Хауснома

      Нечто в Греге не давало уничтожить эти листы, в которых свободно плавал некий приятный женский голосок да и вообще некое естество, необыкновенно понимающее его и о чём-то с ним разговаривающее. Ребята из некоего научного центра с названием чёртпоймисколькобукв решились дать ему на время это не исследованное до конца существо, чтобы он, видимо, проанализировал его с позиции лучшего врача той самой больницы той самой страны.       Нога доктора всё так же болела, порой нестерпимейше, а иногда и сверх всяких немыслимых ожиданий, но почему-то теперь он был уверен, что отвлечётся от боли, ведь череда событий с переселяющейся чёрной полужидкостью-полуплазмой из людей в бумагу и обратно, а также при различных чередованиях захватила Хауса. Уже пострадал один мальчик, искавший что-то в лесу, но это пока не всё. Что-то там болтали о кипах грязных бумаг, куда переметнулась невыясненная чертовщина и как она там не прижилась, крича странным, но таким родным для каждого женским голосом. Да разве рассекретят до конца все случаи обращений, чтоб не посеять панику среди населения?       Изучив это нечто инопланетное, учёные немного разобрались и поняли, что двух материй для такой почти бесплотной носительницы достаточно. Что до состояния мальчика, то оно не изменилось, даже немного улучшилось: Хаус, читая отчёт, внимательно изучил строки о частичной ремиссии при ранее обнаруженном раке.       Голубые глаза Хауса направлены на кипу, пока что молчаливую и совсем неподвижную. Открыть этот сдерживающий, по словам исследователей, конверт с бумагой было бы чем-то немыслимым, но когда Грегори не рисковал и не нарушал правила? Ещё раз. КЛАЦ! Клацнуть так могло сердце доктора, если бы оно уже не было замороженным из-за цинизма и нескончаемого потока убеждений в том, что почти все люди вокруг — идиоты. Клацнуть хотелось ещё и каблуком ботинка, который бы был на выздоровевшей ноге. Да много ли чем хотелось клацнуть! Та же ремиссия закралась в гениальность бегущих мыслей Хауса и попахивала уже расчётливой статистической выгодностью: а что, если эта женская и женственная (?) сущность сможет и из него сделать чуть ли не спортсмена? Проблема только в соседстве: мужчина не мог терпеть кого-то постороннего в своей квартире, а тут уж приходится говорить о теле. Возьмёт эта женоплазма и не уйдёт из его жизни ещё! Одной Кадди более чем достаточно! От своего же уплывания в воспоминания об этой упругой заднице Грег усмехнулся, и щетина лишь на миг воображаемо осветилась странно-обыденной весёлостью. Погасла она с первыми же звуками, раздавшимися даже не из коробки, а откуда-то, что можно назвать словом «везде»: из подчёркнуто-серых стен, из полок, из потолка, да и вообще, возможно, из самой головы доктора-гения. — Хорошо же тут плавать, нет никакой грязи, почти чистые бумаги. Сказала бы кому-нибудь спасибо, да никто говорить со мной не хочет нормально. Невольно Хаус подумал, что таким голосом можно было бы бесконечно умиляться и что-то создавать, а не разрушать. Приятный тембр, мелодичность и нескончаемая нежность точно захлестнули бы Грегори, если бы не пробравшаяся колкая мысль о том, что надо поискать в видеопрокате фильм с таким голосом и окончательно расслабиться дома в одиночестве на диване. — И кто же вы будете, о великая макулатурно-человеческая плавательница? — чуть распоясавшись, говорил будто бы в никуда врач. — Все задают эти вопросы, а мне бы самой позадавать что-то. Боже, ну какой одуряющий голос. Поддаться легко, но терпи, Грег. — Ладно, выражаясь метафорами, теперь вы ведёте, женщина на футбольной площадке. Я, конечно, не сексист, но метафорическая ваша футболка просто так не задерётся без ваших рук. А написано на ней... Хм-м-м. Хаус привычно свёл в сторону губы, иронично налаживаясь на почти непринуждённую беседу и стараясь опять добиться своего, как вдруг голос стал нежнее: — Ладно. Я Венома. — Венома? Хм-м-м. Ни о чём не говорит. А мы на игре в бридж год назад не встречались? Звенящий смех обволакивал комнату и заглушал мысли о боли в ноге. Викодин ещё был, но его почему-то не хотелось сейчас принимать, внезапное корыстолюбие и желание сэкономить на таблетках всё ещё упорно держали Хауса, внушая контакт его конечности и этой пока что невидимой целительницы рака. — Вы почти смешной, но при всём желании даже сквозь пространства со своей планеты я бы с вами не поиграла в этот самый бридж. А почему вы со мной сейчас? Вы какой-то учёный? — Можно сказать, что и учёный, только больше всего терпеть не могу сопливые носы и игрушки в ушах. Грегори Хаус, без сомнения, ведущий специалист в своей области в одном из тех мест, куда я добираюсь, хромая, почти каждый день. Мне выпала честь ознакомиться с тем, что вы такое есть и можете ли вы кого-то съесть. Чур, я невкусный. — Замечательно, Грегори, только есть я уже не хочу, да и вряд ли буду. Голос становился более чем родным, он будто разворачивался на всех стадиях понимания и снова становился таким нужным, просто необходимым, паразитически прицепившимся. А ещё... эти странные ощущения к чему-то неприкасаемому. Пора с этим кончать. — А что, все припасы закончились? Или я по техническим параметрам не подхожу? — Нет, вы подходите, но дело в том, что по законам старушки-Вселенной я забираю так же, как и отдаю. Не против, если я выберусь на немного? Венома не была пациенткой Хауса в данный момент, но откуда-то стала просачиваться паршивая и необъяснимая жалость даже к этим звукам отовсюду. Тембр захватывал на супергенном уровне и не думал куда-то ускользать, растворяться из души, казалось бы, бездушного доктора. Это всё так неотвратимо влекло, что даже никак не пропечатывалось на лице Грега, как и бывало у него при самых сильных эмоциях нынче. Наверно, чуть расширялись только зрачки и ещё чуть приоткрывался рот. Но интерес уже торжествовал с кровавым мечом на поле брани. — Что же, выбирайтесь, немного кровожадная леди Венома, калека против вас бессилен. Из кипы бумаг проскальзывала чёрная тень с разных сторон такого на первый взгляд маленького пространства. Сгущаясь и воплощаясь в почти осязаемое хотя бы для глаза, на самом последнем листе перед Грегори показалась она, та самая Венома, но что же это было такое? Змеи. Не сказать, чтоб Грегори, даже будучи маленьким, был от них в восторге, но почему-то вместе с неким очень чувствительным раздражением змеи привносили в сознание ещёнедоктора-подростка нечто сексуализированное. Змеи, противные и изворотливые твари, будто способны были невероятно возбудить, если их можно было бы куда следует поднести. На что же была похожа Венома? А как раз на змею, но только расплывчато, так, как если бы это была змея, отражённая в самой мутной медицинско-геральдической чаше, которая только могла быть. Такая чёрная, блестящая, чешуйчатая. Может, это воспалённое сознание, и Хаус уже подхватил рак мозга, который однажды себе успешно выдумал ради супервикодина? — Вот вы какая. И даже без футболки. Ай-яй, бесстыдница Венома, — только пока и смог проговорить мужчина, всё ещё сидя, подперевшись тростью и откинув болящую ногу. — Вас даже не рассмотреть, не то что осмотреть. — Разного уровня медицинский юмор вклинивался в жизнь этого умного, казалось бы, человека. — Да, согласна. Хорошо хоть вы смотрите без всяких зазрений страхов и паники. Я уже вижу в вас нечто парализующее. Не меня, конечно, но других людей. — Ой, нет, мисс Венома, только не анализ личности. Вы тут сейчас наговорите всякого, а мне дома потом плакать под любимое девчачье шоу с банкой мороженого. — Характерное движение челюстью проскользнуло в докторе: мол, не держите меня семеро: на всех иронии не хватит. — Хорошо, ведущий специалист Грегори. Насмотрелись? Я могу прятаться? — будоражащий тембр убийственного в своей непревзойдённости голоса пленил и пленил. — Да что уж прятаться. Можем поздороваться, если хотите. Я только за руку не любитель: боюсь потных ладоней и инфекции, да и закидываться викодином эффектно надо без бактерий. А вот пальчиком, пожалуй, можно. — Вы уверены? Боюсь, вы уже понаподписывали всяких документов о неразглашениях и ненарушениях, но даже они, в случае чего, не оправдают ваши смелость и риск, — откликнулась в ласковости Венома. — Да ла-а-адно, это Вы моему другу Уилсону такое рассказывайте, он ещё тот зануда. Давайте, будет весело. — И характерный Хаусный кивок головой, подтверждающий всю заманчивость предстоящего торжества. — Ну хорошо, рисковый доктор Хаус, давайте ваш пальчик, — безликий голос, казалось, стал ещё нежнее. Что Хаус почувствовал? Наверно, ничего особенного, кроме незначительного прибавления силы, наверно. Несчастный один процент вмешательства инопланетной Веномы в сознание врача уже подходил к концу, чего в действительности так не хотелось. И что за щемящее змеиное ощущение? Тёплое и приятное, разбавляющее душу килограммами великолепных наноразрядов. Они будто впитываются в костный мозг и нервную систему, отдавая холодком в икрах и мерцая в глазах непрекращающейся порцией бликов. — Ух-х-х, такого даже от моих таблеток не бывает, — поводив плечами и помотав головой, пробормотал Грег. — А я, поверь, много разного перепробовал в университете и больнице в своё время. Что ты такого сделала? — Всего лишь познала тебя хоть немного, Хаус. — Ого, мы уже добрые знакомые после первой ночи вдвоём? — ухмыльнулся мужчина. — Нет, просто хорошо скрываешь отвращение к официозу и условностям, даже при мне. Хочешь, нога перестанет болеть навсегда? Ты же этого так хочешь. — И боль резко пропала. Хаус не удивился, просчитав и поняв всё. Будет ли это только вторая Кадди, или же он нашёл нечто идеальное в своей жизни, он пока не знал. — Спасибо, Венома, ты теперь как бы мой пожизненный запас, великолепная субстанция. Кстати, хорошее слово субстанция. Почему только женское имя не придумали в связи с ним? И надолго это? Вместо необходимейшего ответа сам гениальный врач услышал совсем иное: — Ты нужен мне, Грег. А я тебе. Никаких анализов, поверь. Я просто всё вижу. Даже насчёт змей. — И зачем мне это впускание тебя в жизнь, если не считать ногу? Футболки у тебя нет, а модель ты инопланетная с упругой грудью или нет, я тоже никогда не узнаю. — Всё не так просто, Грег. — Повторение имени зажигало в Хаусе необъяснимое торжество чего-то необходимого. — Я вижу нечто, но смутнее, чем ты меня в бумаге. Настолько рад меня видеть, змею этакую? — неожиданно смешочком оборвала всё звонкая Венома, плавающая опять в макулатуре. Хаус интуитивно глянул вниз и увидел торчащий из неизвестным образом раскрывшейся ширинки известный всему человечеству орган. Не было никакого смущения или стыда: Хаус знал всю подноготную естества человека, а себя, этакого мизантропа по жизни, он всё же от людей отрывать не хотел. Так называемый внешний стержень уже покраснел и просто находился в состоянии пульсации. Видели это учёные или нет, также было неважным. Венома, конечно, могла такое спровоцировать похлеще Кадди, Кэмерон или Стейси, ведь её голосок словно воплощал тембры всех женщин мира, которые ему нравились, нравятся или когда-нибудь будут нравиться хоть немного. — Ты и сама знаешь, из-за чего всё это, мисс инопланетность, ведь успешно, хоть и чуточку, побывала во мне, — невозмутимо и даже не оправдываясь произнёс Грегори. — Отдавая, забирай, помнишь? Настал черёд и тебе побывать во мне, чуточку озабоченный доктор, — только это и услышал он от Веномы, а после наступило нечто. Не сказать, что пах был внутренним центром его мироздания — всё же главным Хаус считал мозг, который и сейчас будто оброс непробиваемой, но такой желанной за все эти месяцы пеленой. Ширинка застегнулась, а лицо, словно в наркотическом припадке, обратилось с вечными вопросами к потолку. В чём оказался его мини-Грег? Казалось, это был миксер, который размолол всю его интимную зону, не причинив ни капли вреда, но это было только начало. После этого возникло настолько непреодолимое желание, что никакими оральными ласками такое невозможно было бы вызвать. Вся детородность оказалась в массе, была частью её и при этом участвовала в каком-то процессе, который было бы сложно назвать началом секса, потому что это было гораздо, нестерпимо, бескрайне лучше. Комната пожухла, наступил мрак, самый мрачный период Хаусовской фаллической истории, где никакие одеяла для актов не создавали такую темноту. Пора с этим кончать, — увлёкся Хаус за урывками мыслей. Кончать. Венома это была или нет, но сверхудовольствие подкралось хитрее и отдалённее, чем эта инопланетная симбиотическая гостья из макулатуры. Накапливаясь, стараясь согнуть Грега пополам, будто от боли, вырываясь из самых глубин, наконец уже готовился выскочить и продукт оргазма. Только куда? Венома? Кто? Что? Где он? Лицо, несмотря ни на что, довольно приглядно ощерилось, и наступил самый мощный из всех историй, описанных в учебниках по сексологии, оргазм. Где же она? — Я поняла всё, милый Грегори. Поспи. Всё выключилось с люминесцентной лампой. Врач очнулся, всё ещё глядя в потолок и не осознавая, сколько времени прошло и почему не всполошились учёные, ведь тут такое было. Так же не убирая взгляда с потолка, Хаус ощупал междуножье, которое было абсолютно сухим, нога не болела, а голова была ясна. Она его отключила. Она. Его. Кому ещё Хаус позволял такое? Вмешательство в почти непогрешимую и саморазрушающуюся жизнь. Нечто произошло. Но окончено ли? Пора вставать. Опустив голову, блаженствующую сколькими-то минутами назад от мегаэкстаза, Грег увидел Её. Не змею, не макулатурную пловчиху и даже не субстанцию. Это была женщина. Без футболок, вообще без какой-либо одежды, прекраснее, чем её собственный голос получасом назад. Хаус никогда таких не видел в своих смотровых, а посмотрел он будь здоров. Теперь надо набросить на неё свой почти неизменный пиджак. — Грег, мутности исчезли для нас обоих. Жаль, что моя одежда не появилась, чтобы тоже исчезнуть, но ты явно не против, верно? Риторический вопрос, Венома, ох какой риторический...