Это новый день. Недопустимо

[Нора]

Пятница

За это утро я три раза решала, что выйду из комнаты исключительно ради ночного дежурства, и столько же раз – что я выше трусливых пряток. Стоило мне все-таки появиться в столовой, как я сразу же напоролась на взгляд Жана. Даже когда мы исчезали из поля зрения друг друга, я все равно чувствовала, что он рядом – и это слишком близко. В напряжении сидя за столом, я разрывалась между попытками как можно естественнее поддерживать беседу с товарищами и желанием перестать притворяться, что со мной все в порядке. В итоге я и моя нервозность сошлись на том, что достаточно просто поесть. Микаса подавала мне пример и так же молча завтракала, погрузившись в свои мысли. При виде нее первым моим порывом было навсегда прекратить наши совместные тренировки. Перспектива каждый день сталкиваться лицом к лицу с ее совершенством казалась чистой воды издевательством. Однако назло желанию сбежать и спрятаться подальше я выбирала прямо противоположное. Вчерашний разговор с Жаном разодрал меня в клочья. Как только он ушел, на меня навалилось такое опустошение, что уши заложило и ноги ослабели. Под руководством капитана Ханджи, появившейся во дворе как из ниоткуда, мне впервые предстояло взять в руки наше новое оружие, а я с трудом понимала, каким образом ее слова складываются в предложения. Этот факт шокировал, и в голове колокольным набатом забилось: «Я веду себя недопустимо». Мысли о недопустимости моих реакций то и дело жалили меня, приводя в чувство. Именно поэтому я пришла на завтрак и именно поэтому собиралась продолжать тренировки с Микасой. Я должна была поступать зрело и ответственно, чтобы обуздать, наконец, свои эмоции. Однако Жан оказался единственным решением, которое я не могла принять с достоинством – а могла только избегать его. Вчера мы обсудили все честно и подробно. Я выяснила горькую правду и поделилась своими не самими возвышенными чувствами. Было ли это тем, чего я на самом деле хотела? Пока Жан не подхватил меня на руки и буквально не впечатал в себя, поселив дрожь в животе и запутав мысли, я бы драматично ответила: «Да». Я зажмурилась и на миг замерла в проходе между столами с грязной посудой в руках. Вероятно, вчера мне все же следовало сдержаться, проявить немного больше воли и оставить при себе жалкие претензии насчет «запасного варианта» и тяги Жана к Микасе. Теперь ничего нельзя было повернуть вспять, и порой это ощущалось как катастрофа. Мы с Жаном никогда не будем вместе и больше не сможем общаться как раньше. Я выставила себя истеричкой и опять все испортила. А был ли у меня когда-либо настоящий, не выдуманный нами обоими шанс? Если бы я вдруг стала такой же незаинтересованной в Жане, как Микаса, он бы начал воспринимать меня по-другому? Как ее?.. Я обрушила посуду на стол, куда она сносилась после окончания приемов пищи. Что за ребяческие, завистливые мысли? Разве сделало бы меня счастливее лицемерие или замалчивание? Уж лучше отрезать палец с гангреной, чем потом ампутировать всю руку или умереть от заражения крови. Я поступила правильно, и бессмысленно было осуждать себя за личный выбор. И как бы сейчас ни было тошно и тяжело, когда-нибудь мы с Жаном обязательно поймем, что я оказала нам обоим услугу. Но есть ли у нас время на это «когда-нибудь»?

***

По пятницам в Легионе разрешались визиты к семье, и моя сегодня навестила меня полным составом. После дневной тренировки я встретилась у пропускного пункта с Мэри, мамой и Софи, и мы отправились гулять по улицам Троста. С каждым новым выходом за пределы штаба мне становилось все проще принимать то, во что превратился город, где шумные торговые ряды размещались по соседству с руинами домов. Наверное, я цепляла бы одно кровавое воспоминание за другим, если бы блуждала здесь в одиночестве. Но я никогда не делала этого одна. Все жертвы и разрушения битвы за Трост случились ради того, чтобы жизнь в нем продолжалась. Доказательством служила Мэри, которая с восторгом указывала мне то на цветы в горшках у кого-то на подоконнике, то на играющих посреди дороги котят, то на красивые безделушки, которые продавали коробейники. На самом деле я надеялась воспрять духом после встречи с семьей. Однако лишь глубже погрязла в себе. Мое болото и не думало меня отпускать. Смысл битвы за Трост было найти проще, чем смысл собственной жизни. В чем он состоял? В счастливом детстве сестры и комфорте больной матери? В спокойном сне человечества? Или, может, в жертвенной любви к Жану? Что должно было двигать меня вперед? К своему ужасу, я не знала ответа. Это означало, что я окончательно себя растворила? Но так было нельзя. Ни один человек не будет со мной вечно, чтобы наделять мое существование смыслом. В конечном счете после любой потери я буду сжигать душу дотла, пока не останется никого, кто смог бы воскресить ее из пепла. Где в этой вечной зависимости от кого-то на самом деле была я? Что я вообще собой представляла? Чего я стоила в отрыве от людей, любить которых, казалось, было моей главной жизненной целью? Как бы сильно эти размышления ни давили на меня, они помогли пережить вечернюю тренировку с Микасой. Ведь вся ее безукоризненность сводилась к одному – одержимости Эреном и его благополучием. Микаса предстала передо мной глубоко несчастной и страдающей девушкой, которая рано или поздно себя погубит. Неужели и я оказалась такой же? Однако, подумав о Жане, я вдруг осознала, что он – как человек – в действительности являлся для меня и Микасы путеводной звездой. Образцом здоровой привязанности, способным как на сильную влюбленность, так и на сохранение своего «я». На него не надо было обижаться. С него надо было брать пример. Да уж, в такого цельного парня невозможно было не влюбиться. Хотя бы из уважения к нему я обязана была взять себя в руки, чтобы сберечь нашу дружбу и не мешать ему в поисках счастья. Оставалось загадкой, как сделать это и не принести себя в жертву. В конце концов Жан никогда не хотел для меня такой участи. Мечась между мелочными и благородными решениями, делать выбор в пользу последних мысленно было намного проще, чем в реальности, где верх постоянно одерживал банальный эгоизм. Почему объектом той самой сильной влюбленности оказалась не я? Как только я вновь встретилась с Жаном вживую, эта мысль тотчас застучала в висках и идиотская жалость к себе завыла в груди. После ужина меня попросили зайти на собрание кураторской группы, которая все еще колдовала над личными делами и отчетами: им зачем-то понадобилось уточнить какие-то сведения обо мне. Я вошла в просторный кабинет, набитый людьми, прямо с порога увидела Жана и оцепенела. – Нора Рутс, да? – сержант Фейт, сидя прямо напротив двери за огромным столом, мазнул по мне утомленным взглядом и принялся перебирать стопку бумажных папок. Я старалась сосредоточиться на нем, на сидящих вокруг него кураторах, в ряды которых затесался и Армин, на пятнах света от настольных ламп на горах документов, – лишь бы не на Жане. – Да, сэр. – Подойди, – махнул рукой сержант, открыв нужную папку. – С этими новобранцами мы совсем упустили из внимания твое дело. Пока ты лежала в госпитале, в армии произошли перестановки и ротации, сама знаешь, и нам пришлось обновлять документацию. Образовались кое-какие пробелы в актуальной информации о тебе. Надо бы навести порядок сейчас, а то потом опять на что-нибудь отвлечемся. На немеющих ногах я двинулась к сержанту, но по факту – и к Жану тоже, ведь он стоял рядом. Я предпочла не смотреть ему в глаза. Жан держал в руках толстую кипу бумаг – видимо, те самые отчеты. С каждым моим шагом он стискивал их все сильнее, пока с хрустом не смял пополам. Мое дыхание участилось, и я вздрогнула, когда сержант Фейт снова обратился ко мне. – Проверь, здесь данные корректны? – он указал пером на строчки на первой странице. У меня преступно долго не получалось вчитаться в них. Какие, черт побери, данные? Я стояла в полуметре от Жана без малейшей возможности сбежать. И в этом было что-то захватывающе мучительное. – Корректны, – наконец выдавила я. – Хорошо. Но почему в графе «Контактное лицо» стоит прочерк? Домашний адрес вообще верный? – Верный. А в «Контактное лицо» мне некого записать. – Не понимаю. У тебя же вроде есть семья. – Все мои родственники недееспособны. Но люди по этому адресу в любом случае разберутся, если придется. Не стоит беспокоиться.  – Что ж, ясно, – он замялся и почесал заросшую щетиной щеку, а я после упоминания семьи смогла собраться и вникнуть в суть того, что от меня хотели.  Опираясь ладонью на столешницу сбоку от сержанта Фейта, я склонилась над папкой, где мы на пару с ним добавляли и убирали информацию обо мне. Внимание периодически соскальзывало на стоявшего с другой стороны от сержанта Жана. Тон его голоса почему-то щекоткой забирался под кожу и вынуждал передергивать плечами, хотя говорил он о скучных бюрократических нюансах с другим офицером. Когда я рискнула мельком посмотреть на Жана, то обнаружила, что его взгляд прикован ко мне. Жар прилил к щекам, и я опустила голову. Мои глаза судорожно запрыгали по строчкам личного дела. Как же нелегко было вновь и вновь напоминать себе, что эти проникающие в душу взгляды – не то, за что я их принимаю. В конце концов после ссоры друзья тоже подолгу смотрят друг на друга в ожидании удачного момента для примирения. – Так, ну что? – сержант Фейт вздохнул и перелистнул страницу. – Осталось последнее и самое интересное для отчетной статистики – количество убитых титанов. В соло и в команде. Тут приложены некоторые рапорты, но их явно меньше, чем должно быть. Давай сверимся. Надеюсь, ты считала? Я выпрямилась, оторопев от его вопроса. Я всегда сражалась с титанами в каком-то полутрансе и шоке на чистом адреналине, поэтому все маневры в воздухе, удары клинками, выстрелы и зубастые пасти слились в памяти в одно сплошное месиво. – В Тросте, кажется, было трое, – осторожно и тихо начала я. – Или двое, потому что я не уверена, умер ли в итоге один из них. И один точно был в команде. С Марко Бодтом. Потом… потом на 57-й вылазке мы убили одного вместе с капитаном Гарци, – я сглотнула ком в горле. Произносить эти имена в качестве сухой статистики было немыслимо. – Во время столкновения с Бронированным было – я точно не помню – пять или шесть. Из ружья с разрывными пулями и пистолета. Насчет соло и команды сказать трудно… – Пять в соло, два в команде, – прочитал сержант Фейт на одном из листов. – Так сказано в рапорте о той вылазке. Итого получаем, если опустить вид оружия, как минимум семь в соло и четыре в команде. Неслабо, Нора. Так и запишем. – Во всех этих схватках мне просто везло, – быстро проговорила я. Это количество казалось чудовищной ошибкой. Я наверняка что-то выдумала, а в рапортах кто-то определенно сбился со счета.  – А кто сказал, что титана можно завалить без везения? – ответил сержант. Сделав размашистую пометку в моем деле, он повернулся на стуле и впервые задержал на мне взгляд. Понимающий, но уставший. – Спасибо тебе, Нора. Можешь идти.  Я помедлила, растерянно кивнула и развернулась к выходу. – Армин, ты тоже свободен, – объявил сержант Фейт. – Мне кажется, мы уже достаточно тебя поэксплуатировали. – Мне было несложно, сэр, – вежливо отозвался тот. – Рад за тебя, но не от всего сердца, – хмыкнул сержант. – Иди. Заодно прогуляешься перед сном в приятной компании Норы. Дверь за нами закрылась, но в последнюю секунду я успела перехватить взгляд Жана. Зачем, вот зачем он на меня так смотрел?.. Мы с Армином плечом к плечу направились по коридору, освещенному теплым светом настенных ламп. – Тебя, значит, тоже привлекли к кураторской работе? – поинтересовалась я, потому что в тишине мое смятение росло как на дрожжах. – На четверть ставки, – пожал плечами Армин. – Даже не знаю, благодарить Жана за это или упрекать. Он прям-таки расхвалил меня своим руководителям. – Слава идет впереди тебя, – моя улыбка вышла слабой и кривой, что Армин, конечно же, заметил. – Все хорошо? – он попытался заглянуть мне в лицо, но я упрямо следила за дорогой. Вечерами штаб был не таким, как днем. Пустым и молчаливым. Складывалось впечатление, что ты, как изгой, бродишь по нему, пока остальные сидят в каких-нибудь тайных комнатах и сообща разгоняют страх. С одной стороны, было грустно осознавать себя оторванным от всех, а с другой – можно было острее почувствовать единение с кем-то поблизости от себя или с самим собой. – Армин, скажи, что тобой движет? – я посмотрела на него в ожидании ответа. Он изумленно приподнял брови, а затем нахмурился. – Ты о моей мечте? – Да. Знаешь, я довольно часто думаю о целях, смыслах, мечтах и всяком таком. – Что ж, – Армин сбавил шаг и отвернулся к окну, за которым темнело осеннее небо. – Я хочу исследовать внешний мир. Путешествовать. Увидеть море. И много чего еще. За стенами столько всего, о чем я и не подозреваю. – И тебя это не пугает? – порывисто спросила я, хотя поначалу собиралась лишь выразить ему свое восхищение – такой у него был красивый план на жизнь. – Неизвестность? Пугает. Но это же моя мечта. Как ее можно всерьез бояться? За нее и умереть нестрашно. По-детски круглое лицо Армина озарилось печальной, но умиротворенной улыбкой, и я поймала себя на мысли, что он, будучи одним из самых юных разведчиков, душой был взрослее многих из нас. Он прекрасно понимал, о чем говорил. – Каково это, – я опять не удержалась от вопроса, – идти в бой с мыслями о море и путешествиях? Армин взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое – может, догадка, а может, отблеск одной из ламп. – Думаю, так же, как и с мыслями о спасении дорогих тебе людей. Я оценила его намек, скривилась и вернулась к прежнему темпу ходьбы, хотя сердце в прежнем темпе уже не билось – его щемило, кололо и швыряло то вверх, то вниз. – Я не хочу положить себя к чьим-то ногам и забыть свою личность, – выпалила я, вспомнив, что мое сердце вело себя точно так же, как сейчас, каждый гребаный раз, когда я думала, что Жану с самого начала не суждено было стать моим. Почему бы сердцу, наконец, не смириться с этим, не угомониться и не перестать портить мне жизнь? – Если тебе нужен был ответ на вопрос, в чем смысл жизни, то могла и не спрашивать у меня, – Армин поравнялся со мной. – Видишь? Ты сама способна себе ответить, и для этого вовсе не надо заимствовать чужую цель. Я, смущенно выдохнув, поджала губы и промолчала. – Чем плох такой смысл? – не унимался Армин. – Помнить, сохранять и развивать свою личность, исследовать свой внутренний мир? – Было бы что сохранять и исследовать, – проворчала я. – Ты на комплимент, что ли, напрашиваешься? – усмехнулся он с какой-то непонятной легкостью, и я вспыхнула. – Что? Нет! Я не… ох, забудь. – Нора, я очень хорошо тебя понимаю и ни в коем случае не высмеиваю. Мне очень это помогло в свое время, так что и ты послушай человека со стороны. Мы только что слышали: одиннадцать титанов. Хочешь сказать, что заурядная личность на это способна? Да ты бы видела, как все в том кабинете на тебя посмотрели, – воскликнул он и указал рукой куда-то в полутьму коридора, откуда мы пришли. Я открыла рот, чтобы возмутиться этой несправедливой цифре и объяснить ему настоящее положение вещей, но Армин не позволил вставить слово. – Ладно, в топку титанов. Поговорим о недееспособных родственниках, которых ты ребенком вывела из Шиганшины, а теперь продолжаешь о них заботиться на службе в разведке. Как тебе такое? У тебя и шанса не было не вырастить внутри личностный стержень. Разве он не заслуживает твоей защиты? Я часто заморгала, продолжая идти вперед по инерции. Армин говорил обо мне как о герое. Местами перегибал по эмоциям и преувеличивал, чтобы воодушевить меня, однако после его слов я задумалась. Вот только совсем не о жертвах и подвигах, которые он имел в виду. Моя семья – словом, делом или мимолетным упоминанием в разговоре – все же помогла мне воспрять духом. Потому что я вспомнила, зачем в принципе пошла в армию. Я искала спасения для себя, я хотела оставить позади прежнее беспросветное существование и найти большой и чистый смысл. Похожий на тот пейзаж, который показал мне со стены Ханнес. Ничего героического, лишь банальный эгоизм. Еще недавно мне было стыдно за него, а сейчас я готова была радостно рассмеяться: оказывается, я всегда руководствовалась собственными интересами. Даже когда до смерти боялась за чью-то жизнь и не щадила из-за этого своего здоровья. Альтруизм – это, по сути, высшая степень эгоизма. Семья, Берта, Жан, я – мы все являлись эгоистами, которые использовали друг друга, но были рады быть использованными в ответ. Так в нашем странном мире и достигалось счастье. – А насчет тебя и Жана, – продолжил Армин так вкрадчиво, будто подслушал мои мысли, – мое субъективное мнение таково: если бы вы оба не были самостоятельными единицами, вы бы никогда друг с другом не сошлись. Мы можем быть неуверенными в себе, напуганными, травмированными или потерянными, но это не лишает нас личности. Не знаю, мне кажется, что люди, которые потеряли себя ради отношений, точно не будут так, как вы, отстаивать друг перед другом свою точку зрения и в открытую говорить о том, что их волнует. Армин развел руками и посмотрел на меня смеющимися голубыми глазами, и я наконец-то смогла широко улыбнуться. Кажется, впервые за несколько дней.

***

Суббота

Ночь окутала штаб Легиона разведки сонной тишиной. Она отличалась от той, в которую мне приходилось вслушиваться раньше, и не вызывала ассоциаций с изолированностью и покинутостью. Наоборот, теперь я ощущала себя неотъемлемой частью чего-то большего, потому что от меня зависела безмятежность этой тишины.  Я сидела на подоконнике, куда попадало меньше всего света от коридорных ламп, в ожидании своих товарищей по дежурной группе. В нее входило десять человек, в том числе две девушки из моей комнаты. Именно они назвали этот коридор местом встречи, откуда дежурные, выслушав отчет предшественников, всегда расходились по отведенным им участкам. Я не утруждала себя лишними подробностями – с кем я была в паре, что конкретно нам нужно было делать, – и просто пришла сюда, согласно указанию. Прижимаясь левым плечом к окну, я пыталась рассмотреть звезды в ясном ночном небе, но отражения и блики на стекле мешали, поэтому пришлось приоткрыть одну из створок. В лицо ударил порыв прохладного, свежего ветра, и я вдохнула его запах полной грудью. Стрекот сверчков в кустах спустя почти неделю стал гораздо скромнее – сегодня за ним можно было различить громкие возгласы прохожих, отмечающих пятницу, за стенами штаба. Я заглянула в подзорную трубу Ханнеса, которую решила непременно брать с собой на дежурства и вылазки. Сквозь нее звезды казались ярче, но по-прежнему оставались очень далекими, напоминая россыпь мелких белых точек. И все равно это было красиво. Мне однозначно следовало почаще поднимать голову. К сожалению, никакие размышления о красоте и самоценности не могли избавить меня от хандры. Хотя я, кажется, отыскала в них силы для нового диалога с Жаном. Перед вылазкой мы кровь из носу должны были все уладить. В очередной раз у нас образовался груз недомолвок, с которым категорически нельзя было отправляться за стены играть в вышибалы со смертью. Кроме того, стоило наметить планы на будущее, чтобы иметь вескую причину вернуться и вместе, как друзья, их воплотить. Судя по поведению Жана, он хотел сохранить нашу доверительную связь. Я с грустью улыбнулась сама себе, покрутив в пальцах подзорную трубу, и прислонилась виском к оконной раме. Я тоже очень хотела сохранить нашу связь. Компромисс – это все-таки не жертва в чью-либо пользу, но получится ли он у меня? Жан вот-вот до конца определится, насколько дорога ему Микаса и кем для него являюсь я, после чего, кроме дружбы, у нас точно ничего не выйдет. Но, пожалуй, так было бы даже проще. – Привет, Нора. Ты рано, – голос Каса раздался неожиданно близко. Несмотря на надетое УПМ, он подошел бесшумно и с правой стороны, поэтому я его не заметила. – Не пугай так, – я прижала ладонь к груди и спрыгнула с подоконника. – Привет. Я жду свою группу. У нас ночное дежурство. А ты что тут делаешь в такое время? Одновременно с тем, как Кас недоуменно нахмурил брови, я поняла, какую ерунду несла. Он, очевидно, оказался здесь потому, что тоже являлся членом моей группы. И я бы знала об этом, если бы заранее ознакомилась со списком дежурных, который затерялся среди моих многочисленных бумажек. Неловко получилось. – Я пришел на ночное дежурство, – пояснил он таким тоном, будто силился понять, в чем заключался подвох. – Мы же с тобой напарники. Забыла? Да уж, Нора, навык построения многоступенчатых причинно-следственных связей и логических цепочек на тему любви, долга и предназначения был бы очень кстати в бытовых вопросах. – Кхм, да, – я ущипнула себя за переносицу. – Прости, Кас, я немного не в себе последние дни. В ответ он тяжело вздохнул. Ох, мне были знакомы подобные вздохи. Кас снова чем-то терзался, и это, похоже, касалось меня. Я настороженно оглядела его: зажатая поза, плотно сомкнутые губы и отведенный в сторону взгляд. Прежде чем я задала закономерный вопрос, Кас опустил плечи и заговорил: – Прости, что расстроил ваши с Жаном планы. Если бы я знал, что офицеры так отреагируют, то не стал бы к ним обращаться. Надо было помалкивать, тогда бы ты не грустила без него на… – Постой-постой-постой, – я покачала головой и выставила вперед ладони, чтобы остановить его. – О чем ты таком говоришь? – О просьбе Жана выйти в мою смену, чтобы сегодня дежурить с тобой, – Кас озадаченно моргнул. Сердце бухнулось в пятки и тут же подскочило к горлу. Мозаика складывалась воедино. Вначале медленно и неохотно, а потом все быстрее и безумнее. Я не могла угнаться за этим процессом – мне требовались время и точка опоры. – Жан хотел выйти в ночь ради меня? Спустя всего пару дней после собственного дежурства?.. – Да, мне тоже показалось, что это чересчур, но я искренне хотел помочь ему. Он был согласен дежурить второй раз за неделю, ведь я не смог подменить его во вторник. Но все пошло наперекосяк, и офицеры не разрешили. Мне ужасно неудобно, Нора.  – А я думала, он обращался к тебе, чтобы повторить дежурство с Микасой, – я как будто говорила сама с собой, прижав пальцы к подбородку. – При чем тут Микаса и я? – непонимающе спросил Кас. Действительно – при чем?.. – Состав групп зафиксирован, они же не зря имеют номера. Мы тринадцатая группа, а Жан и Микаса в десятой. Жан всегда дежурит с ней, а ты – со мной. В этом-то и загвоздка, разве нет? Извини, я чего-то не понимаю? Я уставилась в стену за спиной Каса, и он, кажется, начал всерьез опасаться за мою вменяемость. Значит, Жану не нужно было проворачивать никакие схемы, чтобы оказаться вместе с Микасой? А я тем временем заморочила себя так лихо и основательно, что становилось страшно оглядываться на дело своих рук. Все, о чем поведал Кас, лежало на поверхности, пока я игнорировала факты. – Жан затеял все это, чтобы дежурить со мной, но у него ничего не вышло? – с придыханием переспросила я, вновь посмотрев на Каса. – Да, и он чуть не съел меня из-за этого. А я всего лишь хотел облегчить ему задачу и официально перевестись в десятую группу на его место, – ухмыльнулся Кас, но через секунду поморщился как от дурного воспоминания. – Судя по тому, что ты была не в курсе, я еще и сюрприз его испортил. Извини. Я провела ладонью по лбу и забрала наверх челку. Вот это да. Голова шла кругом из-за хаотично скачущих мыслей, которые не давали прорасти и закрепиться ни одному чувству. Мое главное заключение вчерашнего дня о том, что Жан рвался к Микасе несмотря на график дежурств и здравый смысл, оказалось до смешного ошибочным. Но поверить в него было так легко и так заманчиво. «С чего ты взяла, что знаешь, что я чувствую?» «Я без понятия, что еще тебе сказать. Ты же знаешь все лучше меня». Да ни черта я не знала. Из всех нас всезнающей была только моя тревожность, для которой в аду наверняка уже заготовили отдельный котел.

***

Жан следовал за мной поворот за поворотом. Его обычно теплая ладонь сейчас была прохладной, но крепко обхватывала мою. Дыхание обрывалось и колени дрожали при мысли о его покорности и растерянности, о взлохмаченных волосах и мятой пижаме под форменной круткой… Мое тело реагировало на него раньше, чем я осознавала или разрешала себе какие-либо действия в его сторону. В груди, как заноза, засело чувство, что какие-то ключевые выводы относительно нашей ситуации я так и не успела сделать, да и всех ответов тоже не получила, но волнение затапливало меня до краев, лишая способности анализировать. Зато оно стимулировало составление лаконичных и четких планов на ближайшее будущее. Привести Жана в караулку, заварить ему успокаивающий чай и поговорить обо всем, что придет на ум. Перспектива разговора наедине меня больше не пугала. В караулке действительно никого не оказалось, и, судя по времени, так должно было продолжаться как минимум час. Маленькая коморка с одним окном вмещала в себя все необходимое для комфортного дежурства: схему штаба и часы на стене, печь, рабочую тумбу с чайником, висящую над ней закрытую полку, стол, на котором горела зажженная дежурными масляная лампа, и придвинутую к нему кровать. Она явно была удобнее, чем местный стул, поэтому я усадила Жана на нее и ринулась к чайнику. Молчание, что сопровождало нас по всем коридорам, пришло вслед за нами и сюда. Я спиной чувствовала, что Жан хочет что-то сказать, пока доставала чай с полки, засыпала его в чайник и выискивала чистые кружки. Я не могла взять под контроль подрагивающие пальцы, гадая, почему Жан до сих пор не подобрал нужных слов. «Никто не умеет читать мысли», – напомнила я себе, трижды выдохнула и раскрыла рот, чтобы хоть с чего-то начать, но Жан опередил меня. – Ты что, взяла чай капитана Леви? – он прозвучал настолько ошеломленно, что одним махом разрядил обстановку. – Именно так. А что? – я невозмутимо продолжила свое занятие, не оборачиваясь. Представлять вытянувшееся от удивления лицо Жана было забавнее, чем наблюдать вживую. – Я, конечно, все понимаю, но если это такая месть капитану… – Жан, – я с усмешкой подцепила две дымящиеся кружки и подошла к столу, – за кого ты меня принимаешь? Он сам разрешил заваривать его чай на дежурстве. Звякнув УПМ, я опустилась на стул напротив Жана, который пораженно всматривался в свою кружку. – Сам? – Да, – я улыбнулась. – Честное слово. И, кстати, капитан очень рекомендовал этот чай. Он с травами и успокаивает нервы.  Жан перевел взгляд с кружки на меня и обратно. Моя улыбка растаяла. Он сгорбился на краю кровати так, словно хотел занимать как можно меньше места. Тени от лампы, ложась на его лицо, подчеркивали его изможденный вид. Подобно лунатику, он бродил в одной пижаме по ночному штабу неспроста. К чаю в металлических кружках никто из нас не притронулся. – Бессонница совсем тебя замучила, да? – спросила я аккуратно. – Я так устал от нее. Каждую ночь одно и то же, – Жан вздохнул. – Думаешь, все это время я не спал, потому что занимался отчетами? Если бы. Я занимался отчетами, потому что не спал. Сродни тому, как в печи поднимается хлеб, во мне поднималось сочувствие вместе с воспоминаниями о наших прошлых беседах. Когда Жан приходил ко мне в госпиталь и было невооруженным глазом видно, что его что-то тяготит, но он не хочет говорить. Когда он с настойчивостью допытывался, в порядке ли я. Когда он старался помочь мне и одновременно будто бы сам взывал о помощи. – У этой бессонницы ведь есть причина. Может, расскажешь? – я придвинулась ближе и обхватила горячую кружку ладонями, показывая, что готова слушать. Жан облокотился на стол, снова вздохнул и остановил взгляд на огоньке внутри лампы. – Да. Есть. Ты наверняка разочаруешься, но я уже не тот, что раньше. Сложно остаться прежним, если стал убийцей, – его щека дернулась, и он стиснул кулаки. – Да, я убивал людей. Я сражался с другими солдатами и убивал их клинками, предназначенными для титанов. Мне пришлось, потому что, не сделай я этого, убили бы меня. Всему отряду Леви пришлось. Если бы столичные перестреляли всех нас тогда, власти короля беспрепятственно расправились бы с командором, Эреном и Легионом разведки. Но это не может оправдать меня. Я не могу оправдать себя. Моя ладонь, нагретая кружкой с чаем, накрыла его сжатую в кулак и все еще холодную. Похоже, Жан ожидал неприятия и отторжения с моей стороны, но я не находила в себе и призрачного намека на это. Я предполагала, что революция вряд ли свершилась без единой капли крови, и сейчас не была удивлена. Мне никогда не доводилось убивать человека, но титаны ведь тоже были людьми. Не говоря о том, скольких товарищей я привела в лапы смерти своими неверными решениями. На месте Жана я бы тоже корила себя – это было ни с чем несравнимое потрясение для души. Именно поэтому, будучи на своем месте, я всецело его понимала. Жан несколько мгновений неотрывно смотрел на мою ладонь и вдруг выдернул из-под нее руку, продолжив свой монолог более взбудораженно: – Как убийца может быть замечательным человеком, Нора? Армин как-то раз сказал, что нас уже не назовешь хорошими людьми после того, что мы сделали. Это правда. У всех нас руки по локоть в крови. Кроме тебя. В его взгляде было что-то от отчаяния, и я поняла, что происходит. Кас был прав. Мы молчим о себе и думаем за других, а потом страдаем и виним всех вокруг, но себя – больше всех. Сознание подернулось ощущением дежавю: мы с Жаном уже проходили через это. Через разговор, к которому долго готовились и не знали, как подступиться. Через домыслы друг о друге. Через мой первый шаг навстречу. Только если в тот раз он был трепетным, но решительным, то сейчас он больше походил на возмущенный рывок. – Не надо делать из меня святую, – я выпрямилась на стуле и строго сложила руки перед собой. – Оставь свои ярлыки, наконец, в покое. Жан ошарашенно распахнул глаза, а затем помрачнел и свел брови к переносице, однако я не закончила. – Ты опять решил все за меня, чтобы опять расстроиться, что я веду себя по-своему и не оправдываю твоих ожиданий. Он посмотрел на меня исподлобья. – Надо же, как тебя задели мои предположения, – процедил он. – Не хочешь поинтересоваться, каково было мне выслушивать твои – обо мне? Сердце билось гулко и громко, но все же ровно – время его срыва пока не пришло. Какой бы душераздирающей для меня ни была вчерашняя сцена во дворе, Жан справедливо упрекнул меня в том, что я уже за собой заметила, но еще не признала. – Я обязательно поинтересуюсь, – кивнула я, – но выслушай сначала меня. Думаешь, если бы я тогда была с вами, то поступила бы как-то иначе? Отказалась бы убивать людей, которые были готовы без колебаний всех нас прикончить? Мы заложники обстоятельств, и нашу жизнь очень просто сломать. С той же легкостью, с которой я разбилась о землю на вылазке, я могла бы убить угрожающего моей жизни человека. Так что не надо делать из меня святую, – с нажимом повторила я, выдерживая взгляд Жана, менявшийся с каждым моим словом. В итоге он отвернулся первым. – А скольких нам еще предстоит убить, потому что по-другому нельзя? Как минимум Райнера и Бертольда. И сотни людей в оболочке титанов.  Жан вздрогнул. Любой выходец из 104-го кадетского корпуса задумывался о том, что рано или поздно нам придется ликвидировать бывших товарищей. Начинало мутить при мысли об этом, но куда хуже становилось, стоило представить, какую кровавую засаду они подготовили для нас в Шиганшине. Сомневаться в том, что они обойдутся с нами максимально жестоко, не приходилось. Так почему мы должны были сомневаться в ответном ударе? Я прикрыла глаза: подумаем об этом потом, завтра или послезавтра. Сегодня значение имел лишь Жан. – Ты прав. Ты уже не тот, что раньше. И я тоже. Помнишь, я ведь недавно говорила об этом? Но изменения, по сути, не имеют никакой окраски. Они нейтральны. Мы сами воспринимаем их либо как добро, либо как зло, – я старалась говорить убежденно и мягко, а Жан продолжал смотреть в стену. Моя рука скользнула по столешнице вперед, но дотянуться до него ей не удалось. – Мне жаль, что меня не было рядом, чтобы мы могли пройти через это вместе. Но я всегда буду на твоей стороне. Несмотря ни на что. Голос дрогнул, став сиплым и сдавленным. Слезы жгли небо, нос и глаза, но я не позволяла себе расплакаться. Будущее, прошлое, настоящее утратили свои очертания, оставшись за стенами маленькой караулки. Рядом с близкими людьми обычно так и бывает. Жан медленно повернулся ко мне. Я ожидала увидеть на его лице недоверие или изумление, но точно не то болезненное выражение, с которым он взял мою ладонь в свою. – Я тоже всегда буду на твоей стороне, – он тряхнул головой. – Черт, звучит как беспомощное повторение за тобой, но это правда. Ты столько раз делала выбор в мою пользу, и я буду делать то же самое для тебя. Я хотела высвободить руку из его хватки, но передумала. Получается, я просто-напросто принудила Жана сделать что-то в ответ. Да, он прямо-таки выгрызал возможность дежурить сегодня вместе со мной, но разве это равнялось отсутствию чувств к Микасе? Надо было задать вопрос, докопаться до истины, ведь я так и не научилась читать мысли. Как бы страшно и стыдно ни было. Потому что во мне по-прежнему теплилась надежда, которая жаждала ответов перед своей смертью. – Кажется, пора поинтересоваться, – наступил мой черед избегать его взгляда, – какие из моих предположений насчет… тебя и Микасы были правдивы, а какие – нет. Прости, возможно, вчера я высказывалась грубо, но меня действительно это волнует. Я не хочу быть пятым колесом в телеге. Жан должен был опрокинуть на меня ушат раздражения за то, что я вновь подняла данную тему, но он повел себя предельно спокойно, не изменил позы, тихо выдохнул и погладил большим пальцем костяшки моей ладони. Внутри все покрылось толстой ледяной коркой. Ясно. Он наконец разобрался в себе, поэтому раздражаться ему больше было не за чем. Я знала, так оно и случится. Вот только грудную клетку все равно зажало в тиски. Так, Нора, уйми тревогу и дождись его ответа. – Кое-что оказалось правдиво, – задумчиво ответил Жан, и я в тот же миг провалилась в бездну. – Но не то, что ты себе придумала. Может быть, я не сразу осознаю, что чувствую, но, когда это происходит, я готов признаться сию минуту. В первую очередь – себе. До второй очереди редко доходит, но вот мы здесь. Мне правда нравилась Микаса, но ровно до того момента, пока не появилась ты. Только не думай, что это ты ввела бедного меня в заблуждение своим навязчивым поведением, – припомнив мои недавние слова, он попытался ухмыльнуться. – Просто твое вторжение в мою жизнь совпало с битвой за Трост. С нее стартовали все мои изменения. Ты здесь ни при чем. Жан поглаживал мою ладонь, что, наверное, помогало ему упорядочить мысли. Я же не имела понятия, что поможет мне, так как мозг отказывался работать, а чувств меньше не становилось. Они кипятком бурлили внутри, оставаясь безымянными. – Кажется, я уже говорил тебе, что после Троста мне перестало быть все равно на тебя. Помнишь такое? – он то ли издевался, то ли поймал за хвост небывалую уверенность и увидел себя хозяином положения, но в любом случае я кое-как заставила себя кивнуть. – Что ж, это был верхний слой моего чистосердечного признания. А под ним еще много всего, так что готовься. Ты не стала причиной моих изменений, но ты, безусловно, задала им направление. Теперь большая часть моей жизни сводится к тебе: мои действия, мои мысли, мои мечты и страхи. Я постоянно думаю о тебе, даже когда мне кажется, что я этого не делаю. Хочешь пример? Да пожалуйста. Там как раз есть кое-что о Микасе.  Я не могла понять, чего во мне было больше: ужаса, воодушевления, смущения или растерянности. Это было невыносимо и смахивало на лихорадку, но я бы умерла на месте, если бы Жан решил замолчать. К счастью, ему были не важны ни моя реакция, ни состояние, для того чтобы продолжить. – Перед своим ночным дежурством я пришел на твою тренировку не для того, чтобы захватить с собой Микасу. Я мог назвать это так, да, но на самом деле я хотел увидеть тебя. Трудно объяснить, зачем мне это понадобилось, если в итоге я боялся посмотреть на тебя. Но, знаешь, ты себя просто со стороны не видела. – Я такая страшная? – вырвалось у меня. – Как раз наоборот, – усмехнулся он. Не зря я остерегалась смотреть на него. Стоило поймать мерцающий взгляд светло-карих глаз, как у меня в животе что-то перевернулось и натянулось стальным тросом. По-моему, я умру раньше, чем Жан доведет свою мысль до логической точки. – Кстати, о ночных дежурствах, – он выпустил мою руку, схватился за кружку с остывающим чаем и нервно покрутил ее в пальцах. – При всем твоем и моем уважении к Касу, он идиот. Испортить простой, как репа, план надо было умудриться. Он же тебе сегодня во всем сознался, да? – Вообще-то Кас переживает, – отозвалась я и тоже взялась за кружку, – и о тебе, и о том, что эта история всем нам вышла боком. – Опять ты защищаешь всех, кроме меня, – заявил Жан. – Да как ты… как ты можешь говорить такое?! – задохнулась я, забыв, что нельзя смотреть ему в глаза. – Я только и делаю, что защищаю тебя. – Извини. Я знаю, – мгновенно посерьезневший, он остудил мой пыл. – Просто… да просто мне это чертовски не нравится, вот и все. Видеть, как ты предпочитаешь мне кого-то другого, как в столовой из раза в раз садишься не со мной. – Но когда с тобой сидела Микаса… – Да Эрен тогда фактически прогнал ее с обычного места. Я об этом не просил, учитывая, что она только помешала. Я хлопала ресницами, чуть ли не стекая по спинке стула. Боже, это обсуждение скатилось к уровню какой-то низкопробной семейной ссоры. Жан хмыкнул, видимо, подумав о том же. – Иногда догадки и недосказанность творят страшные вещи, согласись. Когда я спрашивал, не видела ли ты Микасу, которую вызвал командор, последнее, что я хотел услышать – это ответ на свой вопрос. Армин тогда предположил, что Микаса уже наверняка и так в курсе, но я все равно пошел за ней. Ведь, помимо нее, я бы встретил тебя. Но я сдурил и сказал тебе какую-то чушь. Наверно, я хотел так спрятать свои эмоции, но в результате все испоганил, – он запрокинул голову к потолку. Я боялась дать тому облегчению, которое повлекли за собой его слова, разойтись по телу в полную силу. Что если мне все это кажется или я чего-то не понимаю? – В свою защиту скажу, – Жан посмотрел на меня, – что рядом с тобой сохранять трезвость рассудка и говорить честно из раза в раз становится все труднее. А я всегда называл себя честным человеком, так что надо соответствовать, – он прерывисто вздохнул и проговорил: – Я понял, почему не смог сразу ответить на твой вопрос о том, что я сделаю, если Микаса позовет меня за собой. Никогда в жизни мое сердце так не бесновалось, то обливаясь кровью, то выделывая радостные кульбиты, то падая и разбиваясь вдребезги. Я хорошо помнила, как не осмеливалась озвучить тот вопрос, пока не дошла до ручки, и как молчание Жана почти придушило меня. Пожалуй, я до сих пор считала, что его ответ мог бы решить все раз и навсегда. – Банальным «Ничего» я бы не отделался. Ты не поверила бы, – Жан улыбнулся краем губ и поболтал содержимое кружки. – Я должен был признаться не в отсутствии чувств к Микасе, а в наличии чувств к тебе, что оказалось крайне сложно. И не потому, что их нет. Они есть и их… много, – он кратко откашлялся. – В общем, я постараюсь сделать это хотя бы сейчас. Так вот, если речь идет о тебе, то мне наплевать на Микасу, на Эрена, на офицеров, на титанов – на всех. Я… – Жан стукнул кружкой по столу и расплескал свой чай. – Черт, надо ли еще что-то говорить? – Не надо, – поспешно сказала я, и мы оба замерли от неожиданности. За окном раздались голоса и через пару секунд затихли вдали. Это мимо прошли дежурные, патрулирующие периметр штаба. Мы с Жаном словно очнулись и одновременно поднесли кружки к губам. В самый ответственный момент голова опустела. Неужели я и вправду ему не отвечу? Меня начинало потряхивать от перенапряжения. Черт тебя побери, Нора, соберись! Но в голове не умещалось, что Жан… – Ты все-таки ответь хоть что-нибудь, – неловко потупился он, и меня наповал сразило то, что он решил не спускать ничего на тормозах. Его тоже беспокоило мое молчание.  – Тебе не надо больше ничего говорить, – произнесла я еле слышно, – потому что я все поняла. Спасибо тебе. Почему это прозвучало так невразумительно?! Жан помолчал, разглядывая блики света на поверхности чая, кивнул и внезапно поднялся из-за стола. – Кажется, тебе нужно побыть одной и подумать, а я и так достаточно отвлек тебя от работы. Я вскочила на ноги, судорожно выискивая предлог, чтобы задержать Жана. Его действия доходили до меня раньше слов. Но вместе с голосами с улицы в караулку проникли воспоминания о службе и осознание, как невообразимо мало времени у нас осталось до эпохальной вылазки за стены. В третьем часу ночи Жану полагалось спать, а не выяснять отношения со мной. На миг мне стало жутко от мысли, насколько он был не готов к миссии из-за бессонницы. Захотелось тут же выгнать его отсюда, вопреки всем желаниям. Однако вряд ли после этого он бы беззаботно заснул. Я должна была облечь буйство своих чувств в адекватные слова. И, кажется, я их наконец-то нашла. – Ты должен больше отдыхать и высыпаться. Тренировки, работа куратора и все эти переживания отнимают у тебя слишком много сил. Надо беречь себя, – я шагнула к Жану и, с секунду подумав, взяла его за плечи. Он посмотрел на меня сверху вниз как-то потерянно. – Я обещаю, что непременно обо всем подумаю, пока ты будешь спать. Хотя и так понятно, что мы друг друга стоим. Еще неясно, кто из нас – выдумщик, а кто – разрушитель ожиданий, но я готова разбираться в этом вместе с тобой снова и снова. Я улыбнулась, призывая на помощь всю свою робкую радость, приподнялась на мысках и поцеловала его в уголок рта. Затем отступила на два шага назад. Все, теперь он точно мог быть свободен. Я облизнула губы и подняла взгляд на Жана. Его лицо казалось окаменевшим, а поза – неестественно скованной. Холодные, колючие мурашки рассыпались по спине. Я сказала что-то не то. Или все неправильно поняла. Я не расслышала чего-то важного. Я поторопилась и перегнула палку. Иначе зачем ему было смотреть на меня таким взглядом, который резал без ножа? Как будто я его оскорбила или… Жан сорвался с места, в мгновение ока оказался неприлично близко, обхватил меня рукой и притянул к себе. Я не успела опомниться, подумать, вдохнуть, как он поцеловал меня. Если бы Жан не держал меня, я бы рухнула на пол. Не знала, что так бывает, что может быть настолько мало: поцелуев, прикосновений, дыхания. Я беспорядочно гладила его плечи, зарывалась пальцами в его волосы и прижималась к нему всем телом – и все равно было мало. Жан целовал меня как никогда напористо, водил ладонями по моей спине под курткой, периодически сминая в кулаках рубашку, – и все равно было мало. Его губы и язык еще хранили терпкий вкус трав. Я несдержанно застонала сквозь поцелуй и вдруг почувствовала, как пальцы Жана скользнули к моим ребрам и задели грудь. Такого с нами никогда не случалось, и бушующее волнение полилось через край, заставляя меня отпрянуть. Руки Жана сползли обратно на спину и не дали мне отстраниться далеко. Его взгляд был мутным и рассеянным, волосы – безнадежно взъерошенными, лицо – красным, а губы – блестящими и немного припухшими. Я задрожала. Секунду назад мне было мало, а сейчас всего этого оказалось до безобразия много. – Что с тобой? – спросил Жан хриплым, низким голосом. – Я… – я не смогла придумать ответ, потому что почувствовала, как что-то, помимо моей собственной дрожи, неистово бьется в ладонях. Опустив взгляд, я увидела под курткой Жана свои ладони, по-хозяйски расположившиеся на его груди, откуда стремилось вырваться сердце. Кончики пальцев уже залезли в широкий просвет между пуговицами его рубашки и добрались до теплой кожи. Это были те самые пуговицы и та самая рубашка. Я вытаращила глаза, посмотрела на Жана и отпрыгнула от него как от огня. – Прости. – Извини. Мы зачем-то вернулись за стол. Я села на стул, Жан – на кровать. Я пялилась на собственные руки, которые продолжали мелко подрагивать, лежа на столешнице. Эта безудержная пульсация в каждой клеточке тела когда-нибудь прекратится?.. – Если я сделал что-то не так, скажи мне об этом, пожалуйста, – Жан часто брал паузы, чтобы звучать хладнокровно, но его «пожалуйста» свело на нет все эти попытки. Мы посмотрели друг на друга поверх стола, лампы и двух забытых кружек с чаем. Стало очевидно, что мы оба хотели того, что только что произошло. А еще Жан, сам того не ведая, своей беспрецедентной искренностью развеял по ветру мои опасения. С одной маленькой оговоркой. Я встала, и сердце ткнулось в ребра, откликнувшись на тот взгляд, которым наградил меня Жан. Он так цепко следил за моими действиями, будто я могла раствориться в полумраке комнаты в любую минуту. Невозможно было сопротивляться и продолжать гнуть свою привычную тревожную линию, когда он был таким. Поэтому я отстегнула УПМ, отложила его на стул и повернулась к Жану всем корпусом. Мои щеки покраснели, как если бы я полностью обнажилась перед ним. Однако, невзирая ни на что, я смотрела ему прямо в глаза. – Ты все сделал так, – сказала я, удивляясь своему тягучему голосу. – И я надеюсь, что тоже все правильно поняла и ты действительно хочешь поцелуев и объятий со мной… – Правильно, – резко перебил Жан, и я отметила, с какой силой он сжал кулаки на коленях. Удары сердца отсчитывали время принятия решения. Три, два, один. Да было бы что решать. Я преодолела те два метра, что отделяли меня от Жана, и нависла над ним.

[Coyle Girelly - Porno]

Я стояла между его ног и, наклонившись к его лицу, сознательно оттягивала неизбежное. Предвкушение было слишком сладким. Несмотря на то, что никто ни к кому не прикасался, между нами не осталось места для двусмысленности. Жан нетерпеливо выдохнул, и я приподняла уголки губ в улыбке. Подожди, дай насладиться моментом, а то я тебя знаю. Когда промедление превратилось в пытку для нас обоих, я наконец прижалась к его губам. Без лишних раздумий я углубила поцелуй, обвила шею Жана руками, оперлась коленом на кровать сбоку от его бедра и почти навалилась на него. Еще чуть-чуть – и я бы вообще его оседлала, но Жан намертво сцепил руки на моей пояснице, не давая свободно двигаться. Впрочем, меня и так все более чем устраивало. Мы смаковали и растягивали каждое мгновение. Наши губы медленно разъединялись и так же медленно захватывали друг друга снова. Руки лениво исследовали тела, скрытые под одеждой, и не спешили требовать большего. Внизу живота завязался тугой узел, и захотелось стать еще ближе, еще плотнее, еще теснее. Жан оторвался от моих губ, но, вместо того чтобы вновь поцеловать меня, пробормотал: – Я влюблен в тебя. Я вздрогнула и открыла глаза. Он самозабвенно потянулся за очередным поцелуем, вероятно, не обратив никакого внимания на свои слова, но я отклонилась назад. – Повтори, что ты сейчас сказал. В горле пересохло, и даже шепот дался с трудом, но я знала, что Жан меня услышал. Дрожь вернулась и прокатилась волной по телу. Он нахмурился до появления морщинки между бровей и выдохнул прямо мне в рот: – Ты мне очень нравишься. – Нет. Не это, – я несильно прихватила его волосы на затылке. Жан приоткрыл потемневшие глаза. Прежде чем я утонула в них, как в бутылке с алкоголем, и забыла, что о чем-то прошу, он взял мое лицо в ладони и повторил: – Я влюблен в тебя, – когда у меня перехватило дыхание, он улыбнулся. – Все, приказы кончились? – Ага. Вольно, – и я поцеловала его трясущимися губами. Жан с готовностью ответил, распустил мои волосы и растрепал их так, словно давно хотел это сделать. Мы оба получали то, что хотели. Я утратила способность держать себя в руках, меняя характер поцелуя в сторону чего-то более нервного, жадного и отрывистого. Жан только что открытым текстом признался мне в любви! Спустя столько преград и допущений, столько тревог и недопонимания. С губ сорвался восторженный стон, пока я зацеловывала Жана, который не справлялся с таким натиском, не успевал за мной и до боли сжимал мою талию, призывая сбавить обороты. Однако не отстранялся. Как часто я довольствовалась его обтекаемыми фразами и пыталась читать между строк, уверяя себя, что мне достаточно? Как часто из-за этого приходилось додумывать смыслы и рассматривать под лупой намеки, потому что любви всегда чего-то не хватает, ей всегда недостаточно? Как долго я ругала себя за подозрительность, не имея на руках главного козыря? Вместо тысячи слов всего четыре. Неужели я стала объектом той самой сильной влюбленности? Да уж, вчера во дворе следовало спрашивать вовсе не про Микасу. Кто бы знал, что нужно так мало, чтобы расставить по местам так много? Теперь руки, ныряющие под куртку, казались чем-то донельзя естественным, а желание избавиться от нее – необходимым. – Можно ее снять? – захныкала я, дергая лацканы куртки Жана. – А то она мешает. Он без колебаний сбросил ее с плеч и с моей помощью полностью стянул с себя. Губы Жана едва касались моих и не отвлекали меня поцелуями от изучения его тела. Пижама не в состоянии была скрыть ни рельефность мышц, ни раскаленность кожи. Я с упоением провела ладонями по его груди, плечам, шее, спустилась к лопаткам и, крепко обняв его, прильнула вплотную. Сложно было сказать, потеряли ли мы равновесие или это я уронила нас, но спустя секунду мы упали на кровать. Жан, ударившись спиной о жесткий матрас, громко ойкнул мне на ухо. Этот звук настолько не вписывался в мою картину мира, что она в одночасье развалилась. Я пришла в себя и почувствовала жуткое, всепоглощающее смущение. Жану явно было некомфортно: я всем весом придавливала его к матрасу и никак не могла найти под коленями опору, чтобы подняться. – П-прости, – заплетающимся языком проговорила я, неловко ерзая на Жане. Мне почти удалось встать на четвереньки, но он внезапно схватил меня и уложил обратно на себя. – Куда это ты собралась? Жан толкнул меня в сторону, и мы поменялись местами. Я распласталась под ним на кровати. Он упирался локтями в матрас у моей головы и лукаво смотрел на меня. Этот взгляд я неоднократно наблюдала, когда Жан подшучивал надо мной и ждал в ответ бурной реакции. Но мне не приходилось наблюдать его тогда, когда он склонялся ко мне, чтобы запечатлеть поцелуй на шее. Жан обдал горячим дыханием кожу, и я рвано выдохнула, скомкав в кулаках покрывало. – А командир Рутс еще выйдет сегодня? – промурлыкал он. И снова поцеловал меня куда-то в район сонной артерии, затем поднялся выше, к правому уху. Это было мое слабое место, поэтому прикосновения губ Жана ощущались намного острее и… возбуждающе. – Как будто тебе нужны мои приказы, – выговорила я. Он распахнул полы моей крутки – пришла пора и мне ее снять. Я абсолютно не возражала, приподнялась, вытащила руки из рукавов, застряла в манжетах, поддалась минутному раздражению, но вскоре при активном содействии Жана все-таки отбросила куртку на пол. Меня тут же властно поцеловали, вынуждая вновь лечь на спину, так что мне оставалось только подчиниться. Теперь настала его очередь. Его пальцы были повсюду: перебирали мои волосы, гладили плечи, пересчитывали ребра, подлезали под поясницу, сжимали бедра, цеплялись за ремни снаряжения. Он постоянно касался и трогал меня, он накрывал и обволакивал меня собой, и я целиком потерялась в его близости. Поэтому совершенно незаметно одно из множества его ненасытных прикосновений привело к расстегнутой на моей груди пряжке. Я выгнулась в руках Жана. Чтобы вылезти из ремней, конечно, придется повозиться, но это было вполне осуществимо. Мне до искр из глаз хотелось, чтобы он расстегнул каждую из этих чертовых пряжек – одну за другой. Однако самый край сознания щипала тихая, невнятная, но настырная мысль про допустимость и ее грань. – Жан, – промычала я. Губам становилось холодно без его поцелуев. – Да, я знаю, – глухо ответил он. – Нельзя. Я нахмурилась и посмотрела на него. Жан, уткнувшись лбом в мой живот, поглаживал выступающие за тканью пояса косточки моего таза. – Сейчас не время и не место для этого, – пояснил Жан. Я неуверенно кивнула, возвращаясь в реальность. Караулка в разгар ночного дежурства – не самый подходящий вариант, чтобы потерять голову. Жан был прав. И я тоже это понимала. Пару минут – буря в груди уляжется, узел внизу живота ослабнет, а дрожь в руках и ногах утихнет, – и я соберусь с силами. Да. Жан может остаться здесь, чтобы не идти через весь штаб в свою комнату, а я вернусь к… Я вдохнула и забыла выдохнуть. От щиколоток до затылка меня покрыл слой мурашек. Жан целовал мой живот прямо через рубашку. Обжигающее дыхание, мягкие губы и влажные следы, которые ощущались на коже сквозь одежду… Я следила за тем, как он делает это, и мне становилось физически плохо из-за того, что мы не могли сейчас оказаться в каком-нибудь другом месте, где нас никто бы не нашел. Он, не прерываясь, посмотрел на меня так, что я впервые в полной мере поняла смысл фразы «раздеть взглядом». Я прижала ладонь ко рту. Боже. Жан переместился выше. Солнечное сплетение, грудь, ключицы и, наконец, обнаженная кожа у основания моей шеи. Я закусила губу и запустила пальцы в его волосы, поощряя продолжать, но он приблизил свое лицо к моему, и наши взгляды опять встретились. Он был таким красивым, таким притягательным и невероятным. Мое сердце разрывалось на части от нежности. Я обхватила щеки Жана ладонями и, тонко вздохнув, поцеловала его. – Я тоже в тебя влюблена, – прошептала я. Почему-то стало очень тихо, и я подумала, что окончательно оглохла от переизбытка чувств. Но на самом деле это просто Жан задержал дыхание и натурально застыл, не моргая и не двигаясь. Чтобы спустя секунду взорвать тишину и само время. Он со стоном впился в мои губы и почти лег на меня. Его касания становились все более сумбурными, а поцелуи – развязными, то и дело сползающими с губ на подбородок, щеки и линию челюсти. Его серьезность, сдержанность, томность и игривость отправились по известному адресу, и не осталось вообще никакого подтекста – только голые инстинкты и бессознательные порывы. Я готова была разрешить ему все, что угодно, ведь в данный момент никакая ласка не могла опьянить меня сильнее, чем понимание того, что Жан терял последнюю связь с реальностью из-за меня. А потом он толкнулся вперед, и я через брюки почувствовала, как что-то твердое, округлое и горячее упирается между ног. Казалось, у меня вмиг подскочила температура. И кровь загрохотала в ушах. Я втянула в себя воздух, раскрыла глаза и вцепилась в плечи Жана. Он замер, сбивчиво дыша мне в висок, затем зашевелился, приподнялся на вытянутых руках, и я увидела его шокированное, сконфуженное лицо. Он быстро отвел глаза и попытался что-то сказать: – Я не… извини… я… Жан завозился, и я поняла, что он хочет слезть с меня. Я никогда не видела его таким смущенным и испуганным, поэтому, прежде чем он успел совершить несусветную глупость, я обвила его ногами, сама вжала в себя и потерлась об его пах. – Продолжай, – прошипела я и зажмурилась, когда Жан послушался. Сначала он был осторожен, в чем-то сомневаясь, но совсем скоро его движения стали решительными и буквально неукротимыми. Я хваталась за него, подаваясь навстречу. В уголках глаз выступали слезы и приходилось кусать губы почти до крови, чтобы не издавать громких звуков, но невыносимый пульсирующий жар можно было унять только одним способом. Который вскоре перестал работать. Гребаные брюки! Жан, по-видимому, испытывал нечто подобное, потому что сдавил пальцами мои бедра и стал самостоятельно направлять меня, задавая мощный темп. Мы сразу же закрепили его поцелуем, глубоким, страстным и откровенно бесстыдным. Вдруг об стены караулки разбился дребезжащий троекратный звон, и у меня чуть сердце не остановилось. Это настенные часы возвестили, что до конца моего ночного дежурства осталось два часа. Черт, дежурство! Я резво выбралась из-под Жана, спрыгнула с кровати и метнулась к валявшейся на полу куртке. Необъяснимый страх наложился на перевозбуждение, и меня пробрала внутренняя дрожь. Ощущая влагу и странное онемение между ног, я принялась лихорадочно застегивать ремень на груди, как будто, если я этого немедленно не сделаю, то выдам себя с потрохами всему миру. Мы с Жаном чуть не сотворили недопустимое. Губы жгло и покалывало, захотелось поджать их в попытке скрыть все следы. Я пригладила всклоченные волосы и взялась собирать их в хвост, путаясь в прядях.  Только после череды суетливых действий в голову стали потихоньку возвращаться связные мысли. Бояться было нечего: я отлучилась с поста не так уж надолго, нас никто не застукал и, судя по тишине за дверью, никакой чрезвычайной ситуации не произошло. И тут, в караулке, тоже ничего ужасного не случилось. Как раз наоборот. Я отдышалась, обернулась и мгновенно успокоилась. Жан сидел на краю кровати и смотрел на меня с остатками возбуждения и нарастающей растерянностью. Он по-прежнему тяжело дышал и выглядел так помято и беззащитно, что я легко представила, как он заливается краской и тараторит извинения. Поэтому решиться сломать этот барьер еще до его возникновения для меня не составило особого труда. Я подошла к кровати и – на этот раз без каких-либо заминок – поцеловала Жана. Его напряженные плечи расслабились под моими ладонями, и я улыбнулась ему в губы. – Уже почти утро, – сказала я. – Если мы не прервемся, то тебе не удастся поспать. – Поспать? – переспросил Жан, словно за время своей бессонницы забыл, что такое настоящий сон. – Ну да, – я откинула с его лба волосы и пятерней зачесала их назад. – Ложись здесь. Я предупрежу свою группу, чтобы тебя не тревожили. После дежурства вернусь и посижу с тобой. Жан пристально вглядывался в мое лицо и молчал, а потом неожиданно крепко обхватил меня руками. Он устроил голову на моей груди и тихо вздохнул. Я поспешила ответить на это объятие и прижалась щекой к его макушке. По венам разливалось тепло. Я чувствовала себя вымотанной, но безумно довольной. И счастливой. Целомудренные, уютные объятия постепенно перетекли во что-то большее. Руки Жана сомкнулись сильнее, поглаживая мою спину и забираясь под ремни. Его намерения были кристально ясны, и я мягко рассмеялась. – Ну ладно тебе, Жан, – я начала извиваться, чтобы хоть немного отстраниться, но он не позволил, что-то пробурчал, и я опять прыснула. – Жа-ан, у нас будет еще уйма времени, – он не реагировал, и я решила испробовать другой подход, нагнулась к его уху и понизила голос: – Можем вернуться к этому вопросу завтра. Жан оживился и поднял голову с крайне хитрым и заинтригованным видом. – Завтра, значит? А ведь оно уже наступило, – он хотел поцеловать меня, но на полпути остановился. – Кстати, о сегодня-завтра. Что у тебя за договор такой с Отто на сегодня?  Жан рывком притянул меня за пояс ближе к себе и выжидающе посмотрел в глаза снизу вверх. Я изо всех сил сдерживала улыбку. – А ты ревнуешь, что ли? – прищурилась я. – Где-то последние два месяца, – хмыкнул он с притворной задумчивостью. – Спасибо, что вообще заметила. Я залилась смехом и поймала восхищенно-радостный взгляд Жана. На меня никто никогда так не смотрел. Даже он. – Ну и? – напомнил он о своем вопросе и слегка сжал мою талию. – Ты же сам сказал, что я для Отто как кумир. Вот он и жаждет моего мастер-класса по стрельбе, – я пожала плечами. – О, я хочу это увидеть. Как ты надираешь задницу этому заносчивому… – Жан не успел произнести наверняка очень забористое ругательство, потому что я закрыла его рот ладонью. – Обязательно увидишь, но только после того, как поспишь, – отрезала я. – Вот и вы, командир Рутс. С возвращением, – ухмыльнулся Жан, но все же отодвинулся и особо не сопротивлялся, когда я с напускным недовольством выдернула из-под него покрывало. Наверное, он чисто шутки ради улегся в кровать, устроился поудобнее и дал себя укрыть. Однако, пока я надевала УПМ и убирала со стола, Жан так там и оставался, спрятав руки под одеялом, и не сводил с меня глаз. Он молчал, но, оборачиваясь к нему, я читала полыхающий призыв в его взгляде. Боже мой. Черт побери. И я могла бы припомнить еще много богов и чертей, лишь бы они помогли не сгореть от желания кинуться к Жану, наплевав на все. Я повесила его куртку на спинку стула, расправила ворот, провела ладонями по погонам и шумно вздохнула. Неимоверным усилием воли я заставила себя развернуться к выходу. Колени не сгибались, сердце сбивалось с ритма, и меня подмывало посмотреть на Жана. Открыв дверь, я не удержалась. Кто-нибудь, умоляю, дайте мне сил вынести все это. Я проглотила слюну и все-таки шагнула за порог.

***

День обещал быть пасмурным и по-настоящему осенним, потому что утро серым пеплом опускалось на город. Но для меня не было мгновения чудеснее: я возвращаюсь к Жану с дежурства, штаб еще не проснулся, а в коридорах уже светло, но не так, как днем, а по-особенному – как будто вместе с солнцем взошла почти осязаемая надежда. Все члены моей группы отнеслись с пониманием к тому, что я оставила Жана спать в караулке, вместо того чтобы отконвоировать его в спальню. За что я им была от души благодарна. Я на крыльях летела обратно к нему, но у самой двери споткнулась о внезапную мысль: а вдруг он ушел? В этом не было бы ничего криминального, но мне до боли не хотелось войти и увидеть пустую комнату, ведь последние два часа я провела как на иголках. Но он был здесь. Ждал ли он меня или просто настолько крепко уснул, было не так уж важно. Кроткий утренний свет сочился из окна, и Жан, который во сне сгреб в охапку одеяло и зарылся в него носом, выглядел очень юным и трогательным. Я погасила лампу на столе и подошла ближе к кровати. Какая армия, какие титаны? Этот мальчик был рожден, чтобы рисовать рассветы с натуры и не знать, что такое война. Но если бы не армия и не титаны, мы бы никогда с ним не встретились, даже живя в одном городе и гуляя по одним улицам. Если бы меня в данную конкретную минуту спросили, предпочла бы я, чтобы моя жизнь сложилась кардинально иначе, я бы не смогла с ходу ответить. Не потому, что без Жана мне было бы хуже, а потому, что с ним мне было хорошо. Наверняка друг без друга мы бы прекрасно существовали, но история не знает других событий, кроме тех, которые в итоге произошли. И в той ветке истории, что досталась нам, без любви было бы совсем печально. Будить его не поднималась рука, и я решила посидеть за столом и подождать какое-то время, но не успела отойти, как Жан открыл глаза и покосился на меня. Я дернулась и почувствовала себя пойманной на месте преступления. – Все нормально? – Жан перевернулся на спину и потер глаза. – Ты очень мило спишь, – брякнула я, прежде чем подумать. Жан с фирменной ухмылкой, которая на его заспанном лице смотрелась весьма непривычно, но все равно очаровательно, не остался в долгу и сообщил: – А у тебя на носу очень милые веснушки. Я нахмурилась и невольно коснулась носа. – Да их же мало и почти не видно. – А я видел. Жан посмотрел на меня так, что я разом обо всем забыла. Он подтянулся, сел и похлопал рукой по освободившемуся участку матраса. Меня не нужно было уговаривать, и я опустилась рядом. Закинув одно колено на кровать и склонив голову к плечу, я беззастенчиво любовалась Жаном. – Который час? – он улыбнулся и сцедил в кулак зевок. – Шесть утра, – я заразилась от него и тоже зевнула, прикрыв рот ладонью. На самом-то деле я дико устала. – Тебе надо идти отсыпаться, – сказал Жан со всей серьезностью. – И мне пора к себе, а то я вконец обнаглел. Он собрался откинуть одеяло и встать, но я не сдвинулась с места. Вместо этого я внимательно изучала черты его лица, потому что меня осенило: я смотрю на него так же, как смотрела вчера или месяц назад, но при этом в деталях, мимолетных и по отдельности незначительных, столько всего поменялось. Возник будто бы другой мир, и мы вышли на принципиально новый уровень близости. – Все нормально? – спросил Жан снова, но уже не таким будничным и умиротворенным тоном, как раньше. – Похоже, ночные дежурства плохо на нас влияют, – протянула я. – Сегодня мы с тобой прямо-таки прошли по лезвию ножа. Жан придвинулся ко мне с озабоченным и вдумчивым выражением на лице, но, увидев, что я улыбаюсь, догадался, что никакого философского самоедства в моем исполнении не последует, и взбодрился. – Было просто недопустимо не воспользоваться такой возможностью, – усмехнулся он. – Это точно. Список недопустимых на нашей службе вещей можно составлять часами. Недопустимо поддаваться тревожности, быть недостаточно осознанным и молчать, если есть что сказать. Недопустимо испытывать неуверенность, впадать в отчаяние и ставить личное выше долга. И уж тем более недопустимо ревновать и искать близости, когда смерть в любой момент может все уничтожить. Вот только право выбора всегда остается за нами. И недопустимо его отбирать. Какую кошмарную ошибку я бы совершила, если бы не сделала выбор в пользу Жана. Но он подметил верно: я много раз, методично и упорно, выбирала его. Забавно, что наша сегодняшняя встреча выстроилась по всем канонам того разговора в госпитале двухмесячной давности – только оказалась выжатой на максимум. Те же домыслы, страхи и сомнения, те же откровения, объятия и поцелуи в ответ на них – но гораздо взрослее, смелее и глубже. Поэтому свой однозначный выбор в пользу Жана я сегодня тоже повторила. Жан обвел меня ласковым взглядом, убрал случайную прядь челки с моей брови и заправил за ухо пару волосков, успевших выбиться из хвоста. – Не стриги больше волосы. Они очень красивые. – Спасибо, – я с улыбкой опустила глаза. К комплиментам Жана невозможно было привыкнуть: они обескураживали и обезоруживали меня. Он выделял какие-то простейшие мелочи, о которых я никогда не задумывалась, и превращал их в то, что я теперь буду в первую очередь видеть в зеркале. Он положил ладонь на мою правую щеку, без слов прося взглянуть на него, и огладил большим пальцем шрам. – Ты вся очень красивая, – произнес Жан и едва заметно зарделся, а я, услышав это, потеряла дыхание. – Я тебя нарисую. Я буду много и часто тебя рисовать. Он подался вперед, и я почувствовала его дыхание на своих губах. – Звучит как отличный план на будущее, – я прикрыла глаза в томительном ожидании поцелуя. – Полностью согласен. Когда Жан поцеловал меня, я подумала о том, что завтра действительно уже наступило.