Благоприятная семья

      Я была воспитана делать то, что велела мне мама. И те вещи были не очень хорошими.       Оказавшись в лечебнице, я поняла, что отсюда никогда не выйду. И я всё-таки не призналась в убийстве отчима, так как знала, что меня никто не поймёт, не поверят, что я не убийца. И в конце концов что я могла сделать против того, кого все знали как жену, мать и светскую личность с безупречной репутацией? Она честная в глазах таких же лжецов, как она, а я полная врунья.       А я была никем, всего лишь слабоумной дочерью с шатким здоровьем, я не была глупой и не была слишком слабоумной, но эта была моя роль, которой заклеймила меня мать. Я не была слабой, а была пацифистом и безобидной, никогда не желала зла и не применяла насилие. Этим любила заниматься моя мать, насилие было её хобби, моим же было быть хорошей дочерью, покорно принимая всё, что делала моя мать со мной.       Я навечно застряла тут, мама сама мне сказала это тогда, когда навещала меня. Она предупредила, что больше не придёт, но, на удивление, отметила, что будет очень скучать, и напоследок она поцеловала меня в висок, оставив след красной помады, который вызвал лишь отвращение. Было ощущение, словно зверь только что лакал кровь из миски и теперь этим кровавым языком провёл по виску, оставив след из запёкшейся крови.       Да, дела моей матери теперь на высоте, она во второй раз вдова, ещё и знакомые богачи у неё есть, существует любимый сын, которого она холит и лелеет. А я всего лишь монстр, который заперт здесь на особых условиях, я находилась отдельно от остальных заключённых и не выходила из своей палаты «люкс».       К счастью, у меня были книги и самое необходимое здесь — мама постаралась. Она очень хорошо изобразила трагедию, она якобы бедная, несчастная и поражена, что её тихоня дочь смогла так поступить. По крайней мере так этот спектакль прозвучал в новостях.       Часто я перечитывала некоторые книги по несколько раз, несмотря на то, что была ещё целая стопка непрочитанных.       Быть заточённой в больнице не так плохо с учётом того, что психиатрические больницы для преступников, которые больны психически слишком сильно, чтобы быть в обычной тюрьме.       Те санитары, что присматривали за мной, называли меня ангелочком из-за моей белой кожи и волос. Альбинизм даёт все эти блага. Например, мои глаза стали фиолетовыми, но в раннем возрасте они были красными, сейчас же только веки были красноватыми, если я выбивалась из графика сна.       Зубы были выбиты лишь сбоку, один я выплюнула тогда, а другие четыре только шатались, ещё были едва ли заметная линия на щеке и более видный шрам на лбу, похожий на крест или галочку. Из-за «удачно» сломанных рёбер, что пробили органы, я дышала тяжело, и кровь на языке нагоняла лишь грустные воспоминания о сожительстве с мамой.       У меня было несколько блокнотов для записи, психиатр дал мне их, сказав, что лучше всего мне записывать то, что у меня на душе, нужно было записывать, даже если ничего толком не чувствую. И в первый день я начала писать. Целая одна страница блокнотика, была исписана словами «нет», а также позже «ничего не чувствую». Одни и те же слова, множество раз вдоль и поперёк, горизонтально и вертикально. Потом ещё через время в другом блокноте я написала: «Не люби меня, мама. Никогда».       Я была не многословна, предпочитая молчать и пить таблетки, которые делали меня сонной. Из-за лекарств мои руки и ноги постоянно были холодными, впрочем, как и кончик носа.

✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵

      «Дорогой дневник» — так вроде бы надо писать, хоть я и знаю, что его читает мой психиатр, что ведёт за мной присмотр и следит за душевным здоровьем.       Я не должна находиться в этой психушке до конца своих дней, ведь во всём этом не я виновата, а моя мать. Она сумасшедшая психопатка, которая называла постоянные пытки и наказания любовью ко мне. Именно она убила своего мужа, сейчас я стала сомневаться, что первый её муж погиб по случайным обстоятельствам…       Не успела я опомниться, как дневник полностью был заполнен. Могу сказать, что это можно было бы выпустить в издательство под названием «Мои мемуары о матери-психопатке, гомофобке и садистке».       Я не могу сказать, что люблю свою мать, да и что значит любить? Думаю, вряд ли то, что имела в виду моя мать, когда наказывала, истязала меня. Она била меня своими руками, на которых был нанесен дорогой крем, что отдавал запахом ванили. Этот запах впечатывался в мою белую кожу, которая покрывалась красными пятнами, если только не фиолетовыми. Помню, она ещё шутила, что синяки подходят под цвет моих глаз, говорила, что мне они идут.       Я всегда носила всё чёрное, поскольку думала, что это мне помогает сливаться с тёмными углами большого поместья, в котором я пролила много слёз, крови и других жидкостей.       Всё ещё вспоминаю мои вечно сломанные ногти, которыми я цеплялась за жизнь, пытаясь уползти от её «любви».       Она называла меня мышкой, которую видела часто в их занюханной небольшой квартирке, в которой мой отец избивал её, а потом трахал. Сперма и кровь были привычной нормой для неё. Видимо, мать была права в выборе прозвища для меня, я, и вправду, была белой мышкой, с которой она игралась, а я лишь убегала, если была возможность.       Я никогда не жалела себя, ведь всегда есть ситуация и похуже, так что мне повезло. Можно ли назвать меня оптимистом при том, что я никогда не улыбаюсь?       Потом я начала коротко стричь ногти на руках, так что чуть ли не под самую подушечку пальца было неприятно, но всё же это было лучше, чем царапать пол и стены.       Мне всегда нравились зелёные и нежно-голубые цвета, но я всегда пряталась в тёмных оттенках: от чёрного до серого. Ведь я искренне верила, что эти цвета помогают мне быть незаметнее для матери.       Что касается моего отчима, не могу сказать ничего, кроме того, что он не делал ничего плохого или хорошего. Он просто всегда носил маску притворства, словно в ней и родился, в нём не было ни крупицы естественности, насквозь источал слизь лжи. Все его слова звучали отвратительно даже тогда, когда он пытался быть добрым.       Он протягивал мне пластырь, когда видел мои кровоточащие пальцы от очередного маминого нашествия, и натягивал своё притворное сожаление, говоря: «Будь аккуратнее, когда ходишь с мамой на маникюр». Но иногда, когда он был свидетелем маминых развлечений, я видела такие же пустые и скучающие глаза, которые не могли обмануть его лицо, он вёл себя так, словно ничего не происходило. И даже видя, как она тащила меня по кухне от столовой, он просто сидел не двигаясь, расслабленно читал газету, делая очередной глоток кофе, и спокойным голосом спрашивал, что она будет делать через час. Она отвечала, запыхавшись, разглядывая меня, пытаясь понять, когда ей надоест развлекаться со мной.       Запах кофе вызывал у меня тошноту, как и запах крови, которая текла из меня после долгих развлечений матери. Я чувствовала боль, но она притупилась за столько лет, да и голос охрип, осип. Понимая, какое невероятное удовольствие я доставляла матери, со временем я большие не кричала, хоть она прилагала все усилия вытащить из меня хотя бы хрип или учащённое нервное дыхание, похожее на то, что было у кота, который съел мышьяк.       Слюни, вытекающие изо рта и быстрое дыхание… Мы были похожи с теми несчастными котами, которых отравила моя мать. Я виновата в этом. Однажды я увидела заблудившегося кота рыжего цвета. Сначала он не подходил, и я понимала его, он выглядел немного потрепанным то ли собаками, то ли людьми, но всё же я не настаивала, просто оставляла еду и держала дистанцию. Он шипел на всех, но на меня почему-то нет. Меня это удивляло, ведь я ничего не делала, просто оставляла еду и всё.       Потом со временем появилась трёхцветная кошка, я прикармливала и её. Она была более лояльна ко мне, позволяя гладить себя, а после пробралась ко мне в комнату (я не закрывала окно). Затем у неё родились детки, и дальше потянулись другие бездомные кошачьи, которых я тоже кормила, но вот мама прознала об этом, но этого могло и не произойти, так как её часто не было дома. Она веселилась и поддерживала свою репутацию светской дамы, при этом не забывая развлекаться с подружками, такими же, как она, злобными, лживыми, эгоцентричными личностями.       Я смотрела на несчастных отравленных животных не в силах им помочь. Я тогда не знала, что нужно было сделать, а мать не дала мне их отнести к ветеринару, она заперла меня в комнате. Я же закрылась в шкафу — только так я могла уберечь себя от ещё большего душевного ранения. Не хотелось смотреть на их последние вздохи и слышать, как они перестают истошно мяукать, отравленные, испытывающие боль. В моих мыслях была мысль: «А может, она тоже даст мне яда?»       Что касается рыжего кота, то он пришёл ко мне, я просила его убежать, пока мама не узнала, что хоть один выжил, и он послушался. Я смотрела на то, как он убегал, словно понял, что я ему говорила, всё как в детских сказках, которые я читала сама себе, про волшебных существ, мир фантазий и волшебства, где всё хорошо заканчивалось. Хотелось верить, что тот кот ещё жив и не попал под машину или его не загрызли собаки.       Может, мы похожи с этим рыжим котом: мы оба не видели ни тени добра от людей.       Иногда мне кажется, что в Готэме нет ни одного настоящего человека, который бы не врал и не притворялся кем-то другим. Хотелось бы сказать, что я хорошая и никогда не вру, но мать заставляла меня, а я слушалась и по приказу улыбалась, когда меня просили, но моё притворство было далеко от их, сейчас же я могу быть собой и не врать. Удивительно, что я смогла разрушить стену моего лживого мира, что звался Любовью родителей, я большие не лгу и не притворяюсь, ношу любимые цвета. Может, это и прозвучит ненормально, но я рада, что я тут, и всему, что случилось. Конечно же, это неправильно и плохо, но я не могу менять людей, да и зачем мне это? Мы те, кто мы есть, и это лучше принять и жить, чем всегда сопротивляться действительности, нужно признать, что вся жизнь была ложью, что происходили вещи, которые не должны были происходить, но это было, и не стоит забывать об этом, надо либо бороться, либо плыть по течению. Я всегда плыла по течению, но теперь я вне реки и сделаю всё, чтобы не попасть туда вновь.

✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵

      Шёл уже год, а точнее 365 или 366 сутки 48 часов и 348 минуты на этом курорте. Мне начало здесь нравиться, я большие не видела свою мать и не получала её «любовь», я была счастлива? Чувствовала себя прекрасно в разлуке с матерью, хоть я и скучала по самому милому братишке, но факт того, что я не увижу свою мать, очень приятен, но всё же мне хотелось самой решать, когда есть и куда ходить и больше не употреблять лекарства, из-за которых я становилась вялой и невнимательной, всё расплывалось и смазывалось, а стены и пол становились мягкими, и мне казалось, что я тону.       Под лекарствами время тянется как плавленый сыр на пицце, часы, стрелка за стрелкой, и уже мне шестнадцать, я ещё несовершеннолетняя. По этой причине я нахожусь отдельно и не вижу других подростков? Опять забываю, что я заперта в своём мирке, зовущемся одноместной палатой. Здесь есть всё: в полу дыра, слив воды, душ и туалет — всё, чтобы не покидать мои четыре стены, хоть мне кажется, что их пять, а то и шесть, если крутиться очень быстро, устраивая себе суфийские танцы. Мне нравилось кружиться под всеми этими лекарствами.

Я умер для любви, Осужденный за все ваши грехи, У меня нет религии.

      Мой день рождения прошёл никак, хотя нет, он прошёл с первой менструацией, да, я поздняя птичка, я уже думала, её не будет никогда. Помню, как мама издевалась, говоря, что на самом деле я мальчик и у меня была операция, из-за которой у меня внизу всё как у девочки. Да, моя мать несла чушь, но, учитывая тот факт, могу сказать, что это не самая худшая её часть, пусть она и дальше говорила бредни, пытаясь заставить меня подражать ей.       После первого кровавого дня и ещё пары дней, когда прошла красная орда, подарок от матери пришёл незамедлительно, чем вызвал моё удивление. Я надеялась, что её не будет интересовать, как я тут, а оказалось, что я была не права.       В открытке было написано немногое, лишь то, что она поздравляет меня, что я наконец-то стала женщиной и что её подарок мне — никогда не иметь возможность породить такое же дитя, как я. Формулировка слов меня почему-то не задела и даже не напугала, а зря.       Следующий месяц был особенным — меня впервые вывели на прогулку, это было и хорошо, и плохо одновременно. В тот день, словно специально, была прекрасная погода, светило солнце и белые облачка плыли по голубому небу. Может, это лекарства, а может, я уже сошла с ума, если психические болезни передаются по генетике, то, конечно, этого стоило ожидать.       Мои длинные волосы белого цвета доходили мне до коленных чашечек. Часто я ходила с не расчёсанными волосами, что небрежно рассыпались, закрывая меня подобно белой пелене тумана, и мне нравилось ходить так. Длинные рукава закрывали кончики пальцев, что всегда были ледяными, как и мысли, холодными и пустыми.       Небо опять медленно закрывали облака, и оно приобретало тёмно-серые тона, и на фоне теперь серых облаков я смотрелась чудновато-причудливо.       Санитары перешёптывались между собой, и их голоса были похожи на шуршание листьев. Мне было всё равно, кто и как на меня смотрит, мне просто нравилось в этом саду. Цветы и зелень выглядели хорошо, удивительно, что здесь за растениями ухаживают лучше, чем за больными. Я провела рукой по зелёным листьям.       На мне был фиолетовый комбинезон, а сверху — белая кофта (хоть моя кожа была белее), на ней были номер и буква, что отвечала за убийство, которого я не совершала.       Один из санитаров почему-то смотрел на меня чаще, и мне это не нравилось. Однажды так на меня смотрел друг моего отчима, помню, как он взял меня за подбородок, сказав, что у меня милая мордашка, а потом провёл рукой по моему щуплому телу. Почему-то в тот момент меня вывернуло прямо на него. Воспоминания чудны и неприхотливы, может, у меня аллергия на чужую похоть?..       Санитары посмотрели на часы, а потом они что-то сказали, я не разобрала, так как была в своих мыслях. Я часто летала в облаках, улыбка не касалась моих губ, но моё лицо было умиротворённым, почти как у тех животных, которых ведут на заклание.       Тут меня окружают санитары, один из них колет мне в руку что-то, и я сползаю вниз так быстро, всё из-за малого веса лекарства, быстро действует. Мне казалось, что меня хватали тысячи рук, я ощутила, как один из них ощупал мою грудь, приговаривая, что любит плоских и что жаль, он не может со мной развлечься. Мне было всё равно под яркими лучами солнца и тенью, что бросали растения, которые нравилась мне.

Но под яркими огнями Я слышу их снова, моё имя, Потому под яркими огнями Я слышу, как они называют моё имя (Не можете заснуть в твоих руках). Пожалуйста, возьми меня в Сан-Фермин.

      Тело колотило мелкая дрожь восторга и лёгкого кошмара. Игла была введена мне в руку, и всё стало таким безмятежным, мне было тепло и спокойно, и я уже начала думать, что подарок — это моя смерть на шестнадцать лет, но тут была другая песня. Холодный металл, моя одежда, мои ноги, врач, голос слова как будто из колодца, что скоро всё будет хорошо, что всё это будет в прошлом, а я в тот момент лишь ощутила катившиеся по моему детскому лицу слёзы и смогла сказать, еле шевеля губами, что хочу попасть в Сан-Фермин…       Я словно подозревала, что что-то случится, но не знала конкретики происходящего, а было всё просто. Чувствовала себя мёртвой или порезанной изнутри. Мне удалили то, что могло породить моих будущих детей. Хотя какие дети? Я сама ещё ребёнок шестнадцати лет, но, может, в будущем, когда мне будет тридцать, возможно, я найду того, кто будет со мной, не причинит мне боль и не будет говорить, что это любовь, я смогу сладко уснуть на его руках, а он будет рядом и не оставит меня одну, мне не придётся делать ничего, чтобы он был со мной, он сам будет хотеть обнимать меня, держа за руку. Мне нужно лишь немного услышать сердце, которого я не слышала у матери, она не обнимала меня, не прижимала к груди, и я не слышала стук первой колыбели, что слышит ребёнок, когда мать вынашивает его.       Моя операция была простой, и я даже не успела привыкнуть к менструальному циклу, как сразу же была лишена его. Можно было провести самую простую, как я узнала у врача, но моя мать хотела, чтобы я страдала и стала, как продиктовал врач, фригидной белой молью, ей было всё равно на меня, на мои чувства, которым она не давала шанса, и при этом она выжидала моих реакций. Она так отчаянно не хотела, чтобы я вдруг убежала из лечебницы и обзавелась детишками, она любила контроль, даже чересчур компульсивный, чтобы всё было идеально чисто и ровно, обрубала все возможные пути. Хотелось бы, чтобы она встретила на своём пути того, кто бы обрубил её идеальность, хотя я была, возможно, для неё как раздражитель, оголённый провод, что не давал ей покоя, и даже при том, что она меня не видела год, она продолжает меня контролировать. «Спасибо, что не навещаешь!» — хотелось бы сказать ей хотя бы по телефону.       Желаю, чтобы произошло что-то, что бы подкосило мир моей матери и вырвало меня окончательно из её длинных рук, что постоянно оставляли следы на теле, хотя она старалась не оставлять, но ей сносило крышу словно от передоза власти, и она переходила черту, а я не делала этого никогда.       Всё движется вокруг меня, а я стою на месте.       Я не люблю её, но и ненависти она не достойна, я просто хочу исчезнуть, уйти туда, где она никогда меня не найдёт, не нащупает в темноте или в слепящем свете солнца, и я сгорю заживо, обращаясь пеплом, а она не узнает.

В голове путаница, С меня хватит. Такое чувство, будто я сгораю, а пламя растёт, И я понятия не имею, что будет дальше, Будто жизнь — это игра в рулетку.

      Будь моя жизнь моей, что я бы с ней сделала? Жила бы спокойно, размеренно, занялась бы плаванием, может, выращивала бы овощи и фрукты да занялась бы садоводством, чем-то спокойным, жила бы вдали от шумных городов, наслаждаясь ветрами, пением птиц, звуками природы. Тишина и умиротворение, это было бы идеально. Я могу жить как отшельник, мне не нужно общение, как другим нормальным людям, да, я не могу быть, как все, может быть, вначале я могла, но теперь после всего у меня своя дорога: босиком по свежей рыхлой земле, где моя жизнь принадлежит только мне, а не кому-то ещё.

Тот, в ком нуждаюсь, Помоги мне узреть моё предназначение, Там, за горизонтом.

      Может, мне повезёт, и кто-то будет нуждаться во мне. Я бы не отвернулась и не ранила никогда того, кто бы протянул мне руку. Даже если бы в этой руке был нож?.. Или это были бы кровавые руки и смех, улыбка? Я никогда не отворачиваюсь, я буду стоять смирно и смотреть, не шелохнувшись. Мне нужно пройти до конца, я уже прошла середину, я не уйду назад.

Ведь я потеряла тебя, Нужно больше времени, это не может быть правдой.

      Операция повлияла на меня большие, чем ожидалась, хоть и доктор был хорошим специалистом, не то что местный. У моей матери была специфическая форма заботы, как, например, самый лучший врач, которого она специально привезли сюда, чтобы он вырезал то, благодаря чему могла быть возможность забеременеть. Я чётко помню его слова, что это к лучшему, сэкономлю на контрацепции и прокладках, так себе утешение, теперь я была стерильна, как операционная в самой дорогущей клинике.

Моя мама сказала, что худшее в жизни — привыкнуть любить кого-то.

      После операции я чувствовала себя разбитой, в голове был вопрос: почему? Я спрашивала пустоту: «Почему?» И в моём воображении я кричала как когда-то давно, до того, пока она не выбила из меня крики и мольбы. Я в своём воображении кидалась от одной стены к другой, горько и болезненно кричала, спрашивая, за что она так со мной, что я сделала ей, что она так меня «любит».       Заперла меня здесь, искромсала последнее, что у меня было, и теперь я не знаю, как быть…

Моя мама сказала, моя мама сказала… Мама сказала: «Держись, уступи, расслабься, Освободись от всего…»

      У меня была горячка, я словно умирала, как тогда, в свои шесть лет, лёжа на леденящем полу. Мои глаза были открыты, я не могла ни шевелиться, ни кричать, ни плакать, всё внутри онемело, и я не знала, что я чувствую: пустоту или же бурю из эмоций. Детский разум не был способен понять всего тогда происходящего, но болело всё, только боль и ничего, кроме неё. У физической боли есть очаг, но у эмоциональной нет, ей негде осесть, ей остаётся только сводить с ума, как буря, что не знает жалости и пощады. Детский разум не способен выстоять, и неудивительно, что все считали меня отсталой, душевную боль не вырезать как опухоль, не помазать её кремом, чтобы исчезли следы, не выпить лекарства, чтобы всё прошло на утро.       Когда меня проверяли работники заведения, я видела лишь белые пятна, нечёткие, смазанные линии. Они подумали, что мне сделали лоботомию, и теперь я овощ, я не реагировала, видимо, им не сказали, что тогда со мной сделал тот врач, я была зрителем, способным только быть внизу и смотреть, не поворачивая головы, оставаясь в одном положении.       Врач, который проверил меня, сказал, что это всего лишь последствия шока, который возник из-за операции, и что я приду в себя, выкарабкаюсь, вот только он не знал, что я не хочу, у меня не было сил на это.       Лекарства, ещё и ещё, ну же, больше не стесняйтесь, ведь мне всё равно, я далеко…       Шли дни, а может, недели и месяцы. Меня оставили в покое, но ненадолго: ждали, когда оклемаюсь, подбирали лекарство, что поможет мне прийти в себя. Со мной возилась медсестра, так как санитарам доверия не было, особенно тому, что облапал меня в саду, его больше не было. Обычно он не лапал малолеток, но ему была интересна такая диковинка, как я, альбинос с фиолетовыми глазами — это редкость.       Медсестра притащила в мою палату зеркало, она расчёсывала мои волосы и напевала песню, что застряла в моей голове, капая мне на нервную систему, она думала, что её поведение маятника мне поможет, и она была права.       Кажется, тот санитар был её бывшим или прежним, не понятно, но всё же она приревновала и, сказав, что мне будет лучше с короткими волосами, подстригла меня коротко, почти под каре, если не ещё короче.       — Мужчины любят экзотику, а ты у нас очень интересная, вот если бы у тебя не было таких длинным белых волос, он бы тебя не облапал, но я помогу тебе.       В тот момент будто мама вела диалог со мной, я схожу с ума, да, она мерещится мне в каждой женщине и даже в мужчинах. Дайте мне таблетку, доктор, не хочу, просто отпустите, и я убегу и не вернусь…       Но до моего переделанного образа что-то случилось, то ли погода изменилась, то ли ещё что, но теперь нас всех выгуливали вместе с другими больными: малолеток со взрослыми. Наша одежда отличалась по цвету: у подростков не было полосатой одежды, у нас у всех была тёмно-синяя, а у них — полосатая, так было легко понять, кто где, а кто-то был одет в рубашку для особо буйных.       Там было много людей. Я же сидела в стороне со своей медсестрой, у которой были красивые каштановые кудри, которые она всем демонстрировала. А я смотрела в одну точку, не моргая, мои глаза были полузакрыты, а на лице застыло выражение отсутствия сознания, но, кажется, я что-то слышала. Смех. И видела волосы. Рыжие волосы.

✵✵✵ ✵✵✵ ✵ ✵ ✵ ✵✵✵ ✵✵✵

      После того, как медсестра отрезала мои волосы, она оставляла меня смотреть на себя в зеркало. Не люблю своё отражение. Если бы я хоть чуть-чуть была как моя мать, возможно, я бы сняла скальп с медсестры и носила бы её волосы на своей голове. Эта мысль пронеслась, когда я смотрела на то, как она прикладывала прядь моих длинных волос к своей чёлке. Слышу её голос, ей весело, она считает себя красавицей и королевой этой больницы.       — Я очаровательна, так очаровательна. Даже страшно от того, какой очаровательной я себя чувствую. И такой прекрасной, что едва можно поверить, что я настоящая.       Она была в ударе, пела и пела, и я чувствовала, как мой глаз начал дёргаться, всё же не могу сказать, что её голос был плох, неидеален, но для массовки в мьюзикле очень даже ничего. Это психушка, поэтому неудивительно, что не только психбольные могли петь или просто кричать и смеяться, а даже те, кто должен лечить тех, кто тут застрял. Кажется, что самые больные здесь — именно те, кто лечат: врачи и медсёстры.       Вдруг медсестра берёт мою голову и поворачивает так, чтобы я смотрела в зеркало, и напевает:       — Видите ту красивую девушку в зеркале?       Кем может быть эта привлекательная особа?       Такое прекрасное лицо,       Такое прекрасное платье,       Такая прекрасная улыбка,       Такая прекрасная я! — и заливается смехом, хлопая в ладоши, целуя меня в макушку. У неё красная помада, кажется, мне очень не нравится красная помада…       А женщина не унималась, продолжая, и, казалось, она не собирается успокаиваться, находя забавным хвастаться своим превосходством. Жаль, что я ещё не совсем окрепла, я бы попросила о шоковой терапии, чтобы уже раз и навсегда, лишь бы не слышать эту песню.

✵✵✵ ✵ ✵ ✵ ✵✵✵

      «Красивый, плохой, злой» — провал в моей душе.       — Аеза Дэвинси, шестнадцать лет, как ты себя чувствуешь?       Всё ещё отхожу от провала в моей душе, которая образовалась с финальным штрихом, оплаченным и сделанным чужими руками, но я до сих пор ощущаю руки, длинные, властные руки моей матери.       — Аеза.       Каждый раз эта липкая и противная смесь красной помады, кофе, моей крови, её духов, её запах… Почему она не оставит меня? Она хочет, чтобы я умерла?       — АЕЗА!!!       Я наконец-то сосредоточилась на докторе. Смотрю, проморгавшись, пытаясь вспомнить, что меня спрашивали, и вопросительно смотрю на него. О нет, опять утвердила себя как умственно отсталую, нет и нет, это всё лекарства! Но по лицу доктора и его чириканию в блокноте поняла одно: записал, что я аутист.       — Да что?       — Как ты себя чувствуешь?!       — Я не глухая!       — Прости, просто ты не отвечала.       — Я задумалась, тяжело, знаете ли, собрать себя после всего того, что было.       Он слушал, задумавшись и продолжая писать свои документы, даже перестал на меня смотреть, а потом выдал:       — Ты хочешь покончить с собой?       И тут я призадумалась: убить себя нет?.. Я никогда об этом не думала, да и времени на это не было, пока мать развлекалась, использовала меня. Доктор смотрел уже на меня, а я не была уверена, говорить ему или нет.       — Ну, можешь подумать об этом, не торопись, а пока посидишь на антидепрессантах.       Как будто я с них слезала, вот же тупизм, лучше уж поджарили бы меня, я знаю, что на среднем этаже жарят особо трудных пациентов. Откуда я это знаю? Наслушалась, когда потеряла контроль над телом, не самый весёлый уикенд, особенно когда приходит вторая фаза — чувствительность, чесалось всё тело, и казалось, по нему ползают насекомые.       Катаплексия. Ужасно осознавать, что все вокруг двигаются, кроме тебя, а ты словно статуя.