в воскресенье светят звезды

Чан думает, что он делает глупость, но когда это он реально обдумывал все до конца, а потому немного охуевает, когда видит перед собой не тонкого-звонкого, а гребанного альфа-самца в профиль. Он тяжело сглатывает, вдруг понимая, что в комнате становится очень жарко и почему-то тушуется. - Был с мужчиной? - спрашивает его - Уджин, да? - глубоким и до хуя красивым голосом, что Чан внутри скулит как побитая сучка, тут же начиная ненавидеть свою влюбчивость в звучные и чистые. - Или мне быть нежным? - выдыхают Чану прямо на ухо, и он все-таки скулит. Нет, он был и с женщинами, и с мужчинами, и вообще в свои двадцать шесть он что только не перепробовал, но никогда бы не подумал, что из обычного любопытства - как же выглядит самая дорогая шлюха в борделе «Лабиринт» - он увидит это. Уджин вытаскивает его кофту из-за пояса джинс и проводит горячими руками по спине. Чан позорно стонет, выгибаясь в пояснице и прижимаясь своей грудью к чужой. - Не против, если я буду все-таки жадным? - спрашивает он и опрокидывает на кровать, каким-то неуловимым движением избавляя себя и его от кофт. Чан все-таки берет себя в руки и тянет руки к мощной шее, оглаживая большими пальцами кадык и спускаясь пальцами к ключицам. - Я не думал, что увижу, - он теряется в словах и задыхается, когда с него снимают джинсы вместе с бельем и заставляют встать на колени. На мягкой кровати удерживать равновесие сложно, но Уджин держит крепко, целует в губы жадно, и словно уже трахает - одним языком, - такого, - заканчивает свою уже давно потерявшуюся мысль Чан, когда все-таки ему дают вздохнуть после поцелуя. Уджин смеется ему в ухо, прикусывает мочку и шепчет: - А ты ожидал что-то другое? Могу поменяться. - Нет, - Чан хватается за его руки, возвращая их на свою талию, и прижимается ближе, - только посмей. Но Уджин смеет - он тянет его на себя, сажает на собственные колени и щелкает колпачком смазки, и комната тут же наполняется приторным клубничным запахом. Чан был снизу - однажды - и ему не очень понравилось, но его растягивают аккуратно, долго и почти мучительно, что в какой-то момент он начинает почти умолять сделать что-нибудь уже, или он сдохнет. - Будет немного больно, прости, - слышит Чан нежный голос, и вскрикивает от внезапной боли, что почти сразу сменяется удовольствием, проходящим по всему телу. Уджин целует его в щеки, облизывает шею и возвращается к губам, прикусывая губы почти до крови. Чан стонет ему в рот, сжимая в одной руке чужие темные волосы, а другой пытаясь дотянуться до своего члена, что ноет и горит. - Не надо, - горячая рука Уджина проходит по его ребрам, останавливается на животе, а потом опускается ниже. Чан задыхается и кричит в голос, потому что такого у него не было вообще никогда. Чтобы так ярко, жарко и властно. Чтобы потом болящее горло, приятная истома в теле и нежные поцелуи в плечо. - Ты очень громкий, - говорит Уджин и облизывает ушную раковину. Чан чувствует, что его лицо почему-то горит, и с вызовом смотрит в чужие глаза: - А еще я очень выносливый. Уджин усмехается и нависает над ним, почти закрывая его всего от горящей под потолком лампы: - Предлагаю тогда проверить насколько. Чан заторможенно кивает. А потом снова вцепляется в чужие плечи. * Ему возвращают песню, уже в третий раз, и впервые Чан чувствует отчаяние. Он не понимает, что он делает не так, почему вдруг - отказы и проблемы, почему, блять, вдруг хочется выть как побитому щенку. - Надо больше эмоций, Крис, - говорят ему на том конце провода, и сука, это звучит так, будто его закапывают в могилу. - Раньше же было... Раньше было лучше. Раньше было интереснее. Раньше было, Крис, раньше было так, что хотелось орать от каждой строчки. А теперь ты - мой дорогой, Чан - сидишь на облезлом диване в старой квартире, пьешь по пять энергетиков в день, кладя хуй на здоровье, и пытаешься вернуть то, что было. Хан говорит, что ему просто надо отдохнуть. Чан думает, что отдохнет на том свете. * Зачем он возвращается в «Лабиринт» - он не знает. Просто он, наверно, заебался, как пиздец и ему просто хочется... чего-то. Теплых рук, горячих поцелуев, надежды на то, что он просто перестанет думать хоть на пару часов. Уджин смеется ему в затылок и оглаживает шершавыми руками бедра, прижимаясь грудью к его спине: - А говорил, что не придешь. - Не помню такого, - качает головой Чан, откидывая голову ему на плечо и зачем-то целуя в щеку. - Зато помню, что у тебя так себе выдержка. - Ауч, - Уджин фыркает, сжимая пальцы сильнее. - Кажется это надо исправить. Чан стонет громко, почти на надрыве, когда ощущает, как чужой член давит на простату. Уджин опрокидывает его на постель, вжимает лицом в подушку и трахает медленно, почти издеваясь. Тело болезненно ноет, каждое прикосновение отзывается пожаром где-то внутри, а дышать становится все сложнее и сложнее. Чан тянет руку за спину, цепляясь пальцами за чужое бедро, и прижимает Уджина к себе ближе, чувствуя, как ему хочется больше и жарче. Чувствуя, что ему впервые - впервые за последние недели хорошо. - Ну что, я сегодня был лучше? - смеется Уджин, падая рядом на простыни и собственническим движением притягивает Чана к себе на грудь. Он достает из верхнего ящика пачку кента и до хуя красивым движением закуривает. - Это странно. В кино обычно после секса клиент уходит, а шлюха пересчитывает деньги. - Ты хочешь уйти? - спокойно спрашивает Уджин и выдыхает в потолок. Дым почти яркий на фоне белой штукатурки, и Чан почему-то смеется от абсурдности ситуации. Иногда он все-таки пиздец идиот. - Я никогда не пересчитывал деньги, что ты платил. Уджин тушит недокуренную сигарету и целует почти до боли. И почти также сильно сжимает пальцы на ребрах. * Очередная песня выходит «не такой», и Чан почти орет в трубку о том, как он, блять, этому рад. Нет, он ни разу не голодает, деньги у него есть, да и Хан, хоть и выглядит как пиздец, но не против с ним выступать в барах. Но вот только он почти подыхает, когда ему говорят, что то, что он выстрадал бессонными ночами - нахуй никому не нужно. Он со злостью швыряет блокнот с записями и садится прямо на асфальт, откидываясь головой на грязную стену. Это, блять, больно. Чан смотрит в небо, затянутое тучами, и глухо вздыхает. Не всякому фурору длиться вечно - он писал когда-то охуенные вещи, но сейчас его максимум - выступления в барах на пару с Ханом. Может это даже и неплохо, но вот только. Но вот только осознавать такое всегда очень хуево. * Он видит Уджина в баре - красивого и яркого, что почти сбивается с ноты, получая от Хана злобный взгляд. Чан пытается сделать вид, что все в порядке. Но получается не очень. - А ты красиво поешь, - голос Уджина проходит мурашками по спине, а чужие горячие ладони опускаются ему на талию. - Хотя, с чего мне удивляться, - добавляет он интимным шепотом, и Чан закусывает губу. - Что ты здесь?.. - У меня выходной, решил развеяться, - Уджин ведет руками ниже, смеясь от того, как Чан упорно пытается сдержать стон. - И очень удачно зашел. - У меня нет денег. - А я их прошу? - Уджин прижимает его ближе и целует куда-то за ухом. - К тому же, мы можем просто выпить. Я же тебя не заставляю. Чан тяжело выдыхает и откидывается ему на грудь. Ему сложно, потому что он хочет Уджина - до дрожи в коленях и пятен перед глазами, чтобы трахаться до сорванного голоса и вялости во всем теле, чтобы так только с ним и всегда. Чтобы по утрам пахло его сигаретами и поцелуи до спертого дыхания. Но кто он такой, чтобы требовать всего этого. Особенно - от Уджина. - У меня все равно нет денег. Уджин смеется в голос и запускает пальцы ему в волосы. - Тогда заплачу я. Потому что отпускать тебя сейчас я не намерен. И целует влажно и больно. * - Я точно скоро сдамся к херам, - Чан закуривает оставленные Ханом сигареты - тонкие и сладковатые и пялится в потолок. За окном давно ночь, на столе рядом с синтезатором - пустые банки от энергетиков и недоеденная лапша. А в голове пустота. Заказчики хотят от него шедевра, а ему хочется только орать. У него в груди спутанный узел из эмоций, что он никогда не ощущал, и он не знает, что с ними делать. Ему снится Уджин, его руки, глубокий голос, жаркие поцелуи, и черт подери - после первого такого сна, он кончил в трусы, как школьник. Чан выдыхает дым в потолок, сжимая зубы и зажмуривая глаза. Он не понимает себя - ни того, как легко и просто влюбился, ни того, почему так сильно. В его контактах есть номер с простой подписью «уджин» и всего одно сообщение без ответа. Чан не знает, что ему делать, но в сотый раз перечитывает сухое «приходи в пятницу». Он швыряет сигарету в окно и надевает наушники. На сообщение он так и не отвечает. * Чан оставляет одному из администраторов «Лабиринта» флэшку и просит ее отдать Уджину. - Вы же понимаете, что можете... - Если бы я мог, то я бы сделал это еще месяц назад. Пожалуйста, - он нервно кусает губы и выдыхает. - Пожалуйста. Он так и не сдал песню - ту, которую писал последний месяц, ту из-за которой, кажется, доломал себя окончательно, ту, которую отдает сейчас тому, кто скорее всего уже не помнит его. Ему не жаль - ни потерянных денег, ни убитого желудка и печени, ни собственной души. Хан всегда говорил ему, что он - дурак, что не умеет жить наполовину. Что же. Пусть так. Чан выходит на морозный воздух - осень в этом году на удивление холодная, и медленно идет в сторону бара. У него внутри все сжимается отчаянно-больно, почти до криков, а в горле стоит ком. - Ты же поймешь, да? - хочет спросить он пустоту, но молчит, доставая пачку сигарет. Уджин имеет права даже не слушать. И уж тем более - не понимать. * У Хана на лице улыбка и светятся глаза, когда они заканчивают последнюю песню, и он радостно виснет на Чане, говоря, что это было охуенно. А потом срывается в объятия какому-то странному парню, что прижимает его к себе, как нечто ценное. У Чана в голове - эйфория, а во рту привкус недавнего дайкири, что осел липкой сладостью на языке, отчего до ужаса хочется пить и курить. А еще больше - целоваться. И чтобы почти уже незнакомые горячие руки на ребрах, влажные губы на шее и властный голос по позвоночнику. Чтобы снова хотелось всего и сразу. Чан щелкает пальцами, жестами показывая бармену, что ему срочно нужна вода и еще что-нибудь покрепче. А потом чувствует чужие руки на своей талии: - Пойдем отсюда. Чан тяжело сглатывает и кивает. А потом поворачивается и целует Уджина, как в последний раз. * Ему чертовски жарко и тяжело дышать, а перекрутившееся одеяло больно давит на поясницу, но впервые за последние месяцы так охуительно хорошо, что Чан даже не замечает, как с силой жмется ближе и царапает чужую спину. Уджин целует влажно и глубоко, посасывает язык и скребется зубами, пока трахает размашисто и медленно, словно мстя за то, что тот к нему не приходил. Чан покорно принимает все, стонет ему в шею и просит сиплым шепотом, чтобы сильнее и не уходил. Чтобы ближе, глубже и навсегда. Уджин скребет стриженными ногтями по ребрам, проводит подушечками пальцев по ягодицам и сжимает до боли бедра, вжимая в себя сильнее. А потом целует в шею, слизывает пот и утыкается в выпирающую ключицу, кончая и тяжело дыша. - Ебать, - хрипло выдыхает Чан, когда Уджин выходит из него и ложится рядом, почему-то с силой сжимая чужие пальцы. Это ощущается так до боли правильно и нужно, что хочется плакать. - Ты ведь... - Мне вообще-то пришлось реально подраться, чтобы меня выгнали с позором и орами, - вдруг говорит Уджин и тянет его на себя, кусая куда-то под челюстью. - Отдать им квартиру в качестве залога и прождать где-то неделю, чтобы не придти и не вмазать тебе хорошенько, - он сжимает пальцы на чужой спине и выдыхает. - Ты ведь даже не думал, что все работает в обе стороны, да? Чан тяжело сглатывает и молчит. А потом тянется за поцелуем и почти неслышно спрашивает: - Ты же понял? Уджин смеется: - С самого начала, дурак. С самого гребанного начала. И прижимается ближе.