Туман в воздухе и Песнь духа

- Ты бешенная псина, Сон, - ботинок толчком задрал голову, вжимая затылок в кирпичную стену проулка, - таких стрелять надо, не то что бить. Безучастные зрители с уже подбитыми лицами смотрели угрюмо и жадно - конечно, им было проще согласится с кем-то, чей голос звучал громче. Ботинок неумолимо надавил сильнее и вверх, перебивая дыхание. Маска сползла, со звоном опала на асфальт. Сглотнув слюну, я процедил сквозь судорожно сжатые зубы: - Так берегите пальцы, суки. …кто-то из этих четверых её заляпал своим паршивым соком. Из-за такого их и делали черными, непроницаемыми. Я подобрал её, брезгливо отер о ближайшее тело и вернул на законное место. Не смотря на всё съеденное, плечи не спешили расправится. Чувство победы давно уже покинуло меня. Теперь это был способ выжить - не больше и не меньше. Последние отзвуки чувственности остались в её постели, о это было уже целый год тому назад. Теперь было только тело, пускай и сытое, но всё равно неистово саднящее - губу, отбиваясь, кто-то сумел разбить. Дорога до дома слиплась в один ком в моей памяти: прохожие уже давно не обращали внимания на такие сцены и победителей вроде меня, разящих смертью и псиной на несколько метров вперед. В маленькой кухне уже ждала мать - она была вовлечена в нашу веселую семейку случайно, всего-то влюбившись в отца. Дома она маску не носила, и, хотя воспитывала меня по всем правилам, часто срывалась из-за нашего образа жизни. Как и тогда. Еще с порога она заметила мои ссутуленные плечи и взгляд, отрешенно-пустой. Конечно, сорвала маску, заметила и окровленный рот и влажные красные пятна на футболке. Долго кричала, из-за того что я опять ввязался в драку. И из-за того, что понимала, что проиграв я бы домой уже не пришел. Я слышал все её слова так много раз, что теперь в них не было смысла. Однако ей всё равно хотелось, чтобы я слушал. Хрупкую мать было несложно убрать с пути, даже не применяя грубой силы, так что я оставил её в коридоре, заперевшись в своей комнате. Там еще долго доносился её голос, пока не сорвался в плач. Отодрав мокрую ткань от кожи, я снял футболку. На левом боку разрастался синяк, уже успев выцвести из красноватого в насыщенно-фиолетовый; несколько укусов жгли на плечах; у основания шеи кто-то ободрал меня с мясом. Хорошо бы сходить в душ и смыть всё это. Я бросил футболку на пол, и откинулся на кровать. Примерно в то же время, Хёва сидел в пустой общей комнате и, глотая невольно выступавшие на глазах слезы, пытался целить себя, раскрыв чуткую ладонь над в кровь содранным коленом. Синяков было много по телу - совсем темные и уже выцветшие в желтизну; мелкие, они почти нигде не давали больших, серьезных травм - но болели; сильный кровоподтек был только на скуле, но и тот не оставил следов со временем. Целить себя было сложно; каждый раз он пытался. Заносил руку, сосредотачивался, но потом боль вырывала его из процесса. Отвлеченно он подумал, что сиренавато-розовый цвет этой боли удивительно красив. Этой мысли он мимолетно улыбнулся. Опустил ладонь. Ему было четырнадцать. В тумбочке были зеленка и зеркальце. В старой комнате было уютно, но уже слишком тесно для его длинных ног.