Туман в воздухе и Песнь духа

Такие тела уже невозможно сжечь. Он сгнил заживо, размок, как хлебный мякиш в луже. Земля глотнула тело, и то костью застряло в её глотке. Навсегда застыло на рубеже плоти и бесплотного. Нет, боль была. Тупая, ноющая, как от удара. Но больше не было ничего. Болезнь сожрала его быстро: он прогнал меня с порога дома несколько дней назад. Но всё закончилось. Как будто и не было ойнона - учителя. Осталась только земля. Вечная, слепая земля. Я остался в степи даже не потому, что город умирал. Мне была безразлична его смерть - огромной, кровоточащей твари с уродливыми наростами людских жилищ на спине. Он подыхал уже давно: там где люди всегда будет смерть, а жертвенные, племенные быки много лет пророчили одно и тоже, как их не режь…Нет, теперь мне было совершенно безразлично, куда идти. Степь кормила. Вода в глинистых лужах отдавала сырой кровью, а трава оставляла на губах горьковатый сок. Полёвки вгрызались в руку, чувствуя её слабость и дрожь, и тогда пальцы опадали бессильно. Или сжимались до хруста. Скоро ловить я их перестал; всё равно увидеть в раскладе требухи грядущее не получалось. Сердца с четверть ногтевой пластины - разве в таких возможно рассмотреть хоть что-то?.. Да и мясо с этой крошечной кости - зараженная плоть, годная только земли с её ненасытной пастью. А земля была мне так же безразлична, как и всё остальное. Но у степи был свой голос. Она непрерывно гудела: монотонно, гулко, горловым пением степняков; гнусавым стоном скота, запертого на бойнях. Гудел ветер в траве; каменные глыбы высились где-то вдалеке, на рубеже города и дикой земли, исполинскими костяными флейтами; наверное, они и гудели так сильно. Но от твири там было трудно дышать. Здесь, в вечной осени, над головой поднималось пыльное, зеленоватое солнце, утопленное в горчичном небе. А чаще - его не было совсем, только мутный, заплеванный свет, как сквозь кабачное оконце. Эти дни были пустые, голые - ботинки бессмысленно обрастали красноватой пылью; странно, но как долго я не бродил по степи - не сдвигался с места; вдалеке всё так же высилась исполинская каменная россыпь, а из города несло твирью и смертью. - …почему из всех возможных, я родился магом? - Ты предпочел бы быть фабричным? Или пьяницей? Мясником? - Я почти мясник. - Мясники режут ровнее, хотя и не ведают линий тела. Ты сейчас перережешь печень(…) Лицо учителя - волчье, с глубоко посаженными глазами, возникало в памяти просто, как если бы он снова стоял в степи. Ломкий, мальчишеский басок переразал мутный воздух: - Эй, это часом не степянский ублюдок?! - От ублюдка слышу.

***

У них даже не было веревки. Вели так, заломив руки за спину, натужно сопели где-то позади, сплевывая кровью. Кровь и грязь размазались по лицу неравномерной бурой коркой - стирать её было бесполезно: кровило сильнее, зря пачкались руки… - Привели мы его! - гаркнул тот, что шел на своих ногах, отягощая меня своим смешным конвоем. Правда, ни победной радости, ни уверенности в его голосе не осталось. Разодранная одежда и глубоко сиреневый синяк под глазом слегка подгадили, не иначе. В хвосте у процессии тащились остальные: одному из них я сломал руку и та волочилась за ним следом нелепым, отвисшим рукавом куртки; второй даже не шел - у него преломились три-четыре ребра и теперь царапали легкое, вынуждая согнуться пополам и плевать-плевать-плевать…Его нес, подставив плечо, четвертый - сукин сын с оттопыренными ушами, который подошел со спины и камнем приложил меня по виску. Сургучная печать на виске - темная и твёрдая - отдавалась в глазах мутью. На оклик стала сходиться толпа - совсем жалкая; те немногие, что выжили, голодные, озлобленные. Кто-то, наверное, оцепил район под карантин. Хотел бы я его возненавидеть… У людей были глаза полёвки, пойманной в кулак. Я плохо различал голоса, пока они шептались и лаяли между собой, но глаз не опускал и смотрел исподлобья на этот мерзкий, изрытый язвами город. Он всегда был таким. Желчного цвета стены домов; твердь собора - темная и сводчатая - всё молчало так же натужно, как гудела степь. Чтобы разрушить эту тишину мне было ни жаль и пулеметной очереди, и криков зараженных, от боли и пустоты… - ..да это ж Жанкин сын! - …дурная кровь, - кто-то сплюнул. - …земляная погонь! - …выблядок. Мне было не жаль памяти Жаннэ - вся её заслуга сводилось к тому, что ума ей не хватило даже на то чтобы броситься брюхом на арматуру…Хватило, впрочем, чтобы нырнуть с соборного балкона вниз, в его длинную глотку… …жизнь преломилась совсем в другой день. Её перерезал всего-то один внимательный взгляд. Было начало зимы. Сухой и бесснежной - в такие хорошо уходить, оставляя на заботу дворнику только тощее, легкое тело…А уж он-то снесет к гробовщице. Там и сожгут. Я сидел, прислонившись к стене дома - она была тёплой, там, за ней, наверное была кухня или детская, раскаленная до горячечного зноя. Голод был смертельный. Ночью не удалось поспать, из-за холода, теперь не было сил рыскать по улицам в поисках хоть чего-то съедобного. К полудню, наверное, я бы себя поднял, пополз по подворотням и переулкам… Людей было немного. Женщины сновали суетливо, по другую сторону улицы. Маялись пьяницы, искали бутылки для воды в мусорных баках. У остальных были дела по-важнее, чем просто бродить по городу. Гнусному, холодному городу. Поэтому странно, что кто-то остановился передо мной. Долго смотрел тяжелым, изучающим взглядом. Я подумал, не открывая глаз, - не патрульный ли? - но патрульные сразу гнали, пинком под ребра. Горожане ходили мимо. Всё же, не на что во мне было смотреть - обычная босота, без рода и племени. Сын танцовщицы и степняка…Разве что занять работой, как обычно, грязной и неблагодарной... - Иди за мной. Я всё же посмотрел на него. Горожанин. Возможно, даже из высоких - светлые, желтоватые волосы, крупный; глаза не разобрать, какого цвета - что-то с серостью, запавшее. Взгляд, правда, был прежним. - И что мне с этого будет? - Поешь нормально. Выспишься. Мы играли в гляделки еще несколько мгновений. Потом голод победил, и я поднялся. Меня пихнули в плечо: - Че застыл? - Да вот думаю, до чего у тебя рожа паскудная, и как бы её еще разукрасить. Горожанин побагровел до кончиков пальцев, но рук не отпустил. Жаль. - Чего вам надо?.. - Ты и твой поганый наставник заходили в город двенадцать дней назад. - …да. Мы покупали здесь молоко и мясо. Не понимаю вопроса. - Вы после этого в городе не появлялись. - Мы здесь редко бываем. Ваш паршивый городок того не стоит. Кто-то из детей занес над головой камень, чтобы бросить, но, встретившись со мной взглядом, опустил руку. - И где же твой учитель сейчас? - Там же, где и половина города. Он мертв. - Ой ли! - какой-то фабричный оскалился, пальцы его сжались в кулак.-Он часом не сбежал последним товарняком, пока тот не сняли с путей? - Папаша, ты бредишь. Какой товарняк? Его шесть дней нет ни в городе, ни в степи. - От заразы-то умер? - От заразы. К чему вы клоните? - Да к тому, что вы двое уродов её в город и притащили! - городской мстительно прошипел мне на ухо. Я толкнул его плечом в челюсть и, взвыв, как прибитая шавка, он отпрянул. Растерев запястья, затекшие от его жилистых рук, я проговорил, стараясь четко отделять слова: - Он сам здесь и заразился. К тому же, я не болен вообще. Как бы я мог её принести? Вы думайте, что говорите, а потом уже лезте в драку. Развернувшись, я пошел прочь, но толпа нагнала меня и скрутила заново. Потащив к когтю.

***

Коготь - нечто похожее на кость огромного зверя - изогнутый, острый столб, торчал посреди города. Некогда он был жертвенным алтарем. Свяжи они меня - я бы смог вырваться. Поэтому меня на него насадили, грудью, прорвав реберную клеть. Там и подожгли. Спустя сотни лет - сижу на песке. Этот проклятый континент всё таки подох, с белой пеной у рта…Жаль, что меня так и не отпустил. Рыжий, угловатый парнишка сидит напротив. Он приходит время от времени, немного разный, но всегда один и тот же. Маг. Мертвец, хотя и не совсем настоящий. Внимательные серые глаза смотрят серьезно и, неожиданно, глаза эти холодны, как утренний туман или первый, еще осенний снег. Иногда он был почти таким же, как я. Мертвым и живым, застывшим в мире между «было» и «есть». Когда приходил мальчишкой - пытался меня поймать, но коснуться - не мог; от прежней формы осталась лишь память. Чаще всего он был молод, высок и тонок, как костяная ведьма из детских сказок; тогда подходил, садился рядом; спрашивал и слушал. Был еще один, отличный от остальных. В доспехе. В груди его зияла открытая рана, а с запястий на песок то и дело капало темное и густое. Волосы, отпущенные ниже лопаток, были примяты шлемом, а глаза - даже издали - оставались пусты. Он не подходил никогда; бывало, падал на колени где-то по линии горизонта и рассыпался серым песком. Второй о нём не знал и только изредка в его зрачках мелькала та же пустота. Дослушав эту историю, он склоняет голову и, вскоре, исчезает скорбной, ссутуленной фигурой. А я остаюсь здесь. Ходить по песку, как раньше по траве; пытаться поднять из мертвой земли - живые стебли; воссоздать своё собственное тело. Но для этого нужно хоть что-то; структура, устойчивая и понятная. Я сам не знаю, реально ли это место, или нет. Земной материк ведь тоже сер и так же лежит в песке, но там - я знаю - глубоко внутри, в железных ящиках лежат мертвецы, а на поверхности, быть может, еще ходят механические, поддельные люди; и нет им дела до душ, что ходят с ними бок о бок по мертвой земле; нет дела до фигур, что поднимаются из песка и так же падают. Здесь много других из моего гиблого рода. Высокие, как учитель, и такая же шваль, как я сам; женщины с плоскими, кошачьими лицами; дети, не умеющие еще ни говорить, ни колдовать…Я видел их, прикрывая глаза в беспокойном сне, но иначе - слышны лишь голоса (и только женщины молчат, и даже не плачут - смотрят тревожными, большими глазами). Я никого из них не знал; при жизни рядом был только учитель, но его - смешно - как раз и не было. Видно, земле он отплатил свой долг, сполна… Сколько боли в этих безрадостных краях. Топчу песок, как раньше траву…У меня так много времени, чтобы выучить линии и знаки, распознать, что скрывает в своём брюхе полёвка и заточить острие ножа до обоюдной остроты. …а однажды проснуться, еще слыша хруст изменяющихся костей, и судорожно вдохнуть.