в воскресенье светят звезды

У Чанбина за спиной куча воспоминаний, что пахнут кровью и отдаются криками в ушах. Он помнит, как в пятнадцать впервые полез с кулаками на противника, что больше его в три раза, и как потом болели ребра. Как неумолимо звучат слова «у вас три дня», а потом тело матери находят в реке. Ему уже с двадцати почти не страшно от осознания, что все идет по пизде, а ствол за поясом брюк почти всегда не на предохранителе. Он приходит в «Лабиринт» после гребанной работы – у него сбиты костяшки о чужое лицо, саднит бок и хочется трахаться, как пиздец. Феликс в его руках смеется и подмахивает, стонет гортанно и низко, а потом закуривает прямо в постели, выдыхая дым ему в лицо: - Ты прикольный, - говорит он, будто сейчас занимался сексом с другом, а не клиентом. У него взгляд обожравшегося сметаной кота и мелкие синяки по всему телу. Чанбин притягивает его к себе, обводит языком кадык на шее и снова вжимает в простыни. В груди ни разу не теплеет. * Ему говорят – твой брат снова сделал хуйню, - и выставляют счет на почти в пять миллионов вон. Чанбин пиздец как злится, ему хочется уебать всех вокруг, а в первую очередь Санхёна, но он уже когда-то пообещал себе, что всегда будет защищать свою семью. Он закатывает глаза, цыкает от злости и выходит со склада. Торговать наркотой он начал еще в семнадцать, а бить морды в двадцать. Ни то, ни то ему не особо нравится, но зато это позволяет ему оплачивать не его долги, да еще и откладывать на черный день. «На собственные похороны, Бини, беги уже от этого всего, прошу», - смеется всегда Соён и сжимает в теплых сестринских объятиях. Он ей всегда фыркает в ответ, проглатывая отчаянное – я устал, Ёни, так устал, что скоро сам наложу на себя руки и тогда да – только похороны и будут. Он приходит домой – по пути купив дешевого пива и пачку рамена – и садится перед телеком, бездумно смотря в серую стену с солнечными бликами. Ему впервые за двадцать три года так отчаянно хочется тепла – не теплых пальцев сестры или нервных от ломки брата – а нежных, любящих по-другому и до души. Но он точно знает, что в этом мире ему не позволят такое чудо. * Чанбин уже хочет уйти, когда ему говорят, что случилась накладка, и Феликс сегодня не сможет, но видит невероятно красивого и почти нереального, что останавливается и спрашивает. - А это кто? - Это Хёнджин, - администратор улыбается и ненавязчиво ведет к нему. - Он как раз согласился взять Вас вместо Феликса. Чанбин как-то заторможено кивает и почти не дышит. Хёнджин выглядит как картина - настолько он нереальный и точеный, что Чанбин правда теряется и не понимает, может ли он дышать в его сторону, не то, что трогать руками. - Здравствуйте, я... - Ты такой красивый, - внезапно для самого себя выдыхает Чанбин, и Хёнджин замирает на месте и вдруг смущенно улыбается. Внутри что-то трескается, и он будто со стороны видит, как его пальцы тянутся к чужой челке и нежно убирают ее за ухо. - Просто невероятно. Я могу тебя поцеловать? - спрашивает он, почему-то боясь, что ему откажут. Он правда забывает, что он сейчас в борделе и за Хёнджина он заплатил достаточно крупную сумму, и ловит чужие вздохи самой кожей. Он очень хочет прикоснуться, обнять и почувствовать, правда ли такие люди существуют. - К-конечно, - заикаясь отвечает Хёнджин и наклоняется сам, прижимаясь губами и аккуратно кладя руки на плечи. Чанбин вжимает его в себя, на секунду боясь, что сломает и тянет к кровати, потому что ноги уже не держат. У него такое впервые - чтобы как школьник от красивой девочки. Хёнджин в его руках хрупкий, нежный, и его хочется не трахать, а любить. Чтобы он выгибался на простынях, стонал тихо и от удовольствия, а потом улыбался и прижимался к груди. Чанбин раздевает его медленно, прикасаясь губами к нежной коже, и невольно вздрагивает, когда видит синяки. Это так неправильно и больно, что хочется злиться, хотя он ведь сам – раны и сломанные кости. Хёнджин вплетает свои тонкие пальцы в его волосы, дышит надрывисто и часто. Он выглядит так охуенно на молочного цвета простынях, что Чанбин не сдерживается и сдирает с себя рубашку, чтобы - наконец-то - прижаться к нему голой кожей. - Можно? - тихо спрашивает он, приподнимая его бедра и заставляя обнять себя ногами за талию. Он правда готов остановиться, если тот ему скажет. И просто потом будет лежать рядом и любоваться, лишь бы только тот был рядом. - Да, - выдыхает Хёнджин ему в ухо и гортанно стонет, когда Чанбин толкается в него - уже кем-то растянутого и влажного. Он не хочет думать, кто, сколько и как с ним спал. Не хочет думать, было ли ему когда-то лучше, чем сейчас, потому что в эту секунду Хёнджин цепляется за него, тычется слепым котенком в шею и стонет так классно, что заводит еще сильнее. Чанбин толкается в него медленно и осторожно, потому что хочет нежно и ласково, потому что может ловить горячие стоны ртом и гладить выступающие ребра и округлые бедра. Он не успевает выйти из него, кончая внутрь и, извиняясь, целует в висок. - Прости, - шепчет он и прижимает ближе. Хёнджин качает головой и, улыбаясь, целует сам. В его глазах светится что-то теплое и нежное, и Чанбин очень хочет, чтобы оно не исчезло. * Соён заваривает на его кухне чай, наливая туда зачем-то молоко, и садится рядом: - Ты слишком задумчивый, Санхён опять что-то натворил? Чанбин пожимает плечами и закуривает, нервно пожевывая фильтр. Он не знает, что ей сказать. Что внезапно влюбился как школьник в красивого мальчика, который вообще-то даже шлюха и вряд ли запомнил, как его зовут? Что впервые прикасался к чему-то настолько прекрасному, что голова кружится до сих пор? Что теперь не может думать о смерти, потому что хочется думать о Хёнджине? - Все нормально, - говорит он и откидывается на спинку стула. У него вообще-то скоро бой, ему бы потренироваться и размять мышцы, а не сидеть здесь и вспоминать чужие пальцы и улыбку. - Я вижу. Соён смотрит в окно, медленно пьет свой чай и стучит каблуком по ножке стола. Чанбин думает, что он хочет увидеть Хёнджина еще раз. * Хёнджин почему-то пугается его разбитых костяшек, скрипит зубами и пытается их перевязать чистым бинтом. Чанбин не хочет думать, зачем в этой комнате вообще перекись и вата, и почему о его ранах так сильно беспокоятся, когда у самого желтеющие синяки на ребрах и краснота на бедрах. Он думает, что это слишком неправильно – когда его нежно целуют в раскрытую ладонь, а потом начинают раздеваться. - Постой, - Чанбин останавливает Хёнджина, что непонимающе смотрит, и тянет на кровать, прижимая его к себе. – Давай просто полежим, - просит он, чувствуя, как тело в его руках вздрагивает. Тонкие руки несмело обвивают его за плечи, а холодный нос утыкается в шею, когда Чанбин сжимает сильнее руки, почти вплавляя его в себя. Хёнджин дышит ровно, прижимается губами к ключицам и, кажется, улыбается. - Ты невероятный, - шепчет Чанбин ему в волосы и гладит по спине. Он думает, что Хёнджину тут не место, что такие мальчики должны читать книжки в парках и говорить о Моне, а не подставлять свое тело под укусы-удары ненужных ему людей. Он хочет спросить – зачем ты здесь? Зачем делаешь это, неужели нравится, может ли он его спасти? Но он молчит и целует его в висок. - Это ты невероятный, Чанбин, - выдыхает ему в шею Хёнджин и прижимается ближе – хотя, казалось бы, куда еще. – Ты такой единственный, - и в этом всем столько боли и надежды, что Чанбин задыхается. Он прячет его у себя в объятиях, гладит по плечам и отсчитывает минуты до конца их встречи. Он бы хотел обнимать его всю ночь, оберегать от кошмаров – которые несомненно снятся – и целовать по утрам. Но у него денег хватает только на три часа. * У него, кажется, сломаны ребра, но это как бы похуй. Не похуй – стеклянные глаза Санхёна, что лежит рядом, потому что идиот, и добил себя последней дозой. Не похуй – плачущая Соён, что набирает номер скорой и что-то кричит ему. Чанбин пытался – правда пытался – спасти своего непутевого младшего брата, но не смог. Только зря ввязался в бессмысленную драку и сам огреб. У него наверняка все лицо в крови, руки в синяках, да и вообще его проще в гроб, чем в больницу. - Бини… - Я в норме, - шепчет он сестре, сжимая пальцами ее дрожащие руки, и пытается улыбнуться. Выглядит, наверно, так себе, но она только склоняется над ним, слушая чужое дыхание. – Я в норме, прости. Прости, что не успел спасти брата. Прости, что заставил плакать. Прости, что хотел сдохнуть, пока ты так отчаянно боролась за свою семью. Скорая орет на всю улицу, и Чанбин теряет сознание примерно в тот момент, когда его неловко трогают за – оказывается – сломанную руку. * - Я думал, ты больше не придешь, - говорит Хёнджин и трется щекой о его живот. Он сейчас расслабленный и теплый после жаркого секса, и Чанбин тянет его к себе на грудь, чтобы было удобнее целовать и гладить обнаженную кожу. - Я был в больнице. - Все в порядке? – настороженно спрашивает Хёнджин, почти невесомо трогая пальцами старые шрамы и новые порезы. – Тебе не больно? Чанбину больно – но не телу. У него болит что-то внутри от этой заботы и ласки. Почти как будто ему вскрывают только что зажившие раны старым ржавым ножом. У Хёнджина глаза внимательные и обеспокоенные, и Чанбину так хочется, чтобы он смотрел только на него, что зубы сводит. - Почему ты здесь? – тихо спрашивает он, чувствуя, как тонкое тело напрягается в его руках. Да уж, ну не идиот ли? Вряд ли он в борделе просто от скуки. Хёнджин поднимается с его груди и достает из тумбочки пачку сигарет, немного подрагивающими руками поджигает тонкую ментоловую, и тяжело вздыхает. Чанбин уже хочет взять свои слова обратно, лишь бы только он вернулся к нему и дальше улыбался в его шею, но вдруг слышит: - Из-за долгов отца, - Хёнджин весь как-то сжимается и становится еще более хрупким, чем прежде. – Он много пил, играл, и в итоге все зашло так далеко, что пришлось выбирать – или жизнь всей семьи, или деньги все-таки возвращаются. У меня есть, - он стискивает зубы и продолжает, - была сестренка, а владелец «Лабиринта» предложил покрыть долг, который я должен отработать. В итоге я вот тут, а они… они уже на том свете, - Чанбин аккуратно трогает его за плечо и прижимает к себе, целуя за ухом. – Не самая прозаичная история. - А мой отец стал причиной того, что я дерусь за деньги. И мой младший брат скончался от передозировки, оставив мне гигантский долг за наркоту, - он тушит чужую сигарету и целует в губы, пахнущие табаком и клубничной смазкой. – Так что в этой жизни нет ничего прозаичного. Хёнджин поворачивается в его объятиях и сжимает руки на талии. И снова целует, как в последний раз. * Чанбин видит Феликса в кафе, куда обычно заходит, чтобы почувствовать себя обычным человеком, и застывает на месте. Тот смеется радостно и заливисто, прижимаясь к какому-то школьнику, и выглядит как самое что ни на есть правильное. Будто только так и должны заканчиваться истории мальчиков, что продают себя в течение нескольких лет. Феликс невесомо целует в щеку, вплетает пальцы в чужие красные волосы и вроде как что-то требует. Чанбин сжимает зубы и все-таки выходит из кафе, пытаясь успокоиться. Он так хочет этого же для Хёнджина, но что он может ему дать, кроме убитой в хлам квартиры, криков за окном и собственных проблем. А потом он вспоминает чужие синяки и ссадины, усталые глаза и надежду в голосе, когда тот говорит о простых выходных, когда спишь до упора и парках аттракционов. Он ведь не герой - так, просто умеет бить чужие рожи, жрать рамен и выплачивать долги мертвецов. Но может... Может он сможет хотя бы попытаться. * - Что? – хрипло шепчет Хёнджин, смотря на Чанбина непонимающим взглядом. Он весь выглядит до ужаса напряженным, будто сейчас впадет в истерику, но руку из чужих ладоней не выдирает и не посылает нахуй. - Я все равно уже забрал его на себя, так что ничего не изменится, - Чанбин аккуратно - как в тот их первый раз - убирает упавшую прядь темных волос за ухо и нежно гладит по щеке. - Ты можешь даже не уходить со мной. Я помогу снять квартиру, устрою на работу - обычную - в какую-нибудь тихую книжную лавку, или в бар. Только, пожалуйста, пойдем отсюда, - он целует синяки на запястьях, крича внутри от чужой боли, и утыкается в чужие ладони, до одури боясь, что Хёнджин сейчас встанет и исчезнет из его жизни. Что слишком обиделся, что чужая гордость не даст просто принять это все. Чанбин тяжело дышит и молча умоляет, чтобы тот просто сказал ему «пойдем». - У тебя и так долгов много. И я не просил, - тихо шепчет Хёнджин, сжимая до боли свои пальцы, впиваясь ногтями в чужую ладонь. Он не плачет, не злится, но и не улыбается счастливо, просто сидит разбитой куклой на пропахшей сексом кровати и не понимает. - Я всю жизнь выплачиваю долги за мертвого отца, за мертвого брата, за дядю, тетю и мать. У меня из всех живых только Соён, - он поднимает глаза и смотрит прямо на Хёнджина, не отводя взгляда, - и ты. И я до одури боюсь, что однажды я приду сюда, а мне скажут, что тебя больше нет не потому, что ты ушел и начал спокойную жизнь, а лежишь в морге, искалеченный или сдавшийся. Я не могу так, слышишь, не могу, - он прижимается губами к чужому лбу и выдыхает. - Ты же мне под самую кожу. Навсегда и до боли. Хёнджин в его руках дергается и утыкается в шею, обвивая руками плечи и судорожно плача. Чанбин прижимает его к себе - теплого и нежного, и вдыхает запах его волос. - Ты мне тоже. Спасибо. Спасибо, я так тебя... Хёнджин давится словами и жмется сильнее. * Чанбин просыпает от мерзкого звука будильника и швыряет его в стену, поворачиваясь на другой бок и подгребая себе под бок еще спящего Хёнджина. За окном кто-то орет, может даже кого-то убивают, но сейчас - в старой квартире на окраине города - впервые так хорошо и правильно. Чанбин целует его в щеку, проводя языком по шее, облизывает кадык и с удовлетворением слышит чужой стон. - А я думал, что ты не страдаешь кинками, - хрипло смеется со сна Хёнджин и подставляется под горячие губы и настойчивые прикосновения. Он по утрам очень мягкий и поддатливый, раскрывается полностью и улыбается с легким прищуром. Чанбин входит в него аккуратно, стараясь не сделать больно, хотя и понимает, что одной смазки маловато, даже если они и трахались всю ночь напролет. Хёнджин выгибается на простынях, хватаясь одной рукой за бортик кровати, а второй - за самого Чанбина, закусывает от ощущений губу и дрожит всем телом. Он тихо матерится сквозь зубы и ловит медленные - почти тягучие - толчки на полпути. - Быстрее же, ну, - требует он и все-таки кричит, когда Чанбин начинает вбиваться в него сильнее и яростнее. Он кусает Хёнджина в плечи, ключицы, оставляет засосы на шее и облизывает соски, словно говоря и себе, и ему - мой. Навсегда. Только мой. Хёнджин же в ответ царапает чужую спину и кончает ему и себе на кожу. - Я тебя иногда ненавижу, - доверительно шепчет он, целуя где-то под челюстью и переплетая пальцы. - Теперь же надо в душ. Чанбин смеется и смотрит в потолок. Там - в сетке из трещин - висит одинокая лампочка, на кухне старая газовая плита, а в холодильнике дешевое пиво с бутылкой красного сухого. Старая кровать противно скрипит, а из всей техники у него - плазменный телевизор и странный пылесос. Он ни разу не сможет сводить Хёнджина в ресторан, показать ему Венецию или даже рассказать о том, чем отличаются Моне от Мане. Зато он может держать его сейчас в своих объятиях и целовать по утрам, вечерам и ночью. Смотреть с ним нетфликсовские сериалы, поедая замороженную пиццу и говорить, что он самый-самый в его жизни. И любить так, что замирает сердце. - Сходим вместе, - говорит он и улыбается. Хёнджин на его плече шепчет, что кто-то идиот. А потом добавляет, что любимый.