Благоприятная семья

      Человек не рождается свободным. Свободным его делают знания или человек, обладающий безграничным мышлением.       Все хотят думать, что они лучше тебя, и не упускают момента, чтобы показать своё превосходство над тобой. Ты, конечно, можешь вступить в борьбу, но этим только подтвердишь, что ты такой же, как и они, поэтому куда разумнее сделать вид, что ты такая, какой они тебя видят, притвориться, чтобы потом огорошить их и в конце оставить побеждёнными и убитыми своей же надменностью.

✵✵✵ ✵ 💔 💔 💔 ✵ ✵✵✵

      Пропущенные мелкие воспоминания вновь всплывали в памяти: смех, который я уже слышала, призывающий меня. Мираж? Рыжие волосы, голос, я почти уверена, что это был не плод моего воображения, остатков моих надежд увидеть, понять и сделать что-то важное.       Я чувствовала себя как Алиса в сказке, она шла за белым кроликом, что смотрел на часы, а я шла за рыжими волосами. Шляпник? И весёлый смех, или же он больше походил на сумасшедший, надрывный?.. Такой знакомый… Смех.

Легко потерять рассудок, на этот раз легко потерять рассудок…

      Я разбила зеркало. Вспомнила, что я могу и должна уметь сказать «нет» или не позволять плохим вещам случаться. Может, у матери и длинные руки, но её здесь нет, она не может, как обычно, прийти в комнату и начать опять одаривать меня свой «любовью».       Смотрю на свою новую причёску. Бывало и хуже. Помню, мать побрила меня налысо, вот это было да, впечатляюще. Волосы — это не палец, мама, волосы отрастут, как жаль, что палец — нет. Но спасибо, мама, что отсекла не всю руку, спасибо, что терпела моё унылое лицо, прости, что не давала тебе насладиться моими страданиями, ты испила меня всю, не оставив мне почти ничего. Навечно твоя маленькая белая мышка, фригидная моль-калека. Спасибо.

Так просто в этот раз Потерять разум…

      Стою на своих ногах и слышу голос, нет, я вижу волосы, огненные волосы. Это он. Не верится!!! Просто смотрю, понимая, что это тот парень, который разбил стеклянный домик, где я жила, поселённая там своей матерью.       Как не сойти с ума в окружении безумцев?

На этот раз всё просто, Чтобы сойти с ума Психиатрический.

      Смотрю и не могу оторваться, ищу не знаю, что, и ожидаю, словно сейчас что-то произойдёт, время тянется, плывёт, но я жду, смотрю и почти не моргаю, медленно опуская ресницы, словно что-то пропущу. Не закрывать глаза. Но ничего… Почему?       Может, если я прикоснусь, тогда я хоть что-то почувствую? Пожалуйста, только не боль, что угодно, что угодно. Хочу понять, хочу узнать…       Моя рука тянется, всё остальное меркнет, нет ни места, ни окружения, ничего другого, только моя рука и его щека. Если я проведу рукой аккуратно, плавно, я пойму, я найду, ведь этот голос и его смех разрушили цепи, пошла трещина, и сейчас мне так надо ещё…       Я стою и смотрю на того парня, это точно он. Я достаточно долго стою на одном месте, не решаясь, не в состоянии сдвинуться, все мои силы ушли на воспоминания о нём, вот только я не знаю, как его зовут.       Он стоит там, в своём окружении, и не замечает меня. Мне всё равно, мне достаточно и этого, но вдруг он посмотрел мне в ответ. Наконец-то моё тело отмирает, я почти не моргаю. Хочется спросить его имя, в голову врывалось много мыслей и вопросов, мне хотелось о многом его расспросить, но сначала я должна сделать хоть шаг, и я делаю его. Он гораздо быстрее моих медленных шажков даже при том, что нас делили на секторы: взрослые остаются на одной стороне, а дети — на другой, но главным считалось то, чтобы никто никому не навредил.       Он приблизился. Я вижу его улыбку, его глаза, они не такие, в них безумие, но и что-то ещё, словно осколки, которые можно подобрать и склеить, но только нет никому дела до них, и в скором времени они могли растаять безвозвратно. Правда, может, магия камеры преподносит всё иначе? Да, передо мной был он, тот, кто говорил по телевизору…

«Вы все пленники. Этот ваш здравый смысл не больше, чем клетка в ваших умах, мешающая понять, что вы всего лишь шестерёнки в гигантском нелепом механизме… ПРОСНИТЕСЬ!.. Проснитесь, проснитесь…»

      Почему я помнила только эти слова, но не помнила первые? Может, потому, что они были значимыми? Это как перебирать самые лёгкие и тяжёлые вещи, так же и слова, сказанные им, отозвались во мне, будто эхо, что разбило мою стену.       Проснитесь.       Он был близко. Его улыбка… Я пристально смотрела на него, и, возможно, со стороны это выглядело чудно. Мама говорила, что, когда я смотрю на что-либо, мой взгляд кажется ненормальным, словно я живая кукла. Тогда я не моргаю, потому что забываю об этой необходимости, из-за этого мои глаза бывали красными, иногда слезились, и я была похожа на тех древних кукол, что могли плакать.       «Иногда это выглядит жутко», — так мне когда-то говорили коллеги отчима, если я смотрела на кого-то очень долгим изучающим взглядом, но я несильно изучала этого парня, просто смотрела на него, и всё, и то, как я это делала, можно было бы охарактеризовать как приветствие и, возможно, что-то ещё. Я не претендовала ворваться в его мысли или протянуть руки, чтобы собрать те осколки, на которых он был. У каждого из нас есть свои осколки, но есть ли они у меня? Может, мои уже растворились? Но в чём? У меня нет ничего даже сейчас, когда я его увидела в ожидании чего-то важного, но ничего не происходило.

Ребёнок — иначе её не назовёшь. Личико детское, кажется невинным и чистым, непорочным, но глаза… В них пустота, которая способна осушить или утопить любые надрывы искалеченных душ, и если другие не хотели смотреть в её глаза, опасаясь утонуть или умереть от жажды, то парень смотрел на неё и чувствовал нечто доселе неизвестное ему. С минуту их зрительный контакт был всепоглощающим для обоих, она искала что-то, а он уже нашёл. Улыбка юноши поутихла, с него сползла та пучина, в которой он искал утешения, медленно, капля за каплей, что заполняла его душу и образовывала озеро, если только не океан. Но вскоре он опять натянул свою привычную сумасшедшую ухмылку, и, чтобы вернуться, ему нужно было прикоснуться к ней — вдруг она призрак? Его пальцы дотронулись до её шрамов на лице, прямой линии и ещё одной, косой, на щеке и на лбу, он изучал её, запоминая каждый её сантиметр. Тогда, когда он увидел её впервые, она была другой, и волосы были длинными. Его рука дотронулась до них, неаккуратно стриженных рукой медсестры. Он был умным парнем, чтобы помнить все детали и уж тем более чтобы помнить, как тот санитар позволил трогать её там, где теперь никто не тронет, если только они не захотят лишиться рук или жизни. На этих рассуждениях он засмеялся, ему нужно было увидеть её в сознании, ведь в первый раз он видел лишь вдали то, как её резко хватали и тянули, а потом — как скользили руки того, кто скоро будет нежилец. Во второй раз он видел её лучше, он смог разглядеть её фиолетовые глаза и длинные волосы и помнит, как та медсестра завидовала, что все взгляды были обращены на девушку в инвалидном кресле, чьё сознание явно отсутствовало, но её необычность манила, а сейчас он ещё больше удостоверился, что она будет принадлежать ему, только ему и никому больше. Пусть только попробуют помешать или встать на пути. Он хотел изучить её ещё, но тут в глазах девушки отразились неизвестность и разочарование, но всё же у неё были вопросы, которые она хотела задать ему.

✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵

      Джером расширил своё сознание, позволив себе сойти с ума от безысходности, о того, что мать ни разу не проявила свою любовь, а все остальные только и могли что издеваться и бить мальчика. Расти в жестокости и самим не стать жестоким — это чудо, а чудес с Джеромом никогда не происходило до момента, когда он понял, что выход только один — поддаться сумасшествию. Ничто не истина, нет и не должно быть правил, мы все свободны и никому не нужны. Ты бьёшься лицом о стену, оно кровоточит, кулаки превращаются в месиво, куски мяса отлетают, когда костяшки врезаются в бетон. Неважно, всё неважно, кровь, боль — всё не имеет значения. Ему всё равно. Всем всё равно…       Что изменилось в парне? Что происходит? Любопытство? Да… Интерес? Возможно…       Когда он увидел её впервые, ему захотелось познакомиться, поэтому он кое-что узнал о ней, пока ломал палец за пальцем тому охраннику, ведь не по-джентельменски трогать юную особу. Джером думал, что остановится на ломании пальцев, но он и сам не знал, зачем это делает, да, ему было интересно, даже больше, его тянуло к этой… Как её звали? Ах да, Аеза, ему нравилось это имя. Когда он услышал его от охранника, то сначала даже не понял, что тот сказал, ну да, конечно, тяжело давиться криком и говорить через кляп, а то уж слишком этот охранник драматизировал: кричал так, словно Джером ему ногу отпиливает ржавой пилой. Джером только и закатывал глаза, в какой-то момент он словил себя на мысли о том, что лучше всего будет вовсе лишить руки этого болвана со словами: «А нечего руки свои тянуть, устроил себе, видите ли, педофильские каникулы!» Заливаясь смехом, Джером принялся разламывать каждую косточку в теле охранника, и об этом никто не узнает.       Никто не поможет ни бедному охраннику, ни медсестре, это нелюди среди других нелюдей, не люди, а твари среди сумасшедших, у которых нет правильного, нет хорошего, нет плохого…       Парень смотрел на девушку, и его улыбка выглядела привычной для всех обитателей психушки.       — Привет, Аеза, я Джером.       Парень провёл по коротким волосам девочки, задержавшись их на кончиках, а потом посмотрел в её фиолетовые глаза. В мыслях парня всплыло то, как он видел красивые дымчатые фиолетовые пуговицы, они так понравились ему, что он отрезал их всех с маминого платья и спрятал, а, когда мама заметила пропажу, Джерому досталось по-полной. Просто они были слишком красивыми для маминого платья.       Девушка смотрела на парня и не знала, что сказать или как отреагировать на его прикосновения. Ей не было больно, но чувство разочарования слишком сильно колола её сердце.

Чувствуете ли вы что-то внутри себя? Ты пустой, и я думаю, Ты мёртв сейчас.

      Джером отпустил кончики её волос. Рука девушки соприкоснулась с его, она аккуратно взяла его за руку, взглянула на неё, потом опять в лицо представившегося ей парня, которого она искала, и вот он стоит перед ней, улыбается и даже смеётся. Но почему всё не так, как она думала? Она лишь сильнее понимала, что её представления — сладкая иллюзия, в которую ей хотелось верить. Она думала, что встретит его и всё прояснится, но этого не произошло. Она отпустила его руку и ушла, ничего не говоря, оставляя Джерома одного.

И ты всё ещё разговариваешь со мной Ты пытаешься доказать, что жив, Но ты мёртв.

      Всё, чего хотела сейчас Аеза, — забиться в угол, как она делала всегда…

✵ ✵✵✵ ✵✵✵ ✵✵✵ ✵

      Джером смотрел вслед Аезе и лишь ухмылялся, ведь далеко она всё равно не уйдет от него, и они ещё поболтают. «Какая неразговорчивая малышка».       Джером попал в Аркхем уже во второй раз. В первый — из-за матери, но его освободил Галаван, веривший в него. У Джерома была банда, и звались они маньяками, но что-то пошло не так, и он убил своего биологического отца и не успел отпраздновать это, как полицейский схватил его. Каково же было потрясение Джерома, когда он узнал, что Галаван — предатель. Убили всех из маньяков, кроме него, на балу, на который Джером не попал, вместо него убили другого, и теперь Галаван — герой. В новостях показали этот цирк, в котором должен был вести Джером. Он чётко понимал, что тем трупом должен был быть он… «Ну и шут с ним! — подумал Джером, заливаясь смехом. — Я ещё доберусь до тебя, Галаван!»

Нужно просто быть самим собой и верить в себя, А всё остальное неважно.

      Планы Джерома не были грандиозны, но его всё устраивало, пока он отсиживался. Он знал, что Галаван придёт за ним ещё раз, поскольку слава Джерома выросла за то время, пока он сидел в психушке. Его поклонников становилось всё больше, а в самой больнице уже давно ходило на цыпочках и даже ползало по его приказу его маленькое «царство», хотя, скорее, среднее, больница ведь большая. А как иначе он мог приглядеть эту белоснежную девушку с фиолетовыми глазами? Теперь руки Джерома были повсюду, даже в детском отделении, он подмял под себя всю больницу и навёл там свои порядки.       Было весело смотреть на то, как та медсестра с горящей головой бежала, вопя, как поросёночек, а банда Джерома её подгоняла. Сам Джером даже подбадривал медсестру, говоря, что так она ослабит огонь, но всё это было ложью, он специально облил её голову трудногасимой жидкостью, которая моментально вспыхнула. Он расхохотался, когда та всё же упала, а огонь уже пожирал её плечи, она каталась по полу, и только после того, как она перестала дёргаться, улыбка сползла с лица Джерома, он лишь всматривался в обгорелый труп медсестры, которая возомнила о себе слишком много и решила, что она парикмахер.       — Ну? Как тебе твоя новая причёска? — только и заголосил рыжий, и все подхватили его восклицания, засмеявшись, а потом Джером махнул рукой, и её уволокли за ноги в сад закопать как удобрение. — Теперь ты точно не красавица, — бросил он напоследок женщине, а ведь она не сделала ничего плохого, кроме того, что подстригла его подружку.

Но жизнь — твоя, и тебе ею распоряжаться, И это не пустые слова, А всё остальное неважно.

      Он наблюдал за Аезой, которая выглядела очень грустной. Она всегда была опечаленной, не улыбалась, почти не разговаривала и вообще отказывалась от прогулок, не выходя из своей палаты. «Ох, эти подростки…» — говорил Джером и заливался смехом, вспоминая, что он сам ещё подросток, хоть ему уже 19. Ему хотелось быть ближе к Аезе, но она совсем нелюдимая. Она боится его? Он задавался вопросами и продолжал узнавать всё больше и больше о её матери, про её дневники и про всё, что только можно, он хотел знать всё про неё. И всё остальное неважно…

✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵ ✵

      В белых стенах было хорошо видно капли крови, так как красные пятна выглядели особенно завораживающе. В тот день был запытан и убит психиатр Аезы, ведь теперь Джером узнал всё и не мог позволить, чтобы этот тип ковырялся в голове у его девушки. Да, Джером решил, что она будет его девушкой.

О, неужели никто не видит?.. Идёт война, в которой мы все воюем. И не знаем, как найти свой путь. Нам говорят: «Защищайся!»

      Аркхем уже принадлежал этому безумному юнцу, у которого были планы и поклонники, что служили ему в больнице, его личная армия, что разносила в клочья всё и всех, атаковали всем, что не прикручено к полу, кто-то — более изощренно, и через 3 часа 45 минут в больнице не осталось никого, кроме пациентов. Джерома всегда забавлял тот факт, что больных, а Аркхеме больше, чем тех, кто лечил и истязал таблетками их разумы и тела. Лекарства на самом деле не лечили, а лишь притупляли их боль, а некоторые и вовсе превращали мозги в паштет. Тогда он решил, что пора начать бунт, восстание.       Аеза же сидела в своей палате, не слыша всех ужасных криков и звука сирены, но он быстро отключился. Слышала только смех стаи бушующих гиен, отдававшим болью в затылке.

Как это может быть правильным? Я же чувствую, что это неправильно…

      Когда всё стихло, она лишь медленно поползла взглядом по стенам и наконец-то посмотрела на дверь, из-под которой вытекала красная жидкость, которая, казалось, не хотела останавливаться. Сначала Аеза подумала, что это вода, и нарисовала себе видение о том, что все краны открыты, из них течёт вода, затапливая больницу и сейчас она будет плавать в заполняющемся водой помещении.       Но дверь открылась, и теперь в её глазах всё приобрело истинный раскрас. Она увидела лужу крови и тело, упавшее, как коврик, на эту же лужу, того парня с рыжими волосами и эту улыбку, от которой почему-то заболела челюсть.

Шторм в утреннем свете… Я чувствую, что ничего больше не смогу сказать, Холодна сама с собой.