Ночь перед увольнением

      Люпин остановился, уже взявшись за ручку двери. Он прикрыл глаза, стараясь ответить как можно быстрее, чтобы не выдать обуявшую с новой силой нерешительность. Было нелепо отказываться от предложения воспользоваться камином, чтобы добраться до кабинета, не рискуя своим видом перепугать случайных встречных раньше запланированного. Было совершенно бестактно злоупотреблять гостеприимством человека, принявшего его отнюдь не безобидную просьбу в совершенно не подходящий для визитов час. И совсем немного хотелось последний раз пройти в тишине коридорами одного из мест, которые ему посчастливилось полюбить за всю жизнь, и которое уже утром придется навсегда покинуть.       Но все мысли разом испарились в окутавшем его уютном запахе дома прямиком из раннего детства, из того времени, когда само его существование еще не было проблемой. Разогретая на солнце краска, скошенная трава за окном и пыльное облако муки, из которой мама вот-вот приготовит выпечку. Запах из самой глубины памяти, когда счастье было само собой разумеющимся и доступным ему без многочисленных оговорок. Он резко обернулся, управляемый скорее рефлексом на неожиданное ощущение, чем законченной мыслью, и даже успел набрать воздуха и открыть рот, но замешкался, вспомнив, что так и не выбрал уйти через дверь или согласиться пройти через камин. — Будешь выговаривать мне за несанкционированное зелье на территории школы? — бросил Снейп, отпивая из тусклой фляжки.       Люпин оцепенел еще больше сбитый с толку и словами и неожиданно непривычным смягчившимся тоном. — В искусстве зельеварения недопустимо редко достаточное внимание уделяется побочным эффектам, — продолжил он, — а при должном любопытстве к некоторым тонкостям приготовления можно не только сделать их употребление безопасным. В отдельных случаях самое интересное заключено именно в последствиях приема. Известная, как я вижу, даже тебе амортенция в первую очередь призвана ослеплять эмоциями, а сильные эмоции никогда не задерживаются надолго. Чем ярче вспышка, тем глубже опустошение после нее. И даже не рассказывай мне о вреде вмешательства в разум, некоторые вещи просто невозможно терпеть бесконечно. Нужно только правильно подобрать пропорцию компонентов, чтобы зелье само сработало как антидот, перетерпеть час или около, и на целый день оказываешься свободен от любых раздражений и восторгов. И от сожалений, — он глотнул еще и недвусмысленным жестом протянул фляжку замявшемуся у двери посетителю.       Люпин сделал шаг обратно к столу в глубине кабинета еще до того, как действительно осознал новое предложение. — Спасибо, — сказал он, принимая нагретую чужой рукой емкость, потому что чувствовал себя должным нарушить наступившее молчание.       Растрескавшиеся губы оцарапала резьба на горлышке, и он неуверенно отпил безвкусную жидкость, немного покалывающую язык. Вопросительно посмотрел на Снейпа, и под короткий ободряющий жест сделал еще глоток.       Он знал о действии приворотного зелья только по учебникам школьных лет и замер, с опасением ожидая помутнения рассудка, которое бы подтвердило успешное начало действия зелья. Когда Снейп подошел, обогнув стол, и забрал из его руки почти опустевшую фляжку, накрывая пальцы своей ладонью, он напряженно следил за его движениями взглядом и не ощущал ровным счетом ничего необычного. Люпин моргнул и еще раз пристально посмотрел на приблизившегося вплотную хозяина кабинета. Он по-прежнему совершенно отчетливо осознавал происходящее, даже зрение, видимо, наконец, подстроилось к свечному освещению подземелья, сделав очертания отчетливее, а краски ярче. Встретившись взглядом со Снейпом, он впервые с момента, когда переступил порог его кабинета этой ночью, нисколько не колебался в том, что должен делать.       Снейп, неотвратимо поглощаемый волной давно знакомой синтезированной эйфории, даже не шелохнулся, когда тот с нехарактерным энтузиазмом впечатался в его губы своими. Он с разливающейся по сознанию и телу теплотой наблюдал, как на расстоянии немногим дальше его кончика носа вокруг плотно зажмуренных глаз разглаживаются складки болезненной гримасы от влажных касаний к свежим ссадинам.  — Могу поручиться, что именно это зелье так не действует, — в небольшой передышке он усмехнулся, не прерывая взгляда, — бессмысленно, знаешь ли, мне пытаться влюбить себя в себя. — Это, Северус, сейчас совершенно не важно, — Люпин с устремленным в пустоту за его спиной взглядом, расплывался в мягкой улыбке, ничуть не вяжущейся с видом изрядно измотанного человека.       Запоздалая мысль, что ему в этом совершенно неоправданном приступе альтруизма стоило сначала выпроводить оборотня в его собственный кабинет и поручить пить зелье там в одиночестве, едва коснулась сознания Снейпа и ретировалась в обжигающем касании чужих ладоней. Он определенно слишком преувеличивал значимость изоляции при его приеме. ***       Лучи раннего летнего рассвета, пробивающиеся сквозь узкие полоски стекла под самым потолком высеченного глубоко в скале кабинета, застали двух мужчин, расположившимся в приземистом продавленном кресле. Охрипшие голоса долго смеявшихся людей звучали негромко, теряясь в многократном отражении от каменных стен.       Один расположился глубоко в кресле, откинувшись на высокую спинку. Мелкие пуговицы на его мантии были расстегнуты до груди, как будто в помещении стояла невыносимая жара. Он рассеянно перебирал отливающие старым металлом в рассветном полусвете серые пряди устроившейся на его плече головы. Он смотрел прямо перед собой словно куда-то в иную реальность, не обрывающуюся захламленной каминной полкой. Он то и дело силился вспомнить сказанное и услышанное минуту назад, но каждый раз неизменно только почти беззвучно смеялся невпопад.       Второй сидел у него на коленях, перекинув ноги через подлокотник, едва ли замечая, как врезается под колени узкая полоска дерева. Он держал в руках объемную чашку, выглядевшую один в один как котел с обломанной ручкой, и после каждой произнесенной фразы вытаскивал из него кусок давно засохшего бисквита, привести который в исходный вид без особого успеха пыталась не одна группа экзаменующихся по зельям. —… ночной воздух полной грудью, — рассказывал он, не прекращая жевать, — я только тогда понял, как весело может быть бежать. Как будто оказался волком, не обращаясь.       Снейп все более явственно чувствовал, как затекают ноги под весом чужого тела. Добровольно одурманенный разум начинал возвращаться к реальности, заполняясь все более отчетливыми обрывками мыслей. Первой окончательно оформилась идея-воспоминание, что среди уютного забытья вот-вот подступит волна ледяной свежести окатывающей разум, наконец очищенный от назойливых переживаний. — Скоро проснется весь замок, тебе еще нужно закончить дела, — вдруг произнес он глухо, многозначительно сделав ударение на последнем слове. Ведомый истончающейся заботой он попытался заглянуть в глаза Люпину, чтобы найти и в них отблеск возвращающегося рассудка.       Люпин, не удержавшись, соскользнул ниже и практически ударился спиной о второй подлокотник. Еще не болезненное, но уже неуместное ощущение твердого дерева под лопатками, заставило его едва заметно дернуться, немного неловко, но еще легко поднимаясь на ноги. — Ты прав, Северус, мне давно нужно идти, — его голос, еще несущий отпечаток недавнего смеха, звучал тише и все более отрешенно. — Мой камин все еще к твоим услугам, — прозвучало за его спиной отчетливо, но без капли ставшего за год привычным презрения.       Подбирая брошенную поперек стола мантию с сохранившимися отпечатками травы и земли, по пути к камину он не обернулся даже мельком к оставшемуся в кресле за его спиной Снейпу. Он был совершенно непоколебимо уверен, что просить того поспособствовать своему скорейшему увольнению было очевидно весьма здравой идеей. Стоило начать складывать вещи прямо сейчас, еще до похода к директору, чтобы не задерживаться дольше требуемого. Единственное, что все-таки беспокоило его в этот момент, затянувшаяся, но еще ноющая рана на ноге.