Туман в воздухе и Песнь духа

— Значит, ты теперь там? — Похоже на то. Ветер пах морской солью, хотя большой воды нигде не было видно. Мальчик прикрыл глаза в опушке светлых ресниц и улыбнулся: — Славно. Я так рад за тебя — сказать не могу. — Ничего в этом нет особенного. Только сердце стучится. — Да ладно тебе, — он рассмеялся. — Ты просто хочешь меня утешить. Мы все туда хотим, обратно. Дышать, разбивать коленки, пачкать руки… — Как видишь, отсюда я никуда не делся. Он качнул головой, смахнул со лба пшеничного цвета кудряшку. — Ненадолго. Я хотел попрощаться, от всех нас, вот и всё. У тебя ведь кость не в земле — чего ей тебя держать? Вот скоро и совсем перестанешь нас видеть. И будешь просто жить. Ветер дохнул в лицо, заслезил глаза. Я отер их рукавом и наклонился к белой, солончаковой глади у себя под ногами. Там, через трещины, едва-едва проклюнулась сухая полынь. — Ты, главное, назад не смотри, — мальчишка взял росток из моих ослабевших пальцев, заткнул за ухо; у него были глаза того же цвета, что высохший стебель. — Мы всё равно вернемся не раньше и не позже, чем надо. А мир — он такой, как есть. По нему нужно только идти. …в комнате было светло. По стенам спокойного, незрачного узора раскинулись перевязи бус, резные амулеты, пара ножей в кожаных ножнах, рисунки чьей-то быстрой рукой и даже кытгьем, над постелью, как рок. Кровать, комод, письменный стол и стул возле него — из потертого светлого дерева; как будто и не прошло столько лет. Полотняные, из домотканого сукна занавеси у окна кто-то усердный разшил поперек опояской из глаз, примкнувших друг к другу острыми клювами. Дверь приоткрылась. Рыжий прошел в комнату, присел на край кровати. Невесомым жестом коснулся моей руки. — Как ты? — Дышу, — я медленно сел, нехотя подняв тяжелую голову. Волосы лезли в глаза. Здесь он был другим. Поменялся лицом, прикрылся, как маской. И, кажется, только глаза, прежние, смотрят из прорезей. — Не обязательно было отдавать свою комнату. Мне бы хватило дивана. Он улыбнулся. — Ты же мой гость. Я всё равно сплю немного, а тебе пока нужно освоится. Я промолчал, но подумал о том, что в гостиной просто мешался бы под ногами. К тому же, мозолить глаза слепцу — тоже неблагодарное дело… — …я знаю языки всех знаков. Только говорить не могу, писать-читать.Только на своём. Маг, бледнее и румяней лицом чем я помнил одновременно, покосился на слепца. Слепец стоял, прислонившись к дверному косяку, и тускло поблескивал из темноты узкими, настороженными глазами. Он выглядил как кто-то, кто ловит Мару, но всё никак не может её поймать. При этом и сам не сознавая того, что Мары — не существует… — Его языка я тоже не знаю, — пришлось добавить, сделав глоток из глубокого стакана. — Никто «там» на нем не говорил. — Языку я тебя научу. По крайней мере здешнему говору. — Хорошо, — я прикрыл глаза. Они закрывались, сами собой. Спать…ненавижу спать… — Можно спросить? — Конечно. — Осталось только три материка? — Смотря что ты подразумеваешь под материком. — Остров, Вода и Воздух. Рыжий кивнул. — Верно. Маги ушли в подполье, люди считают их выдумкой. А мы с тобой вообще не должны существовать. — Смех да и только… — Ты долго ждал с этим вопросом — я даже удивлен. — Всего-то месяц, — втянул ноздрями воздух, с присвистом, потёр пульсирующий лоб. — Я этого так не оставлю, не думай. Что-то разрушу, что-то верну. — Я знаю, Тиш, — он заправил огненную прядь за ухо, покосился на занавесь и та расползлась в стороны, пропуская в комнату тусклый, утренний свет. Луч пересек одеяло и, к счастью, не коснулся моих глаз. — Мне только нужно время. Я здесь ничего не знаю, а бросаться в омут с головой… — Ну, говоришь ты уже довольно неплохо, — он снова улыбнулся, собрав у глаз едва заметную сеть морщинок. — Даже не заметил, как перешел на наши слова. — А я перешел? — Иногда переходишь. Это славно. Думаю, скоро можно будет идти получать документы и, прочее… — Осталось подобрать фамилию и дату рождения. — Что-нибудь придумаем. Слушай, мне сегодня надо будет уйти — останешься в квартире один. Это не проблема? — Нет. Он отставил кружку, которую всё это время грел в ладонях, поднимая кипящую пену со дна, и обхватил меня руками, на мгновение откинув реальность, зашуршав сероватой травой. Мне показалось, я чувствую его похолодевшую душу, так странно звучащую в резонансе с горячим, быстрым сердцем… Отпрянув, маг так ничего и не сказал, хотя одно слово осталось отчетливо недосказанным. — … .

***

Квартира была небольшой, по крайней мере, по городским меркам. Наконец-то я мог обойти её вдоль и поперек, заглянуть туда, куда при хозяевах не посмел бы. В конце концов убедился в том, что дом старый — отопление в нём было такое же, как при моей жизни. Оказалось, я был мертв уже три столетия. Это довольно долго… Впрочем, дрова у камина лежали чисто символически — огонь в этой пасти горел без их участия, сам по себе. Комната, отведенная мне, уже успела приестся, но и в ней я залез в вещевой шкаф. Быстро пожалел, потому что в мгновение оказался погребен под ворохом пестрых тряпок. Пришлось выпутываться и распихивать это сорочье счастье обратно по полкам. Зачем нужно так много вещей? Среди них было, кстати, немного тёплых — хотя Воздух всегда отличался холодностью… Пока я не видел снег за стеклами в деревянных рамах, но для него пока было и рано. Так совпало, что я вернулся снова в осень. Дождь, осень, и промозглый ветер из приоткрытой форточки. Там у него были не только тряпки. Шкатулки решили не рассыпаться следом за всем остальным, но в них лежали цацки и бусины, красивые и, конечно, непростые. Всё у него было не простым… Комната слепца сильно отличалась. В неё из предыдущей перекочевало всего три вещи: сиреневый плед, комом смятый на широкой кровати, цветастая закладка в книге на тумбочке и перевязь из браслетов-подвесок на чем-то, закрепленном на изголовье. Вроде лампа, если присмотреться. Не много всего было в комнате. Кровать, тумбочка, и книжные полки по стенам — вот уж чего было вдоволь. Всё в серых, приглушенных тонах, с редкими красными вкраплениями. Здесь был другой запах. Запах чада и чего-то…еще. В тумбочке лежала зажигалка с гравировкой — но её я не смог разобрать. Комод слепца стоял, как ни странно, в коридоре — такой же, как и обладатель, длинный и сумрачный. Спустя месяц всё еще казалось, что сон не прошел и становилось непонятно, что именно — сон? Был ли я мертв на самом деле? Или мертв до сих пор? Если расстегнуть рубашку у зеркала в дверце шкафа — взгляну на шрам вдоль по телу. И дымка у глаз — отступит. На столе в комнате мага лежал альбом и карандаш — их я взял, утопил себя в кресле у камина. Первым вернулся слепец. Громко швырнул ботинки на пол, зашумел водой в ванной и долго оттуда не выходил. По приходу домой единственным оставшемся желанием было смыть с себя прошедшие двое суток целиком и желательно вместе с кожей. Одежда от неё отдиралась неохотно, намекая на то, что без крови от этого тряпья я не избавлюсь. Запихнув себя под обжигающий душ, немного прояснел рассудком. К желанием прибавилась чашка кофе. Камуфляж малодушно бросил в стиралку, в смутной надежде, что та его сожрет целиком. Новый, впрочем, тоже пропахнет лесом и потом очень быстро, но думать об этом не хотелось. В этот раз были только деньги. Из запотевшего стекла пол лица — маска пока лежала на раковине — смотрелись как старая перчатка. Бессмысленно и измято. …клипса зашипела: — Эй, клыкастый, тебе там в ухо попали? — Нет, я просто так в сторону отскочил! Это бля*ь разве не твоя обязанность — прикрывать меня от этих еб…х снайперов?! — Так не в голову ж! С общей линии зазвучал третий голос: — Стрекатый, я тебя лично сожру если ты сейчас же не заткнешься. Мы уже пол года — пол ГРЕБАННЫХ года выслеживаем этот синдикат. И ищейка по крайней мере каждый раз их находит, а ты только и делаешь что языком чешешь. — Если бы мне платили хотя бы половину того что получает этот… — Стрекач, ЗАХЛОПНИСЬ. …кусок повыше мочки всё-таки соизволил отрасти, иначе я бы сбил не только костяшки об одну морду. Слишком приметный шрам. Более того, что-то с ним делать меня бы повели аккурат в клинику брата, а это… После долгой слежки начинаешь замечать, как пахнет дом, в котором живешь так долго. Одежда, которую носишь каждый день… На кухне запах всегда разный — кофе почти всегда в нём есть. Только взяв кружку и пройдя к камину я вспомнил о том, что в квартире есть еще один человек. Мальчишка сидел в кресле и что-то то ли записывал, то ли зарисовывал в альбоме. Бледность у него оказалась природной, при чем совсем не белой, а сероватой, как гречневый хлеб. Зато за месяц у нас он, похоже, отъелся, по крайней мере перестав просвечивать костью через одежду. А потому как будто стал младше. Глаз от альбома он не поднимал, что меня вполне устраивало. Его, по всей видимости, тоже. Всё что он делал — делалось чеканно, как по военной выправке. Поза ли в которой он сидел, жест ли, в котором его пальцы обхватывали кружку — всё было намеренно и осознанно. Хотя он оставил за порогом комнаты одежду, в которой пришел, и хотя эта — другая — носила не только его резковатый запах, ни плечи его, ни глаза не теряли твердости. Я знал что у них под масками. По крайней мере то, что касалось пасти. Но что прятал именно этот слепец я понять не мог. Без всяких масок было ясно, каков он. И как бы он не старался контролировать каждый случайный выпад и шаг, глаз он спрятать не мог. А они всегда говорят больше, чем всё остальное. Может, это военная выправка? Но военные всегда знают своё место. Если ты солдат — то обречен быть оружием в чужих руках. Солдаты не смотрят на мир, как генеральские сыновья. Впрочем, кто сказал, что эта выправка не врожденная? — У тебя кровь за ухом, — сказал он, не поднимая глаз. Я нашарил рукой рубец — след от пули, небольшой росчерк по отстриженным волосам. Как-то я его не заметил, в отличии от Тихора. Говорил он правда уже неплохо, правда, с каким-то призвуком, лишенным теперь языковой принадлежности. Спустя пол кружки моё отношение к жизни перекочевало ближе к пометке «терпимо», так что… — Почему ты пошел на это? — вдруг спросил он и кружку я отставил, поднял маску. Похоже вопрос застал его врасплох. Опять прячет лицо. Да и к черту, не знаю, когда смогу еще спросить… -На что? -На то чтобы держать скальпель. Всё это явно не в твоих интересах. Я удержался от очевидного «Это так заметно?». -Всё просто. Я его должник. Кохра тащит в дом всякую шваль вроде меня, так что кто я такой, чтобы ему в этом мешать… Он кивнул. -Ясно. Снова молчание. Я допил кофе, он продолжал что-то чертить карандашом. …пшшшш. -Войн на открытых материках не было уже пол-столетия, — Стрекач шептал, видимо надеясь, что оператор разведгруппы его не расслышит. — А мы тут бегаем за какими-то детьми с пилюльками и листочками. Какая, н…й разница, поймаем мы их или нет? -Их потому и нет, что малейшие ошибки системы мы устраняем еще на уровне бага. -Странные вы какие-то. Давайте тогда всех стерилизуем, сразу, излечим мир от вируса «разумной жизни». И всем будет хорошо. Внимательно смотрел. -Еще не успел пожалеть, что вернулся? Прозвучало, наверное, как угроза. -У меня было много времени, чтобы пожалеть. Еще до смерти. Теперь не имею права на жалость. -Тогда — что дальше? -Пока думаю. Пытаюсь понять, чем можно развить свои умения. По крайней мере те, что у меня есть. -Например? Он зашевелил губами беззвучно, вспоминая слова. -Вивисекция…или скорее аутопсия. Строение живых существ: растений, животных, людей… Свойства трав… Остальное поверхностно. -И.сколько тебе? -Шестнадцать…или четырнадцать. Или, — он положил карандаш. — что-то вроде. -А точно ты не знаешь? -Мне в своё время никто не сказал дату рождения. -Для школы уже поздновато. Значит…под перечисленное тобой подходит разве что медицина. Маг не ответил. Положил альбом на столик и ушел куда-то вглубь квартиры. На альбомном листе довольно беспорядочно были разбросаны разные предметы из комнаты нарисованные, как в анатомическом атласе: до жути точно.