Туман в воздухе и Песнь духа

Птицы пели вовсю, и им не мешали ни голые еще с зимы деревья, ни ветер, то и дело вынуждающий людей под деревом покрепче кутаться в шарфы и воротники свитеров. — Знаешь, — маг сощурился от удовольствия, подставляя конопатый нос слабому, но такому долгожданному солнцу, — всегда кажется, будто они поют для тебя одного, и ни для кого больше. Заходишь в сквер, а они, совсем близко, продолжают петь. И не бояться. Тихор поднял глаза, чтобы в очередной раз взглянуть на рябых певчих, снующих по земле. Скворцы голосили вовсю, забавно топорща перья на шее. — А чего им бояться? Меньше голубя… Их и не ловит никто. Разве что кошки. — Воробьи еще меньше, а всё равно бояться. Какая-то птица, взлетая, мазнула перьями по и без того лохматой рыжей макушке. Рыжий проводил её лукавым прищуром и расплылся в улыбке, заметив: — Хорошо всё-таки ты придумал, с наблюдением за птицами. И меня позвал. — Не звал. Просто ответил на вопрос: «Куда ты идешь?». — Да ладно, ты же рад, что я увязался. — Угу, — карандаш бойко шуршал по желтоватой бумаге. На листе был только один подробный рисунок — скворец обыкновенный — и разворот крыла, а дальше, россыпью черт и дуг — беглые наброски, призванные передать только движение и позу. — На тебя они охотнее слетаются. — Неправда. — Угу. Скворец, на ходу продолжая заливисто петь, в поисках пищи деловито подошел к носку расшнурованного кеда на ноге у огненного мага. Поклевал листья, поднял черную голову, будто спрашивая у него: «Ну и где?». Рыжий хмыкнул. — А у вас птиц — ловили? Степняк кивнул, не поднимая глаз. Он всё еще не особо вспоминал жизнь «до», или по крайней мере, делал это неохотно. Хотя маги знали друг друга уже давно и, быть может, знали лучше, чем кто-либо еще, о жизни никогда не говорили. — И каких? — «Пьяных». Все птицы пьяные в степи. Ешь яд — становишься ядом. — И всё равно ловили? — Да. Пьяницы и бедняки, — он положил карандаш, но застыл, как завороженный, глядя то ли на птиц, то ли на собственные руки. Руки были не раз перерезаны скальпелем, заклеены пластырем и перепачканы землей. — Нас было много. Замолчали. В городе было немного машин — к ним не располагал ни климат, ни темп жизни. Только служебные развозили молоко и хлеб по местным, маленьким магазинчикам. Был ленный выходной день, так что даже трамвай дребезжал через центральную площадь призраком в бледно-желтых одеждах. Дерево росло прислонившись к зданию мэрии и было большим, старым и дружелюбным, с одинаковым радушием принимая под свою крону и дворовых кошек, и случайных прохожих. Смешно, но, хотя площадь и называлась центральной, людей на ней было совсем не много. Всё самое интересное было за городом, но никак не в его сердцевине… — Какой он был — город? Всё повторялось. Тихор опустил голову. — Такой же, как все города. Только… Он запнулся, вдруг осознав, что нужного слова у него нет. — В нём не было этого времени. Когда тает снег и возвращаются птицы. — Я понял. Весны. В нём не было весны, — рыжий улыбнулся. — Действительно, её ведь и не может быть без долгих холодов… — Да. Там всегда была осень. Шумели скворцы. У корней дерева уже росла сочная, зеленая трава, а небо было высоким и голубым, остервенело солнечным. Летом будет жара, и это небо напомнит ему стеклянный колпак, под который ловят насекомых. Зимой неба не будет, только вязкая, густая пелена, похожая на шерстяной плед. Короткая осень снова выкинет небо в степь, и будет травная головная боль, и крепкий чай, и время умирать стеблям… — Хочешь, поедем в горы на следующих выходных? — На неделю сразу? Нет, рыжий, я знаю твои походы. Не стоит, — лист закончился; степняк опустил голову на колени. — Нет времени. — Время есть всегда, — дерево было теплым — маг ощущал это затылком. От листьев до корней по нему текло это первородное тепло и уходило в землю. В кончиках пальцев приятно покалывало. Узловатый корень, разделявший двух магов, удобно ложился под локоть. Хёву, конечно, нисколько не волновал ни ветер, ни прохлада этого весеннего дня: на нём были только джинсы, футболка и рубашка. Кеды бы он с удовольствием снял, но в городе еще были люди. Тихор ежился в свитере. — Тебе легко о нём рассуждать. У тебя его много. А я всё своё истратил. — Ну как же, — смешок. — Ты же здесь, и никуда уже не денешься. — Нет. Я — нет. Но не моя память. Она конечна. Еще год или два, и я забуду всё, что узнал в промежутке. Учить же меня больше некому, — Тиш прикрыл глаза. — Если не применить, не записать, не запустить под кожу — ничего не останется… Хёва хмыкнул, по-удобнее привалился к стволу. — Знаешь, всё-таки забавно, что вы сдружились именно с Еном. — Почему? — Ты любишь весну, а он весна и есть. «Ен Лин».