Туман в воздухе и Песнь духа

Разбуженный сном, я сначала долго лежал на кровати, пытаясь снова заснуть, менял своё положение, ворочался и упрямо сопел, пытаясь совладать с разумом. Но тщетно. В конце концов пришлось, не зажигая свет, встать, подобрать с тумбочки маску, и, кое-как натянув домашние штаны, пройти в гостиную. Был уже вечер, и вечер довольно поздний - час или два после полуночи - но в комнате горел свет, а Хё сидел на диване и читал какую-то книгу в мягком переплете. Лицо у него было озадаченное, от книги же оставались какие-то жалкие несколько листочков. Картина привычная - в конце концов, никто из нас особо не заботился о распорядке дня. Могли спать днем, могли ночью, могли и вовсе не видеться по несколько дней, если наши личные режими сбивались в таком порядке. В кармане штанов обнаружилась полупустая сигаретная пачка, и, подумав, я извлек оттуда одну. - Хё, дай огоньку. - Как для кого-то, кто вечно прячет рот, ты слишком много куришь. В воздухе над его головой повис пламенеющий шарик, совсем небольшой, он мог бы поместится между пальцами. Нагнувшись, я прикурил жалкую сигаретку. На самом деле, я редко курил. Нестабильные сигарета-две в месяц, и только. Они на самом деле не приносили ни облегчения, ни вкуса - но я привык. Наверное, мне просто нравилась возможность заниматься чем-то из того, что в Слепой Зоне было недоступной роскошью. Вот я приспустил маску и взял сигарету в зубы, однако тонкая рука придержали моё лицо, чтобы я не выпрямлялся. - Постой, - его пальцы почти невесомо коснулись уголка рта, нащупывая тонкий выпуклый шрам, пересекающий его; сигарета тлела и, еще ненадолго задержав меня, Хёва спросил пространно: - Из чего же делают ваши маски?..Шрам до сих пор не зажил. - Она ведь должна пропускать речь, даже самый тихий шепот, - я опустился на кресло, сбоку от него, и затянулся, выпустив бесцветный дым в теплый воздух комнаты. - А еще она держалась просто на лице, без застежек… Верно, предыдущая маска была по-лучше. От удара об воду она раскололась, рассекла осколком губы. Эта держалась на двух ремешках - под и над ухом, зато держалась крепко. Здесь в таких ходили даже не мои сограждане - простые люди тоже, потакая неким своим соображениям. Я вдохнул приевшийся запах никотина, и закрыл глаза. Когда я уходил с острова то знал, что ухожу навсегда. Там осталась вся управленческая игра, её капканы, ложь…нам лгали меньше всего, как «слепцам», слабым отдушинам в жерновах мира, но всё же, жить в месте, где так обесценилась жизнь, было невыносимо. Да, быть может, мне и надо убивать, чтобы выжить, но разве это приносит удовольствие, когда иссохшая оболочка падает на простынь дешевого мотеля и через час каждый номер проверяют на наличие тела?.. Остров лежит между континентами воздуха и воды, но добраться от него можно только к первому из них; перебраться на второй меня дернул случай. Оставаться в условно-пограничном городке было нельзя, но спустя многие часы ожидания этот маленький, бюджетный пассажирский рейс прилетел первым. Багажное отделение никто не проверял - это было мне на руку; кто-то из персонала дремал, сидя у чемоданной стены, но тут же бодро вскакивал, если его звала в салон пухлая девушка-стюардесса. Он был рыжий, тощий; на его шее был повязан платок с эмблемой фирмы. Я тоже спал, утомленный предыдущим переездом, так что удар застал меня врасплох сквозь кошмарный грохот умирающих двигателей, я только и смог, что добежать к распахнутому шлюзу, и спрыгнуть. Очнулся я уже на берегу - разбитый и больной, с мутью в висках, разодраным горлом и кровью во рту. Рядом сидел тот самый парнишка из багажного отделения и, видимо, отдыхал после моей реанимации - проснулся я от того, что вода покинула легкие грубыми, инстинктивными толчками (она то и разодрала глотку изнутри). Приходя в себя, я попытался понять, откуда еще исходит боль - не может же быть сломано всё тело? Этот рыжий явно бы не спасал меня, будь это так. И правда, сломана была только одна кость. В руке. Она торчала из неё - розоватая, живая, и неестественный изгиб плоти подкатил тошнотный ком к кадыку; как хорошо что тошнить мне было нечем. Рыжий, отдышавшись, коснулся руки, но от боли я оттолкнул его: - Не смей! - Я помогу. На самолете я был младшим медбратом, я знаю, что делать. - Нет, - я снова оттолкнул его и взвыл - хотя я не задействовал больную руку, боль от резких движений всё равно отозвалась в ней. Тогда парень с неожиданной силой, как для таких тонких рук, прижал меня к мокрой, устланной листьями земле. - Послушай, - проговорил он спокойно, не отрывая от меня светлых глаз, - ты сейчас изойдешь кровью, и очень быстро, если ничего не делать. Странно, но эти слова достигли моего агонизирующего сознания, и очень внятно. Под его руками я обмяк; слабость и правда накатывала волнами, сумраком отзываясь в глазах. Кровь это самое ценное, что есть во мне; я не хочу умирать; я почти мертв. Он ослабил хватку и склонился ко мне; ощутив его дыхание на губах, я отрешенно удивился не его действиям, а тому, что лицо свободно, на нем ничего не было. Маска разбилась о воду, оцарапав рот…Губ коснулось тепло и ярким пламенем заполонило слабое тело - его словно не стало, оно растворилось в этом огне. Не сразу дошел резкий щелчок слева, боль в руке. Сквозь стиснутые зубы я зашипел, когда её уже почти не стало. По-прежнему едва ощущая себя, я откинулся на мокрые листья и спросил издевательски: - Ты хоть кость верно вправил? - Можешь не сомневаться, - отевтил он, хотя и продолжал что-то там щупать, править, приводить в порядок. Реальность постепенно возвращалась, наполнялась запахом тропического леса, заливала нас дождем. Позже я понял, что мы говорили на разных языках - каждый на своем. Еще, с трудом подтянувшись на целой руке и сев, я понял то, чем он был, помимо младшего медбрата. Хёва закрыл книжку и отложил на журнальный столик. - И как? - Эта книга недописана. Оказывается, я знал это, но забыл, пока увлекся чтением. Теперь у меня странное ощущение, будто я видел сон и меня разбудили у самого конца. - Знакомо. Второй роман этого автора тоже недописан, если захочешь ознакомится, - я наконец-то узнал книгу - она была из моих запасников. - Да, - он моргнул, будто смахнув ресницами чужые слова. Я же из омута воспоминаний выбирался постепенно, шаг за шагом. - Хё? - М? - Я голоден. Он улыбнулся лукаво, качнул головой. - Я заметил. Просишь меня помочь? - Да. Он снова улыбнулся: - Где же девается твоя гордость, когда уступает желаниям?.. - он тихо поманил меня рукой; мы склонились друг к другу и обменялись мягким касанием чуть приоткрытых губ. Моя тревога прошла. Хё вернулся к дивану, я утопил окурок в чашке из-под чая. Главной причиной, заставившей меня покинуть водный континент, было жаркое солнце, почти всегда озарявшее его острова своим присутствием. Оно выжигало мне глаза - чувствительные даже к искусственному свету; приходилось щурится, ведь, очки не надеть - лицо и так скрыто маской на половину; добавить очки и оно станет маской целиком. К тому же, тут легко было обнажить тело и, хотя моё тело меня вполне устраивало, кожа на нём пестрит узором из шрамов; загар обнажал их, почти незаметные на бледной коже, победы, поражения, похожие на полумесяц отпечатки чужих челюстей и клыков. Ожесточенные драки вошли в мою жизнь еще в детстве - конечно, дрались только свои; люди в таком бою не выживали. - Какой ты смуглый, оказывается, - усмехался рыжий во время нашего заключения на обособленном островке, после крушения, - так и сойдешь тут за своего. Сам Хё смотрелся здесь куда уместнее: ему шли и цветастые пляжные шорты, и легкомысленные шлепанцы на тощих ногах. Шею он прикрыл банданой, и она ему тоже ужасно шла. Бандану ему подарила маленькая девочка - смешливая жительница островка. Я щурился. Маски не было, потемневшая от солнца шкура казалось чужой. На этом островке жила семья или две, кроме нас; он был совсем крошечным. На водном континенте почти все острова - не больше двух домов, редко где можно выстроить большой город; их было не больше пяти, включая столицу. Хёва сидел у воды, подставляя солнцу веснушчатое лицо; его лицо обгорало до огненных пятен на лбу и щеках, но он не обращал на это никакого внимания. А еще очень нравился местным - то и дело они просто сидели на крыльце дома и болтали, ни о чем, наслаждаясь теплом и легким морским бризом. Этим он тоже походил на местного - таких расслабленных людей я давно нигде не встречал. На моей родине есть легенда: когда творился мир, сущее породило людей, самые сильные и умные из них стали магами; но потом сущее увидело души бродяг - неприкаянные, они блуждали по вселенной и не могли найти себе приюта; сущее пожалело их: они были похожи на слепых щенят, такие же слабые и беспомощные; но было не из чего лепить простые, человеческие тела, и тогда сущее взяло остатки - что-то от прекрасных людей, что-то от диких псов; так мы пришли в мир. Если молчать - клыков не видно, ладно склеена волчья пасть. Но при разговоре заметишь так или иначе - даже если не смотришь в рот. Местные не замечали. Как-то, пока солнце катилось за океан причудливым розовым диском, я спросил у рыжего, почему он спас меня. Он улыбнулся; тогда он был совсем мальчишкой для меня, двадцатилетнего: с облущенным носом и веснушками по плечам, спине, рукам… - Ты был в багажном отделении, как и я. И тоже выпрыгнул из шлюза. Так уж получилось, верно? На самом деле, тогда спаслись не только мы двое. Когда немного затих шторм, мы увидели, как к соседнему острову причалила большая надувная лодка, ярко-желтая, как больничные стены; конечно, там были люди. Хёва спас бы не только меня одного, но он был прав: так сложился случай. Самолет упал в воду намного дальше, чем мы; Хё рефлекторно заключил себя в шар, сгущенный воздух, перед тем как потерять сознание, и удар об воду напротив, разбудил его. Я был рядом, и был почти мертвецом; самолет был далеко в волнах; он услышал то, как он врезался в воду. Довольно быстро стало понятно, что, если он попробует спасти всех - не спасет никого; так он вытащил на берег меня. Зато на самолете были свои альтруисты; пилот - первый и единственный - получил серьезное сотрясение и перелом ключицы, из пассажиров выжило только пятеро; а вытаскивала всех в шлюпку пухлая стюардесса. Она сама сломала ногу - её нога была ничуть ни лучше моей руки, только кость торчала не так откровенно - но шок не дал ей думать об этом. Быстро собравшись, она дотащила и капитана, темного уроженца этих мест, и немногих еще живых пассажиров. Правда, до берега милая девушка уже не дотянула; не летально потеряла сознание от потери крови. Потом и её Хё реанимировал, как меня. Правда, она не сопротивлялась; упав в услужливо раскрытые объятия она долго плакалась ему в плечо, то ли от радости, что всё закончилось, то ли от запоздалого страха. Хё не торопил её, хотя ресницы на его левом глазу слиплись от крови; над бровью истекал кровью шрам - мой подарок. Еще не до конца отойдя от всей пережитой боли, я узнал в нём мага и сознание моё наполнилось такой обидой, за свою слабость, за своё жалкое существование, что удержать его в неожиданно усиленном теле было невозможно. Я долго жалел об этом. Маг не упрекал меня и не совестил, хотя шрам по прежнему едва заметной чертой виден над рыжей бровью. От этого еще более стыдно. Если бы он дал сдачи, наорал на меня - мне бы стало легче. Но срывать злость на кого-то, кто тебя спас - глупо и жестоко. В конце концов, никто из нас не выбирал, кем родится. И будь я хоть трижды «слепец», а он - хоть четырежды маг - это не делает его виноватым. Мы долго перебирались с острова на остров, чтобы дойти до большей цивилазации, и получить от правительства нужную помощь; когда же прибыли в столицу, Хё, с которым мы уже достаточно сдружились за пару месяцев совместных бед и скитаний, задумчивым взглядом окинул компактное здание аэропорта. И сказал: - Знаешь, я не был на родном континенте уже три года. У меня там ничего нет, но, как думаешь, хорошая идея - вернуться? Окинув взглядом то же здание, потом, обернувшись на остров я признал: - Отличная. - Летим со мной? Я подучу тебя языку. Он не такой сложный, если привыкнуть.