в воскресенье светят звезды

У Феликса есть один секрет. Точнее много и все разных цветов. Одни со вкусом апельсина, а другие - отчаяния. Он не скажет ни зачем он их глотает горстями, ни когда это началось, но слезть с них с каждом днем сложнее, и на самом то деле, ему даже немного страшно. О его дрожащих руках знают Хёнджин и Минхо, и если первый смотрит в упор глазами побитой лани, то второй всегда просто молчит. Феликс не справляется сам, да и не особо хочет, потому что вся его жизнь шла по пизде с самого начала, так зачем что-то делать? Переезд из Австралии был самым настоящим побегом, первая затяжка марихуаной - экспериментом, а первые таблетки - наивной попыткой почувствовать себя лучше. Он ни разу не оправдывает себя, лежа на пропахших потом и спермой простынях, тем, что просто ошибся и оказался здесь - с деньгами, но без смысла жизни, но отчаянно жалеет себя, когда осознает, что ему только и остается - серый потолок с трещинами. Он закрывает глаза и глубоко вдыхает. И ни на что не надеется. * Феликс замирает в дверях, не очень понимая, как в бордель пустили школьника, и даже пытается позвать администратора, когда слышит смущенное: - Мне есть девятнадцать. И меня не заставили. - Я, блять, в этом не уверен, - бурчит под нос Феликс, но все же выдыхает и улыбается своей привычно-изломанной улыбкой, подходя ближе к нему. - И как Вас называть? - Чонин, - смущение на чужом лице проступает красными пятнами, и это так неимоверно мило, что Феликс не выдерживает и гладит чужие красные волосы. Они жесткие и немного суховатые, но такие яркие, что чуть ли не светятся в полумраке. - И можно на «ты»? - Все, что захочешь, - улыбается Феликс и садится ему на колени, прижимаясь губами к щеке, Сонливость от двух бессонных ночей дает о себе знать, но - черт подери - такие красивые мальчики к нему еще ни разу не приходили. - И как захочешь, - добавляет он на ухо и вдруг чувствует, как его подхватывают под бедра и опрокидывают на кровать. - Ой, я... - теряется Чонин, морща нос, и Феликс вдруг чувствует что-то невероятно нежное. Ему хочется смеяться и прижимать этого неловкого к себе, потому что ну нельзя же так. Особенно с таким выражением лица. - Все хорошо, я помогу, - говорит Феликс и тянется снять чужую футболку с героями Марвел. Чонин послушный и тихий, раздевает в ответ дрожащими пальцами и смотрит потерянно-серьезно. Словно боится, что сейчас строгий профессор выйдет из-за угла начнет проверять, правильно ли он все делает. - Не бойся. Ты очень красивый. Чонин замирает. Он почти десять секунд не двигается и вдруг улыбается так солнечно, что у Феликса сердце пропускает удар: - Ты тоже очень красивый, - и наклоняется, целуя неумело, но очень настойчиво. Он по-детски закрывает глаза и не знает куда деть руки, пока Феликс не помогает ему разобраться. Горячие дрожащие пальцы на ребрах ощущаются очень правильно, а когда они спускаются ниже, снимая брюки, то все становится еще лучше. Чонин отрывается, тяжело дыша, и тянется снова, но уже облизывая чужую шею и прикусывая кожу. Феликс давится собственным стоном, когда ощущает тонкие пальцы на своих бедрах, и тихо шепчет на ухо: - Возьми сначала смазку, и не торопись, а то больно будет нам обоим, - и сам тянется к тумбочке, доставая оттуда синий флакон. Смазка пахнет приторным бананом, но Чонин усердно льет ее на свои пальцы, внимательно слушает, и, кажется, будь у него блокнот, кинулся бы записывать. Он медленно вставляет один палец, потом добавляет второй, и Феликс почти смеется от серьезности на чужом лице. А потом почти задыхается, когда пальцы сменяются членом. Чонин - на самом то деле - просто пиздец, потому что так его еще никто не трахал - сильно, горячо и нежно одновременно. Феликс кричит в голос, когда доходит до пика и еле дышит, ощущая, как Чонин кончает внутрь него: - Прости, пожалуйста, прости, я... - Ты охуенен, - выдыхает Феликс, поворачиваясь на бок и целуя до спертого дыхания. Он путает свои пальцы в красных волосах, чувствуя, как его прижимают к себе ближе и затаскивают сверху, с силой сжимая ребра. - Просто, блять, до невозможности. Чонин зачем-то счастливо улыбается. * Хёнджин тихо просит - иди в клинику, у тебя есть же деньги, пожалуйста. - Я не буду, - шепчет ему Феликс, прижимая к себе и целуя в макушку. Хёнджин в его руках теплый и потерянный, он злится и очень напуган, и совершенно не знает, что ему делать. Феликсу почти не больно - только очень-очень холодно, в горле до ужаса сухо, а голова болит, как пиздец. Но все нормально - от этого спасают синие пилюли и много-много мохито. Хёнджин почти плачет, почти умоляет не оставлять его, и почти требует лечиться. - Я помогу тебе, только не сдавайся, - шепчет ему он, и Феликс тихо смеется. Помочь он может себе и сам - лишь бы только было желание. Но его нет. У него в дожди ноет покалеченное колено, а когда-то вправленный позвонок иногда простреливает резкой болью. По вечерам запах кофе приносит призраки прошлого и скулящую тоску в груди. Феликс жил когда-то танцами. А теперь неживет таблетками. Хёнджин что-то бурчит ему в шею, дрожащими пальцами вцепляясь в чужие плечи. Феликс утыкается ему в волосы и думает, что хотел бы сейчас увидеть одного странного мальчика, что зачем-то спускает на него огромные деньги почти каждые две недели. И закрывает глаза. * У него сердце заходится в бешенном стуке, когда Чонин его целует, прижимая к стене и не давая даже вздохнуть. Он почему-то злится на чужие метки на светлой коже и рычит от того, что кто-то трахался с шлюхой. Право слово, это так мило. - Пусти, идиот, - фыркает Феликс, пытаясь вывернуться из чужих объятий, но только чувствует усилившуюся хватку на запястьях. Ему не страшно, нет, но он не понимает. Не понимает нежных губ на шее. Не понимает вдруг ставших трепетными прикосновений. Не понимает тихого «пожалуйста». Феликс хочет спросить - что? Что ему сделать, чтобы Чонин стал обратно веселым и азартным, чтобы снова целовал и уговаривал сходить выпить кофе вне борделя? Что ему надо сделать, чтобы его мальчику не было так больно? Что? То, что между ними происходит на протяжении двух месяцев - непонятно и странно. И почти страшно, потому что Феликс чувствует, как тот отчаянно тянется к нему, а внутри все болит настолько, что не спасает даже белый порошок. Он все еще пытается себя убедить, что не хочет жить. Но почему-то уже не может. Чонин входит медленно, дышит в самые губы и стискивает пальцы на бедре, поднимая чужую ногу выше и слушая громкие стоны. Он что-то пытается сказать, но Феликс тянет его за красные пряди ближе и почти кричит в чужой рот. Чонин ласковый и нежный, требовательный и эгоистичный, и очень-очень теплый, особенно когда целует так, будто видит в Феликсе смысл своей жизни. - Мой. Феликс замирает буквально на секунду, закусывая губу и кончая, и отчаянно пытается осознать, что только что услышал. И не может. Потому что глупые маленькие мальчики не должны говорить красивым шлюхам такое. А ему - тем более. - Забудь, дурачок, - Феликс тянет его на кровать, целуя в ключицы и проходя языком по груди. - Тебе этого нельзя, - но все равно целует благодарно и нежно. Чонин замирает на секунду, а потом отвечает до отчаянного жарко, выдыхая в самое ухо: - Но ты же тоже этого хочешь. Феликс в ответ молчит. * Его дрожащие руки по утрам уж очень заметны, и дозы красных таблеток становятся больше. А потом и дозы синих - для красочных снов. Чтобы сюр и галлюцинации, а не серость будней и чужие руки на коже. Феликс знал, что в какой-то момент все станет очень плохо. Но все равно оказался не готов. Хёнджин сидит с ним по ночам, когда нет клиентов, держит за руку и рассказывает про Чанбина, про то, насколько он хороший и добрый. Про то, что он знает, насколько нереальны сказки, но. Феликс стучит зубами и кутается в одеяло, глушит минералку литрами и надеется, что умрет быстро. Он хочет сказать - только не рассказывай Чонину, как я сдохну, понимая вдруг, что никто про его мальчика ничего не знает. Что никто не никогда не слышал от него ни про задорный смех, ни про тонкие пальцы, ни про красивые глаза. Что так-то он в принципе сдохнет тут от того, что долбоеб, и только потом все узнают, что его, оказывается, кто-то любил. Хотя и не за что. Хёнджин по утрам целует его в лоб. Феликс улыбается, думая, что до покойника ему недалеко. * Они каким-то образом встречаются в кафе, где шумно и пахнет корицей, и Чонин улыбается так ярко и с надеждой, что Феликс сам не понимает, как лезет обнимается, и фыркает от колючести чужого свитера. Он зачем-то требует себе вишневый латте и смеется, когда Чонин бурчит, что кто-то обнаглел. - А ведь говорил, что нельзя. - И все еще буду, - кивает ему Феликс, но чужие пальцы не отпускает, улыбается краешком губ и смотрит прямо в глаза. - Оно тебе не надо, Чони. Ты можешь найти и лучше. - Но для меня ведь только ты, - обиженно бурчит Чонин, стискивая зубы и свой стакан с кофе. Феликс смеется и думает, что зря он это все. Пошел в кафе, встретил своего мальчика, не пил таблетки четыре дня и сжимает сейчас чужие тонкие пальцы. Чонин не должен быть с ним, только не с тем, кто уже на грани смерти, кто изничтожал себя почти два года изнутри, разрушая себя с каждой новой дозой. Не с тем, что решил, что себя жалеть куда удобнее, чем что-то делать. Феликс тянется к нему, чтобы поцеловать, когда понимает, что его трясет от дикого холода, а внутренности скручиваются в узел. Свой хрип он слышит почти через вакуум, а испуганные крики Чонина - ярче всего остального. Тонкие пальцы путаются в его волосах, а громкое (хотя скорее тихое) «не умирай» отдается где-то в висках. - А ведь тебе мама наверняка говорила не связываться с наркоманами, - почти плачет он, понимая, что вообще-то все очень хуево. Он видит темные круги перед глазами, ощущает, как его кости тяжелеют, а дышать становится жарко. Феликс тянется пальцами вперед в отчаянной попытке ухватиться за чужую ладонь. Но натыкается на пустоту. * В стационаре светло, пахнет лекарствами и отбеливателем. Феликс уже на третий месяц теряется в датах, и только приходящие Минхо и Хёнджином напоминают ему, что уже третья среда месяца. Он соглашается на лечение сам не понимая почему. Видимо хоть немного мозгов у него осталось в голове и жалкое желание жить скреблось сильнее, чем казалось. Хотя, казалось бы, он только и делает, что спит, принимает лекарства, сидит в кружочке для долбоебов и смотрит в потолок. Минхо говорит, что все наладится, и Феликс ему почти что верит. Он хочет спросить - а хорошо - это не больно? Это может быть без холода или снедающей изнутри тоски? Это может пахнуть теплом и апельсинами, а не химией и болью? Он хочет спросить - придет ли к нему Чонин. Хоть на секунду. Хоть на один гребанный момент. Минхо говорит, чтобы не делал глупостей. Феликс ему ничего не обещает. * Чонин стоит в холле, весь из себя потерянный и встревоженный, что замирает сердце. В его руках букет каких-то полевых цветов, а волосы почти выбелены. Он нервно покусывает губы, а потом поднимает взгляд и смотрит прямо на Феликса, замирая. У него сегодня последний день в клинике, а потому на нем уже не привычная белая и мешковатая форма, а простые джинсы, водолазка и пальто. В руке большая сумка с вещами, а отросшие волосы чернятся у корней. Чонин не знает куда себя деть и что делать, а потому неловко протягивает цветы, подходя ближе, и говорит: - Привет, - и почти невесомо касается щеки. Феликс молчит. Он рассматривает своего мальчика, хотя, быть может уже не своего, и не может насмотреться. Он за эти почти полгода вырос, а ведь казалось бы. Улыбка чуть потускнела, а взгляд стал взрослее и жестче. Феликс хочет спросить, что с ним, но не знает, имеет ли права. - Я очень... - Ты все такой же красивый, - вдруг выдыхает Феликс и все-таки берет чужие пальцы в свои ладони - они холодные и немного подрагивают. - Если не стал красивее. Чонин судорожно вздыхает и выдирает свою руку. А потом сжимает его в объятиях, прижимая к себе ближе и крепче и плачет ему куда-то в шею: - Прости, пожалуйста, прости, что не приходил. Я правда очень хотел, но мать была против, а потом я с ней разругался и пришлось съезжать из дома, искать работу, квартиру, а ты тут и так... Я не хотел, чтобы ты переживал и из-за меня. А потом ко мне приходил Хёнджин, орал и говорил, что я мудак, и я почти сорвался, но тут проблемы на работе, и... - он делает глубокий вдох, поднимает испуганное лицо и очень тихо спрашивает. - Ты же меня все еще любишь, правда? Феликс замирает на секунду, ошарашенный чужим отчаянием в голосе, и тянет к себе, целуя так, что все мысли пропадают из головы, кроме одной единственной: - Даже и не думай обратное, идиот. И утыкается ему в шею, чувствуя, как все наконец-то хорошо.