягкий и глубокий. Наверно это потому, что обычно в это время - в конце месяца - Хан уже появлялся, улыбался своей нежной улыбкой, дрожащими пальцами раздевал и подставлялся под поцелуи с таким напором, что можно было завестись даже после бессонной ночи. - Ага, - отстраненно отвечает Минхо, смотрит на часы и, одевшись, выходит из комнаты. У него на сегодня клиентов больше нет, а значит можно и помыться нормально и в принципе поваляться, посмотреть сериал. Можно даже и с Уджином, который вообще заимел себе два дня выходных. - Хей, к тебе там клиент, - останавливает его один из администраторов, смотря списки в своем смартфоне. - Он не записан, но вроде как он твой постоянный. Будешь брать? - Кто? - Хан Джисон, - у Минхо вдруг замирает сердце, и он только кивает, понимая, что не может отказаться от этой встречи. Он медленно идет в комнату, уже по пути понимая, что так и не принял душ. И почему-то ему не хочется прикасаться к Хану после того, как трахал другого. - Привет, - Минхо почти спотыкается о чужую усталую улыбку и почти сонный взгляд. Он давит в себе желание сказать ему, чтобы он пошел и выспался, а не торчал тут ради секса. - Не хочешь в душ? - спрашивает его Минхо, подходя ближе и целуя в кончик носа. Светлые кудряшки Хана смешно подпрыгивают от неловкого движения головой, и он послушно встает с кровати, позволяя увести себя в ванну. Минхо раздевает его медленно, нежно целуя в шею и ключицы и позволяет снять с себя легкую черную рубашку. Он знает, что увидит Хан - засосы по всему телу и еще не зажившие царапины на плечах и спине. И почему-то ему совсем не хочется, чтобы он расстраивался. Минхо тянет их под теплые струи воды - голых и молчащих, и нежно проводит руками по чужим ребрам и жилистым бедрам. Хан явно похудел с их последней встречи, немного осунулся, но отдает себя все еще также ярко и полностью. Он отвечает на поцелуи жарко и влажно, закрывает глаза и позволяет вставить в себя сразу два пальца, хотя Минхо и чувствует, что ему немного больно. - Повернись, Хани, - шепчет он ему на ухо, заставляя опереться руками о влажный кафель, и прикусывает лопатку. Хан громко стонет, подается назад и шипит, когда чувствует чужой член между своих ягодиц. Минхо входит в него медленно, гладит ладонями тонкие ребра и чувствует сжимающиеся пальцы в своих волосах. Ему ужасно хочется кричать - впервые, наверно, за всю свою жизнь - от тех эмоций и чувств, что сейчас скручиваются в узел у него внизу живота. Хан в его руках плавится, как масло на солнце, и горячий, как печка. Он откидывает голову на чужое плечо и тянется за поцелуем. - Ли Ноу, - стонет он его псевдоним, и Минхо вдруг злится. Он хочет слышать не это. Только не от Хана. - Минхо, - рычит он, вжимая его в кафель и кусая за шею. - Мое имя Минхо. Запомни. - Да, - голос у Хана дрожащий и надломленный, а все тело натянуто как струна. Он тычется потерянным котенком ему в шею и выдыхает. - Минхо. Внутри все сжимается и взрывается фейерверком, когда он слышит. Он свистяще вдыхает и целует Хана до черных точек перед глазами. * У них в борделе есть странные личности, например, Феликс. Минхо, на самом деле, не до конца понимает, как он здесь оказался, но два и два складывать умеет. Феликс по утрам бледнее тени, цитирует Шекспира и долго-долго смотрит в окно, куря ментоловые. Кажется, он говорил, что приехал из Австралии. И кажется, он не справляется с зависимостями. - Сегодня опять на ночь Чанбин придет, а у меня важная шишка. Хёнджин, может ты его себе возьмешь? - Феликс улыбается ласково и прижимается к теплому боку, мастерски пряча дрожащие пальцы. - Он хороший, да и целуется охуенно. Хёнджин пожимает плечами, откидывает челку и фыркает в чай. Про Чанбина знает даже Минхо, при том, что даже особо не вникает в чужие разговоры. Он смотрит на экран своего телефона, почему-то думая, что второй месяц без Хана - это хуево. - Ну если эти деньги уйдут мне, то я не против, - в итоге говорит Хёнджин и облизывает губы. После трех дней отдыха он выглядит посвежевшим и - даже - немного радостным. - Пойдешь в бар вечером? - слышится за спиной голос Уджина, и Минхо оглядывается на него, думая, что может напиться не так уж и плохо. Завтра у него выходной, а нормально отдыхал он в последний раз почти вечность назад. - Пойдем, - он снова открывает свое расписание и все никак не может найти там нужное ему имя. * Ему впервые снится Хан, и Минхо просыпается с тяжелым дыханием где-то после трех часов сна и задается вопросом - какого хуя? Почему он, почему снится, почему так плохо. Он идет на общую кухню и варит себе кофе, слушая внезапную для раннего утра тишину и смотрит в окно. Хан не приходит уже четвертый месяц, и Минхо зачем-то вспоминает их первую встречу, когда неловкие поцелуи сменялись несмелыми прикосновениями, а все стоны были стыдливыми и в подушку. Минхо тогда откровенно умилялся с двадцатилетнего мальчика, что за два года их регулярных встреч так и не поменялся. Разве что стоны стали с того времени откровеннее и требовательнее. Хан ведь явно в него влюбился тогда, с первого взгляда, когда пришел с друзьями, чтобы просто посмотреть и понять, что это такое - бордель. И потом, приходя каждый месяц, смотрел влюбленным и тоскливым взглядом, но ни разу даже и не обмолвился словом. Только отдавал всего себя, будто не к шлюхе приходил, а к единственному и нужному. Минхо закрывает глаза и вспоминает яркие синие волосы, что сменились светлыми кудряшками, яркую улыбку и нежные поцелуи. Тонкие пальцы и белую кожу. Жилистые бедра, что сильно и требовательно сжимали талию и глубокий голос, что стонал его имя. Настоящее имя. Он громко цыкает и швыряет чашку в раковину, не заботясь о том, что может кого-то разбудить или разбить тонкое стекло. Он достает сигарету и закуривает, смотря в окно на рассветное солнце. - Ну какого хуя же, а? - шепчет он и закусывает губу. Он должен увидеть Хана. Просто хотя бы увидеть. * Минхо стоит перед чужой дверью и не знает, что делать. Он был так уверен, когда выпрашивал адрес у администратора, когда брал выходной и - возможно - бессрочный отпуск с последующим увольнением, и вот теперь стоит перед обычной серой дверью и не может постучать. Его ведь просто могут и не ждать. Просто Хан в какой-то момент понял, что ему нечего ловить, да и вообще шлюхам неведомы чувства, так и зачем? Зачем ему тот, что три года просто не видел, а тут вдруг осознал? Дверь вдруг тихо открывается, и Минхо сталкивается взглядом с - немного испуганным - Хана и вдруг задыхается. Он весь похудевший, его кожа чуть ли прозрачная, а глаза совсем не светятся как раньше, и весь он как олицетворение тоски и боли. - Что случилось? - выдыхает он и ловит чужие холодные пальцы. Хан дергается, но не вырывается и только смотрит, тяжело дыша. - Что с тобой, Хани? У того дрожат губы, и он утыкается Минхо в грудь, сжимая пальцами тонкую футболку и шмыгая носом: - Прости, меня уволили, - шепчет он и жмется сильнее. Минхо думает, что он и правда мудак, раз довел до такого этого хрупкого и нежного. Он должен был понять раньше, почувствовать раньше, ведь его, оказывается, так сильно и безнадежно, что болят ребра. Он целует чужие щеки и затаскивает обратно в квартиру, ведя на кухню, чтобы налить горячий чай и быть рядом. Хан цепляется за него, как за что-то эфемерное, будто боится, что Минхо исчезнет и потом будет только пустота и холод. Он утыкается ему в плечо и почти неслышно спрашивает: - Ты надолго? От чужого страха в голосе сводит зубы и в горле встает ком, Минхо тянет его на себя, пряча в своих объятиях и целует в отросшие русые волосы, вдыхая запах клубничного шампуня и каких-то цветов: - Я навсегда. Если позволишь, - и улыбается, когда чувствует ответные крепкие объятия. * Хан выгибается на простынях, царапает ему спину, почти плачет, прося быть ближе, и жмется. Минхо его накрывает собой, обнимает до хруста костей и целует так, как никого другого. Он пересчитывает выступающие ребра и думает, что будет кормить его сам, чтобы больше не было такой худобы, чтобы этот мальчик - его мальчик - улыбался и был счастлив. - Минхо, - скулит Хан, и он ловит оргазм только от одного этого голоса. Они лежат еще пару минут молча и тяжело дыша. В воздухе пахнет сексом и бензином с улицы, а еще яблоками и корицей. И это настолько по-домашнему, что хочется плакать. - Ты правда не уйдешь? - тихо спрашивает Хан, как-то неловко пытаясь погладить Минхо по щеке, но почему-то убирает руку. В его голосе все еще слышится тоска и обреченность, и хочется его встряхнуть и сказать, что хватит. - Правда навсегда? Минхо ловит чужие пальцы и прижимается к ним губами, думая о том, что если бы они встретились в других обстоятельствах, то он бы все равно не смог бы пройти мимо. Не смог бы не думать о том, чтобы быть рядом. Как же он, блять, вообще проебал все эти три года, делая ему так больно? - Правда. Если хочешь. И как хочешь. - Я хочу любить, - Хан утыкается ему в плечо и переплетает их ноги, и хотя Минхо знает, что они потные и грязные, ему почти плевать. Он только прижимает его ближе и дышит в волосы. - И чтобы ты любил в ответ. Это возможно? Минхо хочет сказать, что он будет ему готовить завтраки с горячим кофе, будет гулять за руку под дождем и обязательно найдет обычную работу, где-нибудь в кофейне, чтобы потом таскать домой пирожные, и обязательно притащит трех котов. Что они будут счастливы, что после каждой ссоры, от которых никуда не сбежать, обязательно будет примирение, а по утрам они будут курить тонкие и ментоловые, обнимаясь на балконе и смотря на рассветы. Он хочет сказать ему, что он не знает, что такое любовь, но ему кажется, что рядом с ним - это она. А может даже и больше. Он хочет, чтобы так было всегда и вместе. - Это необходимо, - шепчет он и целует в мягкие губы. И клянется себе, что никогда не отпустит.