Благоприятная семья

      Моя семья — это ложь, мы все притворяемся на публике и даже дома.       Моя мать умела бить так, чтобы не оставались синяки, этому она научилась в первом браке. Она была юна и глупа, наивна, как блеющий ягнёнок, она полностью потеряла разум из-за любви. Она не видела, каким был её первый парень, он был старше её на десять лет. Она была восемнадцатилетней безмозглой девчонкой, что росла на Диснее, веря в безграничную любовь, но уже после первого месяца в браке она поняла одну простую истину — любовь — это больно, это как бить по лицу, рёбрам и головой об пол, ломая все кости…       А дальше ещё и ещё, так продолжалось лет пять, она не успевала беременеть, так как из-за постоянных побоев у неё были выкидыши.       Но всё же под конец этого брака, когда Саймона Белвори сбила машина, когда тот пробегал в неположенном месте, моя мать была опечалена, даже побои не заставили её разлюбить этого гнусного типа, с ней точно было что-то не так, и это давало свои плоды со временем.       Она стала вдовой. Родственников у неё не было, но зато всё, что принадлежало Саймону, теперь было её, а у него, оказывается, были деньги и ещё приличный дом, который принадлежал его умершим родителям. Но почему-то даже перед его смертью они продолжали жить в занюханной квартирке.       И вот двадцатитрехлетняя девушка с прекрасными русыми волосами, которая была ещё в расцвете сил, но на её теле ещё оставались отпечатки её покойного мужа, носила под сердцем меня, но об этом пока не догадывалась.       Когда синяки исчезли, а румянец и естественный цвет вернулся к её лицу, она начала жить красиво. У неё был прекрасный дом и деньги, она решила пойти учиться, но попутно работала в цветочном магазине, складывая букеты, мечтая о семье, счастливой и красивой, всё как в тех фильмах. Наивно. Глупо. И смешно…       Когда она начала своё обучение в колледже, она встретила Алекса Винча, он стал её вторым мужем, но до встречи с ним и до начала её отношений у неё уже была я, которая родилась на пятом месяце, не совсем доношенная. Но я выжила, хоть врачи говорили об обратном, я не кричала, и у меня была куча странностей помимо того, что я альбинос с ярко голубыми глазами. Мать оставляла меня в больнице на попечение докторам и их приборам, её материнские инстинкты ко мне отсутствовали, но всё же со временем, она показала мне другие чувства, которые звала любовью ко мне.       Когда мне было два года, она уже была женой Алекса, я росла под замком до пяти лет. Я не разговаривала, а мать не уделяла мне времени. Однажды мне удалось покинуть комнату, когда нянька зазевалась, тогда я упала с лестницы, сломав себе руку, чем собственно и помогла себе. Тогда мама наконец обратила на меня внимание, она смотрела мне прямо в глаза, а я непонимающе изучала её черты. Я очень хорошо помню это: её ярко-красная помада, аккуратно уложенная прическа, что была закреплена золотыми шпильками и зафиксирована лаком, духи, что, подобно облаку, сопровождали её тело, этот аромат цветочного сада, чёрные блестящие платья, что были похожи на звёздное небо.       Однажды они вернулись с какого-то важного мероприятия, и тот день стал моим выходом в свет, что послужило подкреплением статуса прекрасной любящей семьи для каждого, кто посмотрит в нашу сторону. В тот же день я стала ещё одним актёром этой пьесы.       Моим образованием занимались лучшие репетиторы и те, кто умел молчать, но потом, со временем, были те, что наблюдали за спектаклем так же, как и все те, кто снаружи.       У меня не было друзей, с другими людьми я не контактировала, а если и приходилось, то я играла роль, которую в меня впечатала мать. Я была послушным ребёнком и всегда делала то, что она говорила.       Примерный семьянин — таким знали Алекса Винча коллеги и публика. Он был одним из наследников аристократов.       Когда мне было десять лет, родился мой брат Вильям. Помню ту сцену: папарацци, которые поздравляли, коллеги моего отчима и фотографии, на которых мы улыбались. Тогда я уловила этот сладкий запах младенца и впервые увидела на лице матери искренние чувства безграничной материнской любви, я испытала странное чувство, подобное маленькой, едва ощутимой песчинки. Это была зависть?       Я смотрела на брата очень пристально, на то, как он дышал или издавал звуки. Плач, да, это был плач, а я никогда не плакала? Нет, жидкость выходила из глаз, но…       Я помню, как мать громко кричала прямо мне в лицо, чтобы не пялилась на милого Вильяма, что я его пугаю, а я не понимала, что я сделала не так. Я бы никогда не сделала ничего плохого… Сначала она просто кричала, но потом она решила, что этого мало, хоть я перестала так делать.       Отчим мне разрешил, когда он держал на руках Вильяма, он сказал, что я могу смотреть на него. Я приблизилась и посмотрела на отчима, который мне улыбался и говорил:       — Ты же его сестра, ты будешь заботиться о нём, а он — о тебе, ведь мы семья.       Тогда эти слова были такими картонными, словно смотришь добродушный фильм с семейными ценностями. Да, но я тогда всю эту фальшь не понимала, мне было всё равно, ну, или я привыкла жить в царстве кривых зеркал, в которых отражались все эти притворства.       Мама видела это и то, как я тайком нюхала своего брата, его маленькую ручку, которая так сильно сжимала мой палец, и его волосы, такие же немного волнистые, как у мамы, а цвет светло-русый, что выцвел на солнце.       Она тащила меня через комнату к стене или ванне, знала, что нужно пространство для моего наказания. Она называла это любовью ко мне, а не наказанием.       — Я делаю тебе больно только потому, что люблю, — говорила так всегда, когда начинала.       Она умела делать мне больно, не оставляя следов, но потом, со временем, я думала, что растеряла навык, но нет, просто она хотела оставлять следы, делала это только в особенные дни. В её особо хмурые дни, если было просто плохое настроение, ну, или скучно.       Я привыкла к такой форме её любви, но чем старше я становилась, тем больше задавала вопросов. Особенно наблюдая то, что она никогда не показывала такую любовь ни Алексу, ни Вильяму…

💔 💔 💔

Мы будем идеальной семьёй. Когда ты уходишь, Тогда мы по-настоящему играем.

      Мне исполнилось пятнадцать. Мама не разрешала мне играть или общаться с Вильямом, но в тайне я всё же общалась. А когда мама узнавала, она наказала меня показала, как она меня любит, порой прилагая максимум фантазии или повторяя одно и то же по кругу.       Я была куклой для битья, её личной игрушкой для развлечения, но её недовольство всегда было видно, ибо я не выражала тех эмоций, которых она жаждала. Она хотела, чтобы я кричала или пыталась убежать, сопротивлялась, этого не было. Возможно, она всё ещё помнит тот раз, когда я всё же закричала в первый и последний раз. Она отчаянно жаждала, чтобы я так же, как и тогда, просила не делать мне больно, и, упиваясь моей слабостью, смеяться и видеть мою гримасу испуга.

Никто не слушает, Эти обои блестят. Не позволяйте им увидеть, что происходит на кухне.

      Мы сидели за столом все вместе, прямо как счастливая семья. Когда наш обед закончился, Вильям убежал на кухню, там он нашёл упавший нож, который уронила наша уборщица. Через минуту, он, поранившись, вскрикнул. Я отреагировала первая и прибежала помочь. Уборщица стояла как вкопанная и не знала, что делать, я же быстро сунула его палец в воду, а потом посыпала сахаром, чтобы кровь перестала течь.       Когда родители подошли к кухне, отчим попросил уборщицу немедленно покинуть дом, ведь из-за её халатности поранился его сын. Пока он выгонял её, мать смотрела на меня и, встретив её глаза, я поняла, что там была ненависть ко мне. Раньше я не знала, что это, но теперь понимала ясно.       Мать забрала Вильяма. Она прижала к себе его как самое ценное сокровище на земле, покрывая поцелуями его заплаканное личико. А малыш причитал: «Мне больно, мама, но сестричка помогла, нет крови». Она говорила: «Ты мой любимый, всё хорошо, мама с тобой, мой сладенький, ну-ну». Жалела его и топила своей нежностью и заботой, передавая его в руки мужа.       Она повернулась ко мне, её глаза излучали неописуемое. Она говорила так тихо, словно все остальные её силы перешли в действие, уменьшив звук, мне приходилось напрячь слух, чтобы услышать всё.       — Что ты сделала моему мальчику, слабоумная ты тварь?       Она метала на меня свои смертельные взгляды, мне казалась, что она меня сжигала, я чувствовала жжение в руках от липкого пота, что стал холодным. Я никогда не видела её такую или просто не замечала…       — А знаешь, что делают с тупыми тварями?       Она подошла ко мне вплотную и больно сжала моё плечо. Боль была уже привычной, ведь именно она сделала мне подарок в виде притупления болевого порока.       Она отошла в сторону, взяла тесак для костей и мяса, а ведь как-то я видела, как готовил стейк наш личный повар, как этим тесаком из нержавеющей стали, выкованным в Японии, повар отделял кости друг от друга.       — Поставь свою руку сюда.       Я послушно положила руку на стол, не думая ни о чём таком, что могло бы произойти.       — Растопырь пальцы. Живо! — снова приказной тон, которым она управляла мной, как солдатом.       Я как послушный солдат, почему я такая, и где мои эмоции?       Она выделила мизинец из пятерни других пальцев, удобно положив остальные вместе, при этом три отделяя и придерживая.       — Не дёргайся, поняла?       Я лишь утвердительно мотнула головой, и тут она резко и быстро отделила мой мизинец от руки.       Я смотрела на это, непонятный звук и дрожь пронеслись по всему телу, мои колени просто затряслись, а из глаз потекли капли солёной жидкости. Когда она отделила мой палец, она равнодушно посмотрела на меня и мою конечность, которую я прижимала к себе.       — Ты моя маленькая калека, моя слабоумная доченька.       Её поддельный ласковый голосок, её лицо, в котором не было ни капли раскаяния и хоть какого-либо сожаления. Её улыбка была, скорее, оскалом злорадства, нежели тёплой и ободряющей, я почувствовала новую песчинку. Ненависть?       Её рука гладила меня по волосам, она поцеловала меня в лоб, а затем незаметно отплевалась из-за прикосновения своих губ к моей коже.       — Фу, ты вспотела, пойди помойся и обработай рану, моя ты слабоумная дочь. Ты же ведь не хочешь загноения? И сахар тебе не поможет остановить кровь.       Она лучезарно улыбалась, как на тех фото, она взяла мой отрубленный палец в салфетку, при этом помахав им передо мной.       — Я сохраню это на память, закопаю в мои любимые цветы, они лучше сохранят твой пальчик.       Она ушла, я слышала её тяжёлые шаги, которые отдалялись от меня, оставляя одну в этой оглушающей тишине, что отдавалась в голове эхом.       Немой крик и мои опухшие глаза, что, не переставая, источали слёзы. Я не моргала, моё тело пребывало в шоке — иначе такую реакцию не объяснить.

✵✵✵ ✵✵✵ ✵✵✵

      День, когда моя стена дала трещину и я наконец дала отпор своей матери…       Половину дня я была дома одна.       Сидя в гостиной и переключая каналы, устало смотрю на плоский экран. Вот оставила на каком-то из каналов и продолжила читать книгу, которую начала вчера, и тут помехи от шипения телевизора.       Я смотрю на телек, вижу помехи, и тут появляется парень в полицейской форме. Он начал говорить, он болтал и жутко смеялся. Всё это вызывало непонятные мне чувства, словно в моей душе землетрясение.       Я смотрела не отрываясь, и, когда это закончилось, я словно лишилась всех остальных ненужных вещей в один момент, и в голове было только одно — найти его, увидеть вживую, убедиться, что он реален. Это всё, чего я хотела, мне это было необходимо.       Я направилась с решением найти его, увидеть наконец-то. Я сама не знала, зачем, просто думала, что если найду его и увижу вживую, то произойдёт что-то важное.       Я спускалась по лестнице, откинув притворство стольких лет. Стремительно спускалась, преодолевая такие незначительные препятствия, как ступеньки вниз.       Но мама остановила меня, она как раз вернулась с очередного шоппинга и была удивлена, что её дочь куда-то направлялась, но я не отвечала ей, пребывая в гипнотическом состоянии, а в голове разносились его голос, слова и смех.       Она сдавила мою руку, не позволяя мне уйти, и кричала на меня, пытаясь добиться моего ответа, но ни его, ни послушания она не получила. Тогда она толкнула меня к стене, в её руке был клатч-кастет «Alexander McQueen» чёрного цвета. Она наносила мне удары, крича на меня, чтобы я ответила, куда собралась, добавляя каждый раз одно и то же, оправдывая себя, как обычно:       — Я делаю тебе больно только потому, что люблю, слышишь?       Вдруг я прихожу в себя и ощущаю лёгкое жжение и вкус крови во рту, смотрю на неё. Её лицо искажено, в нём я вижу веселье, видимо, не только от покупок, но ещё и от посиделок в баре с подружками. Лёгкий запах дорогого алкоголя доносился от неё, смешиваясь с дорогими духами.       Я впервые ответила на её мантру.       — Не люби меня никогда…       После моих слов она смотрела на меня так, словно впервые меня видела, смотрела, расширив глаза.       Мне нужно было найти того парня, увидеть его вживую, чтобы разрушить тот барьер, что уже начал спадать.       И вот я, торопясь, покидаю дом. Остановившись, я осознала, что не знаю, где он может быть, понятия не имею, где мне его искать. Я была растеряна и потеряна, не знала, куда мне теперь идти. Моё лицо опять вспотело, руки тряслись, как и всё тело, я замерла на одном месте, не зная, куда делась моя решимость и откуда взялось моё сопротивление малое, но взялось.       Я долго бродила по городу, мне некуда деваться. Мне казалось, я слышала тот смех, но это были простые бездомные, что смеялись взахлёб, запивая дешёвое пойло из бумажного пакета.       Вот вернулась домой, я никогда не возвращалась так поздно. Но что-то было не так, я поняла это, когда зашла в гостиную. Дома играла громкая музыка.

Symphony No. 7 in A Major, Op. 92: II. Allegretto

      Я прошла и увидела маму, она, попивая вино, сидела за столом на кухне, заметив меня, она надменно заговорила:       — Вернулась, моя маленькая идиотка, ну же, подойди к мамочке.       Она смотрела на меня и смеялась, на ней была кровь, а на столе лежал окровавленный нож.       Мои глаза метались от ножа до неё, и она ещё больше расплывалась в улыбке, только теперь она смеялась, моя мать была больна…       — Возьми нож в руку, мне нужны твои отпечатки.       Она сказала это так просто, словно просила забрать почту, а не взять в руки орудие убийства. Я побежала наверх, надеясь, что он ещё жив и заодно успею вызвать полицию или хотя бы скорую, я забежала наверх и нашла кровавые следы.       Он был мёртв, вокруг было много крови. Видимо, они боролись, так она убила его. Но почему и зачем? Он ведь не бил её. Да, может, он был и не совсем хорошим, но и плохим его не назвать. Хотя что я знаю о добре и зле, у меня были проблемы с эмоциями, и я часто не знала, что должна чувствовать.       — О, милая, ты нашла его, ну, он никогда меня не бил и был хорошим мужем. Правда, потом я узнала, что он изменял мне!       Я обернулась на мать и непонимающе посмотрела на неё.       — Ты убила его из-за измены?       Она слегка закатила глаза, потом уставилась на меня, цокнув языком. В её руках был тот нож, и её руки были в перчатках. Она приблизилась, указала на тело и проговорила:       — Грязный мужеложец, захожу, а ему сосет его сотрудник. Ты представляешь, дорогая? Ах, этот подлец, как он мог?!       Она говорила это эмоционально и наиграно, так убедительно, что я не понимала, как реагировать на её выступление, которое не уместно. Хорошо, что я знаю её истинное лицо.       — А-а-ах, ну да ладно, — она тяжело вздыхает и протягивает мне нож. — Бери, мне нужны твои отпечатки.       Я отступаю от неё, вижу её расширяющиеся от удивления глаза и изогнутую бровь. Но потом она ухмыляется, хватает мою руку, и мы начинаем бороться, она разжимает мои пальцы и вкладывает мне в руку нож.       — Бери, я сказала, ты, тварь неблагодарная! Нужно было сломать тебе шею, когда ты родилась, мелкая уродка! Ты такая упёртая, откуда в тебе это?       Она не выдерживает и толкает меня, я падаю в лужу крови, измазываясь в ней. И когда я сидела в этой ещё тёплой крови, она сумела впихнуть мне в руку нож, при этом истерически смеясь. Она отстраняется и тычет в меня пальцем.       — Мелкая бледная убийца. Поздравляю, теперь ты бледная Кровавая Мэри. Ты убила своего отчима, мелкая безумная мерзавка!       Я лишь откидываю прочь нож, но она ещё больше заливается смехом. Меня скручивает, мутит, я пытаюсь уползти подальше от трупа и крови. Я ползу в ванную, чтобы отмыться, но мама не даёт мне этого сделать.       — Нет, крыска ты моя белая, пусть они увидят тебя такой.       А потом она начинает бить меня по голове руками и ногами. В этот раз она перестаралась: мать яростно ломает мне рёбра. Давно она так сильно меня не била, кажется, что, кроме крови, я ещё выплевываю и зубы.       Смотрю на артистку, которая звонит в полицию и начинает всё тот же спектакль, но ещё и с грандиозными обвинениями, что я убийца.       Напоследок она знатно меня отделала, словно прощалась навсегда. Мать отвела душу, даже не боясь прикончить…