Это новый день. Недопустимо

[Жан]

Четверг

Я остановился и привалился к стене в одном из безлюдных коридоров, когда понял, что ушел достаточно далеко от внутреннего двора. Постепенно все вставало на свои места, и от этой перестановки у меня кружилась голова. Во мне разочаровались раньше, чем я успел сознаться в убийствах людей и пожаловаться на свои многочисленные страхи. Это определенно заслуживало победы в конкурсе иронично облажавшихся. Мне ни разу в жизни не было так тошно из-за того, что я фактически получил от ворот поворот. Мне никогда из-за равнодушия Микасы не было так больно. Точно. Вот оно. Микаса. Выходит, все всегда сводилось к ней? Если напрячь память, то действительно можно было обнаружить, что Нора начинала вести себя странно именно в обществе Микасы. В столовой, на тренировке, во время случайной встречи где-нибудь в штабе. Ее поведение могло бы быть забавным и нелепым – и какое-то время назад я так и думал, – если бы у нас только что не состоялся напряженный разговор. Перед глазами по-прежнему стояла Нора, уставшая, но не от уборки, готовая расплакаться, подавленная и вымучивающая улыбку. «Я знаю, что мне никогда не дотянуться до ее уровня и никогда с ней не сравниться». Нора не просто ревновала меня – она была убеждена, что я предпочту ей Микасу, если выпадет шанс. Окончательно происходящее перестало казаться мне забавным и нелепым, после того как в голове возник вопрос: «А мог ли я на самом деле так поступить?». Ведь я промолчал, когда Нора напрямую спросила меня об этом. Все мои сильные эмоции разорвались, как картечь, и выгорели еще во дворе. Осталось лишь звенящее опустошение, посреди которого проступали давно и глубоко впившиеся в сознание мысли. Ничем не прикрытые, ничем не заглушенные. Я со вздохом потер пальцами глаза, опираясь на стену. Пора было наконец согласиться с тем, что Нора зрела в корень: я не анализировал ничего, касающегося Микасы. Да и когда я должен был делать это, если с каждым новым днем все больше моих мыслей занимала Нора, не говоря уже о событиях в королевстве? Однако что являлось истинной причиной такой зацикленности? Что если я исказил свое восприятие и подменил Микасу Норой? Это было так тяжело: признаваться себе, что люди были правы – даже Эрен, – а я оказался гораздо менее честным, чем привык о себе думать. Эрена я не выносил с момента нашего знакомства. Его максимализм и импульсивность раздражали до зубовного скрежета. Но тон нашим отношениям задала моя ревность. Тогда, в наш первый день в училище, Микаса удостоила меня лишь безразличным взглядом и одним-единственным словом. Зато за Эреном она ходила хвостиком, заглядывала ему в рот и готова была все положить на его алтарь. Мне оставалось о таком только мечтать. И в конце концов я получил это, но вовсе не от Микасы. Нора тянулась ко мне с поразительным упорством. Сначала из чувства долга, потом из привязанности, которая быстро сменилась дружескими, а затем и… романтическими симпатиями. В итоге Нора докатилась до того, что рисковала своей жизнью ради меня, бросалась вслед за мной в бой и не заботилась о себе. Прямо как Микаса, если на кону стояла жизнь Эрена. Твою мать. Как бы он меня ни бесил, чем я был лучше него? Я был еще хуже. Во всяком случае, он не давал Микасе ложных надежд. Я же ответил Норе взаимностью. Я упал в эти чувства и ее утащил за собой. Ведь это я поцеловал ее первым, будучи в трезвом уме и твердой памяти. Я подарил ей цветы. Я шептал ей о своем первобытном страхе потерять ее. Я выпрашивал себе место в ее жизни, сродни тому, что когда-то отводилось Берте. Нора всегда была первее, смелее и честнее меня. А я вполне мог подменить дружбу любовью, чтобы почувствовать себя в шкуре Эрена и не думать о Микасе. Как хорошо, что в этом безликом коридоре, вдали от дневного света, я находился один и никто меня не видел. Я сполз по стене и сел на каменный пол, шаркнув по нему подошвами сапог. Держаться на ногах, когда я был себе настолько противен, не было никаких сил. Понятно, почему в последнее время я заводился с пол-оборота. Никому бы не понравилось из раза в раз оказываться поблизости от зловонной кучи своих низменных, мерзких чувств. Я – малодушный, трусливый, беспринципный кусок дерьма. К тому же убийца. Единственное мое сомнительное человеческое качество – филигранное умение оставаться честным ровно наполовину. Я выставлял напоказ одно и старательно избегал другого, прикрываясь аналогом. Я называл Нору «женской версией Марко», довольный собой за прямоту, и в то же самое время незаметно вешал на нее еще один ярлык на замену: «Ради меня ведет себя как Микаса». При этом Нора, что бы она о себе ни думала, никогда не затыкала мной какие-то дыры и призывала меня оставаться собой – ради нее. Твою мать. Черт возьми. Я просто не заслуживал ее. Я не заслуживал, чтобы она ревновала меня, обнимала меня, улыбалась мне, плакала из-за меня. Шла на смерть ради меня. Как Нора могла считать меня замечательным человеком? А как у Марко в свое время язык поворачивался говорить обо мне что-то хорошее? Вряд ли теперь бы у него нашлось хоть одно доброе слово. Я никогда не испытывал ничего подобного. Я бесконечно мог злиться на себя, мог обвинять и костерить на чем свет стоит. Но сейчас, сидя на холодном полу, зарывшись пальцами в волосы, я себя презирал. Это чувство стало только острее, когда я услышал в конце коридора чьи-то шаги и быстро встал, чтобы скрыться. Даже в своем падении – буквальном и фигуральном – я не в состоянии был оставаться честным до конца. После неизвестно какого по счету поворота на моем бесцельном маршруте я наткнулся на распахнутую посреди коридора дверь. Широкая рыжая полоса света из нее падала поперек дороги, и я затормозил. Следовало развернуться и пойти в обход, но что-либо решить мне не позволил оглушительный грохот, с которым из-за двери на пол коридора вывалилось неприличное количество швабр, граблей, ведер и щеток. За шумом почти не было слышно ругательств того, кто это разронял, но я все равно узнал и его, и саму дверь. Это Эрен зачем-то влез в подсобку и в два счета уничтожил результат целого дня труда Норы в рамках инвентаризации. Не успев моргнуть глазом, я подлетел к подсобке и схватился за косяк дверного проема. На меня тут же удивленно воззрились Эрен и Микаса с метлами в руках. – Какого черта вы устроили? – я окинул обоих взглядом. Присутствие Микасы нисколько не умерило моего возмущения. – Нора только вчера тут разобралась и навела порядок. А вы не в состоянии поставить все так, как было поставлено до вас? Они переглянулись с хмурыми лицами. Пол подсобки тоже был завален инвентарем и инструментами, высыпавшимися из опрокинутых с полок ящиков. Я в раздражении нахмурился и посмотрел на Эрена, который недовольно засопел, привлекая мое внимание. – Попробуй сам, раз такой умный, – он сделал несколько грозных шагов мне навстречу. – Только порядок никогда не был твоей сильной стороной. Даже постель за тебя приходилось перестилать. Эрен задрал подбородок, с пренебрежением глядя мне в глаза. Надо же, «всеобщая надежда» демонстрировала настоящие чудеса оживленности. – Отойди, – я несильно, но твердо отпихнул его и вошел в подсобку, освещенную единственной масляной лампой, которая стояла на одной из полок. Втроем мы молча принялись за работу. Скрепя сердце я мысленно поблагодарил их за то, что им было плевать на мое состояние. Я не нравился им, и за этой антипатией у меня легко получалось прятать лишнее. Мы делали одно дело – ни больше, ни меньше. Никаких комментариев, никаких вопросов, никаких изучающих взглядов. Эрен подавал мне то, что его стараниями оказалось в коридоре, и я, ориентируясь по подробной описи Норы, которую она оставила здесь, находил для всего нужные места. Правда, сперва я на секунду завис, разглядывая ее почерк. Кажется, я никогда его раньше не видел, и что-то дернулось в груди. Маленькие, узкие, наклоненные вправо буквы и стройные строчки. Я поймал себя на том, насколько безоговорочно следую каждому написанному ей слову: если бы там было сказано сложить из швабр костер во дворе и поджечь, я бы это сделал. Когда мы закончили с описью, Эрен бодро занялся самостоятельным заполнением полок, и меня посетила вероломная мысль: может, я ошибаюсь на его счет? В конце концов именно так считала Нора. Я поджал губы, опустился на корточки и начал собирать в ящик рассыпанные по полу гвозди. Их, наверное, здесь было не меньше тысячи. Микаса занималась тем же, закидывая их во второй ящик, но быстро закончила, поднялась и подхватила его, чтобы убрать. На какое-то время она застряла у полок, а потом бесстрастно объявила: – Я не могу дотянуться. Я посмотрел на нее снизу вверх. Она пристально разглядывала полки, как будто прикидывая, можно ли было по ним взобраться до потолка. – Возьми вон то ведро, – я кивнул в сторону самого большого, тридцатилитрового, металлического ведра, которое стояло в углу. – Оно достаточно крепкое и высокое. Выдержит, если встать на него. Пока Микаса разбиралась с возникшей проблемой, последовав моему совету, я вернулся к прерванному занятию. Вскоре она опустилась рядом и стала помогать мне. Видимо, я перебирал оставшуюся кучу гвоздей очень медленно, а Микаса не собиралась уделять им больше внимания, чем требовалось. Она задела меня локтем, затем плечом, и я отодвинулся подальше. Было довольно-таки неудобно работать, когда мы буквально сталкивались друг с другом. Подсобка и так не отличалась просторностью. Все движения Микасы были ловкими, сильными и уверенными. Очевидно, она не чувствовала никакой усталости. И это после генеральной уборки целого штаба. От нее нейтрально пахло чистящими средствами – наверняка ей повезло поработать в более приятных местах, чем некоторым из нас.  Я скосил на нее глаза и не заметил на ее форменной крутке ни пятен, ни заломов ткани у предплечий, которые образуются, если засучивать рукава. Ее шея была обмотана неизменным красным шарфом. Как Микаса умудрялась пахать как проклятая на тренировках и вылазках в таком виде и не чувствовать удушья, мне всегда было непонятно. Я рассмотрел ее частично скрытый черными волосами профиль – ни пота, ни усталости, ни эмоций. Ничего. Да уж, не то, что Нора. Эмоциональная, вдумчивая – до чертиков просто. Я хмыкнул про себя, пропуская горсть гвоздей сквозь пальцы. Понимающая, ранимая, упрямая, глубокая, живая. До нее Микасе было как до луны. Я случайно наткнулся на ее ладонь, ссыпая гвозди в ящик, и убрал руку. На ее месте Нора точно бы замерла, смутилась и покраснела. Хотя нет. Так случилось бы раньше, несколько месяцев назад. Сейчас бы она улыбнулась мне и переплела наши пальцы. Потому что у нас все было добровольно и ни разу не случайно… Да о чем я вообще? Это «у нас» сегодня пошло такими трещинами, что, возможно, уже разрушилось. Осознание столкнуло меня с небес на землю, хотя я сам не заметил, как на них оказался. И вдруг понял, что произошло. Микаса проиграла Норе по всем статьям. На мое касание она никак не среагировала. Но и у меня тоже нигде и ничего не дрогнуло. Ничего. Мы сидели так близко, что могли уловить запах друг друга, разглядеть самые мелкие складки на одежде, а меня совершенно не тянуло к Микасе. Мне хотелось лишь закончить дело и уйти. Это открытие потрясло меня. Все оказалось до такой степени прозаично? Послышался вскрик и сердитое шипение со стороны Эрена. Одновременно с тем, как я растерянно обернулся, Микаса вихрем подскочила к нему. – Что случилось? – встревоженно спросила она. – Тебе плохо? – Да обжегся об лампу. Ничего страшного, – буркнул Эрен, обхватив одну свою ладонь другой, и кинул быстрый взгляд на меня. Микаса продолжила причитать, а Эрен – с нажимом убеждать ее, что с ним все нормально, но я почти сразу бросил их слушать, возвратившись в поток собственных размышлений. Поразительно, как Нора, на которую раньше было все равно, стала безмерно важна, и как на Микасу, которая была важна раньше, стало все равно теперь. Я не собирался отрицать ничего из этого. Случилось ли у меня с Норой какое-то наваждение, мгновение, которое все определило? Пожалуй, нет. Более того, я в принципе не помнил, что подумал о ней при первой встрече. Наше общение просто однажды возникло и пошло своим чередом. Зато мое знакомство с Микасой отпечаталось в памяти яркой, жгучей вспышкой, за которой, впрочем, не последовало никакого развития, как бы я его ни желал. Иронично, но мне оно больше было и не нужно. Жизненной необходимостью с недавних пор являлись совсем другие вещи, и причиной стала не Нора, а битва за Трост. Она раскроила мой мир на бесполезные лоскуты и вынудила распрощаться с мечтами и планами, которые я вынашивал годами. Как бы я ни старался держать марку, прежний Жан тогда навсегда исчез, что оказалось крайне трудно принять. Я до сих пор с этим не справился. Битва за Трост ужасно многое в моей жизни оставила «до», но «после» меня ждала Нора. Сказал бы мне кто месяца четыре назад, что я буду так страдать по Норе Рутс, я бы рассмеялся ему в лицо. А сейчас я не только страдал по ней. Я был впервые по-настоящему влюблен. Однако понял я это слишком поздно, когда она уже решила, что стоит на пути моего счастья с Микасой, которого я, по ее мнению, сам пока не осознал. Вряд ли я имел право винить ее за эти выводы, но можно было и не решать за меня, будто еще немного – и я уйду из семьи и брошу по меньшей мере семерых детей.  Я думал, что все про себя знаю, но, судя по всему, это было не так. Значит, и Нора тоже не могла знать. Вот только получится ли у меня ее переубедить? Я не был уверен.

***

Пятница

Нора постоянно выбивала меня из равновесия. И своими поступками, и тем, что заставляла чересчур много думать о себе самом. Похоже, ее тяга к самокопанию оказалась заразной. Дописывая отчеты за общим столом в спальне, я мало следил за тем, как рука выводит стандартные формулировки. На галдящих вокруг меня соседей я тоже не обращал внимания. Даже от помощи Армина я сегодня отказался. Мысленно я существовал в каком-то параллельном измерении. Забавно, а ведь эти идиотские отчеты были единственными свидетелями перемен в моем состоянии. Да уж, тяжелый случай. На первых порах у меня были силы и вера, чтобы относиться к этому заданию серьезно. Я ждал Нору из госпиталя и был собран, но после ее выписки во мне что-то расшаталось. За целые сутки, прошедшие с нашего последнего разговора, я понял, что в этом виновата она. Не моя загрузка, не приказ переделывать отчеты с нуля и не ночные кошмары. В присутствии Норы не получалось сохранять холодную концентрацию: я все время отвлекался на нее, а она, словно назло, вела себя вовсе не так, как я ожидал. Ощущая себя растерянным и беспомощным, становишься легкой мишенью для тревоги и страха. Я ненавидел эти чувства и мысли, которые они порождали. Они не поддавались никакому контролю и мешали жить. Но куда сильнее я ненавидел представлять свою жизнь без Норы. Возможно, она думала иначе. Сегодня мы виделись исключительно в столовой. Я не знал, что делать, и Нора не упрощала задачу, каждый раз садясь как можно дальше от меня с таким лицом, что и Конни с Марло стало все ясно. Безусловно, в таком режиме день прошел отвратительно. Я сломал всю голову и вытрепал все нервы. Как мне быть? Что придумать? Совместное ночное дежурство пришлось бы весьма кстати, но Кас, который до сих пор стрелял в мою сторону виноватыми взглядами, лишил меня такой перспективы. Норе было бы трудно отвертеться, сведи нас обстоятельства. Я понимал, что в нашем случае поможет только разговор. Однако как его устроить и, главное, что мне говорить? Я тяжело вздохнул. Наверняка со стороны это выглядело так, будто мне вконец осточертели отчеты и тот факт, что я не мог сегодняшним вечером бездельничать вместе с остальными. Это было довольно недалеко от истины. Да, я чувствовал себя вымотанным, разбитым и раздраженным. Недосып имел подлый накопительный эффект, а размышления о Норе, водящие хороводы в голове, спустя столько дней вызывали тошноту. В конце концов, я уже распахивал перед ней душу и предупреждал, что это происходит в первый и последний раз. Ей оказалось этого мало? Чего ей не хватило? Что ей еще было нужно? Почему бы ей просто все не понять, вместо того чтобы придумывать абсурдные истории о своей навязчивости, искусственной природе наших отношений и моем флирте с Микасой? Я со злостью сжал перьевую ручку, и в тот же момент на стул возле меня кто-то обрушился. Я повернул голову и увидел Конни. Он развалился спиной к столу, вытянув ноги вперед. При всей своей небрежной позе выглядел он скорбно и мрачно, и я вспомнил, что сегодня он вновь ездил в родную деревню. К матери, превращенной в титана. Я отложил перо, и Конни заговорил, не глядя на меня: – Я все еще не могу определиться, что хуже: навечно застрять в теле титана, который, дай ему волю, сожрет даже собственную семью, или попасть под клинки разведчиков и так и не понять, что произошло. Я потянулся потереть виски. Это по-прежнему не укладывалось в голове. Мир был жесток, уродлив и любил издеваться над теми, кто пытался понять его устройство. Родившись в нем, мы все были обречены пройти через нечто подобное – просто разведчики брали на себя первый и самый сокрушительный удар, как им и полагалось. То, с чем приходилось сталкиваться мне, я преодолевал с огромным трудом, но при этом ни за что не хотел бы оказаться на месте Конни. «Жан, ты не силен, поэтому понимаешь, что чувствует слабый». В чем-то Марко все-таки был прав. – По крайней мере, их не пришлось убивать тебе, – ответил я. – А твою мать, может быть, еще удастся вернуть. Мы же до конца не знаем, как это работает. Вдруг существует способ. Конни рассеянно кивнул. Эти слова он слышал уже миллион раз – что толку от них? Я вздохнул. Всем давно было известно, что поддержка – не моя специализация. – Знаешь, в нашем окружении не так много людей, кто не единственный ребенок в семье. Такие ребята отлично бы тебя поняли. Точно лучше, чем я. Младшие братья и сестры – специфическая штука, – я позволил себе еле заметную усмешку. – Но ты можешь поговорить с Норой. Она не откажет и будет рада помочь. У нее как раз есть сестра. Ей лет восемь или девять, и Нора к ней очень привязана. В ситуации потери брата, сестры и отца поддержать Конни у Норы действительно получилось бы. В ситуации превращения матери в недееспособного члена общества – тоже. Но об этом я не собирался распространяться. – Я и не знал, что у Норы есть сестра. Или просто забыл, – Конни встрепенулся. – С ней же все хорошо, с ее сестрой? – Да. – А как ее зовут? – Мэри. – Это многое объясняет, – задумчиво проговорил Конни. – В смысле не имя, а наличие у Норы сестры. О человеке столько всего становится понятно, когда узнаешь о его семье. Я тихо хмыкнул и скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. Через призму старшей сестры я на Нору прежде не смотрел, и на сердце потеплело. – Между прочим, – сказал я словно себе самому, – Хистория очень ждала приезда Норы в приют, как только узнала про ее сестру. К детям же нужен правильный подход. Его знают единицы, а у Норы с этим нет никаких проблем. – Кажется, кое-кто окончательно поплыл, – тон Конни сменился на привычно задорный. – Ты же по факту сейчас признался, что Нора лучше тебя. Он слегка толкнул меня в плечо, и я поморщился. Я, конечно, был рад, что он взбодрился, но, как бы его там ни подмывало, снова обсуждать с ним мои отношения с Норой я категорически не хотел. Вокруг нас не прекращались разговоры, которые время от времени прерывались кратким, звонким смехом. Иногда это напоминало о беззаботных кадетских временах, а иногда – о неумолимости жизни: как бы тебе ни было плохо, она обогнет тебя и потечет дальше. Сидя прямо по центру комнаты, рассчитанной на десятерых, мы рассуждали о смерти близких и, естественно, не веселились, но никому не было дела. Еще бы, у каждого в запасе имелась как минимум одна такая же утрата. Я и сам никогда не слушал, о чем говорили другие. Мало ли, какие у них при этом были трагедии. Однако мой слух неожиданно выцепил из нечленораздельного гудения общей массы знакомые голоса. – …как Нора вообще смогла поднять это ружье с такими травмами? Я уточнял вес – пять килограммов! – воскликнул Кас. – Но она молодец, что придумала стрелять лежа. – А я тебе про что? Она ведь еще и в цель точно попадала. Вот это девушка! Хотя я не знаю, бесстрашие это было или безрассудство, – Отто звучал то ли завистливо, то ли восторженно. – Жаль, нам на вооружение так и не поступили эти ружья. – Да от них никакого толку не будет в наших миссиях. Я и раньше так считал, но после рассказов Норы окончательно убедился. В общем, оно того не стоит. Хотя принцип их действия помог в создании Громовых копий. А тебе только пушку помощнее и поэффектнее подавай. – Да я не это имел в виду… – Эй, Жан, – позвал меня Конни, и чужой диалог мгновенно слился с фоном. Я понял, что какое-то время не мигая смотрел на Отто и Каса, сидящих на противоположном конце стола, когда перевел взгляд на Конни и увидел его плутовскую улыбку. – Что? – ляпнуть это было моей ошибкой. – Имя Норы для тебя прям как сигнал об атаке. Остынь. Я отвернулся и облокотился на стол, склонившись над отчетами. Теперь Конни не отстанет. Кто бы знал, что в нем умирает ярый сводник? Его бы способности – да в другое русло. Вместо ответа я стал выравнивать стопку исписанных бумаг, постукивая ими по столешнице. – Я же говорю, что ты поплыл, – вызывающе заявил Конни, не выдержав моего молчания. – В училище ты был тем еще заносчивым засранцем, которому всегда нужно было быть лучше других. Ты ведь поэтому выбрал Микасу, правда? Она превосходила нас на две головы, во всем была первой, еще и такая необычная. То, что надо для тебя, ага. Он говорил так довольно, будто рассказывал о самом счастливом дне в своей жизни, а не затевал обличительную речь, от которой у меня едва документы из рук не выскользнули. К каким бы выводам я ни пришел относительно Микасы и Норы, выслушивать это от кого-то, кроме себя самого, я не подписывался. Видимо, до Конни долго доходило, как именно он звучит со стороны и какой смысл имеют его слова. – Мы все прекрасно видели и понимали, да и ты никогда не скрывался, – усмехнулся он. – Это была одна из главных сплетен на протяжении всех трех лет обучения. Вспомни, как мы шутили и измеряли по твоей влюбленности безнадежность ситуаций. Но мы никогда не задумывались о ней всерьез. Я это к тому, – подчеркнул он, стоило мне откашляться и поерзать на стуле, – что о тебе и Норе я думаю очень часто. Я подавился воздухом, вскинул брови и наконец посмотрел на Конни. Он был совершенно не смущен своим странным, нескладным монологом. – И я не один такой. Армин правильно тогда сказал: вы вселяете надежду. Это что-то особенное и ни на что не похожее. Ты знаешь о Норе кучу всего. Ты любой разговор можешь свести к ней. Ты ни о ком никогда не говорил так, как о ней. Ты прости, но твоя влюбленность в Микасу выглядит полнейшим недоразумением. Как будто ты какой-то план выполнял и галочки ставил. Пришел, увидел, победил. Короче, пустой шаблон какой-то. – Какие умные слова ты знаешь, Конни, – сказал я первое, что пришло в голову. Он фыркнул и закатил глаза. – А я и не такое знаю. Например, что вы с Норой так просто друг от друга не отлипните. Поэтому можешь не переживать – никуда она от тебя не денется. Что бы у вас там ни случилось, она либо перебесится, либо вспомнит, с кем имеет дело, и все поймет. Конни многозначительно замолчал. Я же пытался разобраться в том, что чувствую. Какую-то смесь из раздражения из-за непрошенного мнения и обнадеживающей радости. Если уж Конни растолковал происходящее таким образом, то убедить Нору, возможно, будет легче, чем я думал. – Вот ты говоришь, что я был засранцем, – произнес я и против воли нахмурился. – А сейчас я, значит, изменился? – Да нет, – отозвался Конни как ни в чем не бывало, – таким же засранцем и остался. Разве что чуть поумнел.

***

– Ни с места! И девушка замерла лежа на спине, пока я возвышался над ней. Я не смотрел в ее лицо, но знал наверняка, что она боится. Мой взгляд был прикован к острию клинка, которое упиралось в ее шею: скромная струйка крови уже бежала по коже. В отличие от этой девушки, я не собирался замирать и надавил сильнее. Послышался хруст и булькающий стон. Кровь из раны хлынула потоком. Девушка заметалась и схватилась за лезвие, пригвоздившее ее к полу, как булавка – бабочку. Не за чем было больше тратить на нее время. Я выдернул клинок и, развернувшись, взмыл ввысь. Однообразные дома и серое небо казались нарисованными картонными декорациями. Дунь на них – и они все рассыпятся. Впрочем, люди в этом мире тоже не отличались особой прочностью. Я догнал широкую спину мужчины, который пытался сбежать от меня, несмотря на всю свою силу. Без колебаний я замахнулся мечами. Чужая кровь брызнула в воздух, покорно следуя за их резким движением, и мужчина с хрипами рухнул вниз. Я приземлился на одну из тысяч одинаковых крыш, где обнаружил Марко. Он стоял спиной к краю и поднял руки в сдающемся жесте, когда я направил на него клинок. Я не видел его лица или попросту не смотрел на него, но и без того знал, что он плачет и в ужасе следит за моими действиями. – Жан, – его голос дрожал, – за что? Каким же все вокруг было шатким и хлипким. Так легко ломалось. Так легко поддавалось всему тому, что я решал с ним сделать. Марко некуда было отступать. Впереди был я, а позади – пропасть городских улиц. Я подтолкнул его к ней ближе, уткнув клинок ему в грудь. Из-за спины Марко появилась гигантская рука, схватила его и утащила за собой. Откуда-то со стороны я слышал его крики, которые смешивались со звуком разрываемой плоти, хрустом костей, чавканьем и утробным мычанием титана. Но я отвернулся и направился в противоположную сторону. Спустился с крыши на мостовую и остановился, не чувствуя под собой ног. Путь мне преградила Нора. В ее глазах липко блестели слезы и страх, растрепанные волосы обрамляли мертвенно-бледное лицо. Она развела в стороны трясущиеся руки и произнесла: – Жан, можно я тебя обниму? Я шагнул вперед. Мой смертоносный клинок сменился пистолетом. Ждала ли Нора такого поворота или нет, было неважно, потому что я не мешкая выстрелил. Пуля прошила ее сердце, и Нора сползла по стене здания на землю. Следом за ней по кирпичам протянулась кровавая полоса. Пистолет оказался весьма кстати. Он гораздо лучше клинка подходил для моей цели. Я приставил дуло к виску и нажал на спусковой крючок. 

***

Я проснулся раньше, чем закончился сон. Я убил всех этих людей. Я этого хотел. Теперь же все, что я натворил, вызывало лишь ужас. Как мне жить дальше? Как смотреть в глаза друзьям? Я до сих пор ощущал обжигающий холод у правого виска. Рука онемела и так тяжело опала на матрас, будто все еще держала пистолет. В груди зародилась дрожь и быстро распространилась по всему телу. Стало жарко и душно, и я комом отбросил от себя одеяло. Я убил их. Они не пытались напасть, им было страшно, они наверняка молили меня о пощаде, но я не слушал и все равно убил их – одного за другим. Даже Марко. И после этого я пришел и просто лег спать в свою кровать? Сердце колотилось в горле. Шея покрылась потом. Я с трудом мог дышать. Я убил Нору. Своими руками лишил себя ее. Как я мог? Зачем я это сделал?! Нет… Нет, подождите… Я уже видел это. Это уже происходило. Мрачный город, череда домов и крыш, ее затравленный взгляд, сиплый голос и просьба об объятиях. Никаких выстрелов не было. Я ее не убивал. Я ее спас. Облегчение оказалось слабым, но вполне реальным, и я окончательно пришел в себя. Все хорошо. Это сон. Один из моих кошмаров. Каждую ночь я видел солдат из столичной полиции, которых бесчеловечно резал на куски. Иногда в список моих жертв попадал Марко, и тогда я, проснувшись, долго лежал в постели и боялся пошевелиться. Однако Нора мне приснилась впервые. И моя попытка самоубийства – тоже. Меня передернуло. Тело очень медленно возвращалось в норму, и я сел, опустив босые ступни на пол. Только сейчас я услышал дружный храп моих соседей и разглядел во мраке очертания двухъярусных кроватей. Я провел ладонью по лицу. Который вообще был час? Судя по темноте за окном, до подъема оставалось еще полно времени. Накануне я сдал-таки отчеты, поэтому переждать бессонницу мне было больше не с чем. О том, чтобы лечь обратно и попытаться уснуть, и мысли не возникло. Со вздохом я встал, переступил с ноги на ногу и поежился. Выпил воды. Накинув форменную куртку прямо поверх пижамы, я наклонился, чтобы достать из-под кровати ботинки. В моем вещь-мешке так и лежал успокоительный травяной сбор, который я приволок из дома. Тот факт, что я ни разу его не заварил, запрятав подальше от всех, лишний раз доказывал, что честным я мог называть себя только в самых заоблачных мечтах. Я вышел в тускло освещенный коридор и прикрыл за собой дверь. Голова гудела, затекшие от напряженного сна мышцы сводило. Черт, надо бы успокоиться и все-таки вернуться в постель, потому что спать по паре часов в день за неделю до вылазки – худшее из того, что я когда-либо с собой делал. Некстати вспомнилось дуло пистолета, прижатое к виску. Тревожное чувство никак не хотело отступать, пока я блуждал по коридорам и старался дышать глубоко и размеренно. Что если выйти во двор и проветриться? Правда, чем дольше я разгуливал по штабу в таком виде после отбоя, тем больше у меня появлялось шансов столкнуться с кем-нибудь и схлопотать выговор. Ну и пусть. Наплевать. Я никогда не верил в вещие сны, но не мог перестать думать о бездыханном теле Норы на уличной брусчатке. Чем бы этот ночной кошмар ни был вызван: страхом ее потерять, чувством вины, фантазиями о грядущей битве за Шиганшину, – легко отделаться от него не получалось. Ведь в реальности я проходил через это вопиющее количество раз. Взять хотя бы наше последнее столкновение с титанами и тот животный страх, который я испытал в безопасности на стене, когда Нора разжала объятия и обмякла в моих руках, потеряв сознание. Но в первое мгновение я подумал далеко не об обмороке. Неужели, даже если смерть не отнимет ее у меня, я все равно ее потеряю? В отдалении послышались голоса. Из-за поворота с минуты на минуту должны были показаться люди, которым придется объяснять, что я здесь забыл среди ночи. Их разговор пока походил на неразборчивый ропот, и почему-то я продолжил движение вперед. Однако, распознав обладателей голосов, я встал как вкопанный. Это была ночь с пятницы на субботу, а значит, Нора заступила на ночное дежурство. В дежурные группы входило восемь-десять человек, которые разбивались на пары и патрулировали коридоры и входы в штаб. Разумеется, из всей многочисленной группы Норы ей в напарники назначили именно Каса. Ну кого же еще, правда? Под ребрами зашевелилось знакомое чувство. Ревность. Она, словно полено в печь, забросила в мою голову догадку, что Кас специально не захотел меняться со мной, чтобы самому остаться с Норой наедине. Я буквально выжидал, когда они появятся, наткнутся на меня и оборвут свое задушевное щебетание, в которое я жадно вслушивался. – Не надо, Кас. Ты испытываешь какое-то неоправданное количество вины, – Нора говорила внушающе и назидательно, а она мало с кем позволяла себе такой тон. Разве что с Бертой и со мной. И когда Кас успел пополнить этот ряд? – Все равно я считаю, что было неправильно после госпиталя и всех заданий капитана Леви заставлять тебя выходить в ночь, – ответил он непреклонно. – А я с этим дежурством еще и Жана подвел, так что… – О Жане не беспокойся. С ним я разберусь, – перебила Нора, и я вконец растерялся. Кас раскрыл ей мои мотивы, а она даже не удивилась? И что означало ее «разберусь»? – И насчет меня не переживай. Я достаточно долго ничего не делала, чтобы радоваться нагрузкам. Я серьезно, Кас, – после небольшой паузы ее голос изменился и сделался проникновеннее. – Ты ни в чем не виноват передо мной. Ты с самого начала не должен был себя ни в чем винить. С самого начала, понимаешь? – Нора, я дую на воду не просто так, – тихо сказал Кас. – Люди слишком многое умалчивают. Особенно когда говорят, что им все равно или что они все понимают. – Ты не можешь отвечать за чувства других. Никто не умеет читать мысли. – Верно. И ты не умеешь. Так что мы оба находимся в вечном круговороте вины. Ты ведь тоже говоришь мне все это из-за вины. – Я… Мы… Слушай, в конце концов этот круг можно разорвать. – Наверное, но себя не переломаешь. – А надо прям ломать? – Ох… Извини, гхм, я не хотел тебя задеть, и… – Да что ж такое, Кас? Ты неисправим. – Но я же вижу… – Не то ты видишь. А я, между прочим, благодаря тебе поняла, как мне быть дальше. – Правда?.. Они выплыли из-за поворота бок о бок и не сразу перестали улыбаться, когда увидели меня и остановились. Вот, значит, как мне теперь приходилось ловить ее улыбки – будто я вор какой-то или случайный бродяга с улицы. Разобравшись, кто перед ней, Нора сначала округлила глаза, потом нахмурилась и окинула меня взглядом с головы до ног. – Жан? Что ты тут делаешь? – с неподдельным удивлением спросил Кас, хотя для меня он давно слился с тенями на ближайшей стене и перестал существовать. – Бессонница, – пожал плечами я, но вышло больше похоже на судорогу. – С тобой все в порядке? – мое дыхание сперло, потому что Нора звучала обеспокоенно и неотрывно смотрела на меня своими гипнотическими карими глазами. Такими настоящими и живыми, что ни один самый реалистичный сон и рядом не лежал. Она была жива. И делала шаг мне навстречу. Язык присох к небу, и я ничего не смог выдать в ответ на ее вопрос. – Так, ребята, – вмешался Кас, оглядевшись по сторонам, – нам не стоит здесь оставаться. Нора, думаю, тебе лучше отвести Жана в караулку, пока его никто из старших не увидел. Там сейчас как раз никого нет. – Точно. Пойдем, – Нора схватила меня за руку и потянула вперед, – я заварю тебе чай. Вдруг она остановилась и обернулась к Касу с пристыженным лицом. – А как же ты? Нам дежурить еще… – начала она, но Кас отмахнулся. – Ты забыла, о чем мы только что говорили? Как насчет прислушаться к собственным советам? – неожиданно усмехнулся он. – Иди, Нора. Как-никак, у нас возник форс-мажор. Можешь считать, что это мой повод искупить вину перед Жаном. И я буду не я, если не сделаю этого. Нора улыбнулась ему и шутливо покачала головой. Мне было все равно, что ее ликующая улыбка предназначалась не мне, до тех пор, пока она держала меня за руку и вела за собой. Я не верил в вещие сны и судьбу, хотя, наверное, я просто предпочитал называть ее иронией. Потому как если это была не она, то что тогда? После всех моих метаний и происков мне на голову свалилась эта встреча. Когда несколько часов назад мы с Норой случайно пересеклись на собрании кураторской группы, я осознал, что не представляю, как добиться того, чтобы эта недосягаемая девушка, в зрачках которой танцевало пламя, вновь взяла меня за руку. Но, черт возьми, сейчас ее ладонь сжимала мою. Если необходимо, я буду говорить так прямо и честно, как только возможно. Уязвимо обнажать перед кем-то душу – это совсем не то же самое, что высказывать свое мнение, не заботясь о чужом. Я никогда не повторял своих признаний: я ненавидел казаться слабым, унижаться, стоять на коленях. Но речь шла о Норе. Стоять перед ней на коленях – это не унижение. Признаваться ей в чувствах – это не слабость. Себя действительно не переломаешь. Да, я всегда гордился собой за честность, хотя следовать ее законам становилось все труднее с каждым днем. Но что если у нее было несколько уровней, которые открывались по очереди? В таком случае честный наполовину – это не вдоль, а поперек. Это как нырнуть в озеро и увидеть, что вода, светлая на поверхности, чернеет у дна. Конечно, чем глубже и ниже, тем страшнее и сложнее, но иногда наступает момент, когда нужно стать не просто честным, а откровенным.