Туман в воздухе и Песнь духа

-Это…форма? -Форма мага. Ученическая, конечно: ведь ты еще столь юн… Лицо опекуна подернулось тонкими морщинками в уголках губ и глаз. Что сказать: форма действительно была великолепна. Она лежала на столе: блестящая, как жучиные спинки, и столь же прочная в своей хитиновой легкости. Куртка, жилет и набедренник из кофейной кожи - даже боевые маги не носили настоящую броню, только широкие железные браслеты на запястьях. Да и то редко. Мальчик поднял внимательные серые глаза и посмотрел на «отца». -Но зачем? -Кохра, - сказал тот вкрадчиво, - мы уже слишком стары. День ото дня ты набираешь силу, мы же только теряем её. Кто-то должен учить тебя дальше и указывать путь… -Форма значит война. -Верно…верно, - улыбка на тёмном лице угасла, хотя глаза остались прежними: в них читалась только доброта. Вопреки собственным словам, свами не выглядел старым; однако юный маг знал, что рядом с ним и ему подобными простые люди тоже жили и дольше, и счастливее. Вот и жена свами делилась с ним силами: объятием ли, поцелуем ли в бородатую щеку; а мальчика учила азам колдовского искусства с первых дней. Особенно ему нравилось выпускать из ладоней огненных мотыльков с ажурными, пепельными крыльями… Нынче она стояла в дверном проеме, склонив голову к стене, и хранила молчание. -Позвольте мне остаться здесь, с вами, - Кохра смотрел на наставников по очереди. - Я готов учится любому ремеслу... помогать вам. -Мой мальчик, - хозяйка подошла к нему, опустила на плечи тёплые руки и чмокнула в рыжую макушку, по-матерински нежно, - ты ведь маг. И станешь прекрасным магом. И учить тебя должен настоящий, сильный маг, но вовсе не я. Ведь ты куда способнее, чем твоя мамми-джи!..Так что не бойся: не бойся за нас, а за себя - тем более. Ну же, примеряй её! *** Следующей ночью учитель уже ждал его у ворот города: в неясном танце света и тени у приграничных огней был различим лишь высокий, тёмный силуэт. Даже огненных прядей - отличительной черты всех магов в Плюмерии - было не разглядеть; магистр покрыл голову глубоким капюшоном. Кохра подумал о том, станет ли когда-то таким же высоким; пока он был мал и костист, в новой форме напоминая жука-светляка, почему-то забывшего загореться в эту густую, долгую ночь. Юному магу казалось, что ночь эта похолодела: она колола в пальцах. И похолодела именно от его мыслей - не то чтобы спутанных, но тревожных. К воротам он шел один; с родителями они расстались еще в доме. Кажется, так прощание не должно было ранить столь сильно. Подойдя к воротам, мальчик застыл, разглядывая своего будущего опекуна. Ведь, ученичество могло длится даже десятилетиями; с кем же он их проведет? Еще больше Кохру беспокоило то, заметит ли магистр, что его ученик - какой-то неправильный маг. И могут ли настоящие маги чувствовать, как смеются и плачут предметы? Могут ли так бояться собственных рук? Хорошо, что за короткое лето он успел загореть и стал хоть чуть-чуть золотым, как хлебная корка. Потому что наставник был тёмен и мрачен. Что-то базальтовое виделось в его лице: оно оказалось жестким и даже жестоким. Огонь в оранжевых глазах - кострищем, будто вся живая страсть в них уже отгорела и осталась только смерть, всепожирающая и злая. Но вот, магистр улыбнулся, и лицо изменилось так быстро, что только Кохра и смог это разглядеть, едва-едва. Как будто кто-то зажег солнце под его тёмной кожей. Это было и не описать толком, но от одного взгляда на это, иное лицо незнакомца, становилось приятнее дышать. Страннее всего было то, что оба лица были настоящими...Наставник поманил его рукой. Он тоже изучал мальчика, и, стоило тому подойти, сказал, так тихо, что и голоса не различить: -Стой. Прикрой глаза. Кохра послушался. Маг раскрыл пальцы веером, затем свернул их к центру ладони легким, изящным жестом, и на шее мальчика загорелась вязь символов. И так же легко погасла снова. -Можешь открывать, - мальчишка снова посмотрел на наставника; теперь снизу - вверх. Вблизи в его чертах чудилось что-то знакомое, но юный маг не мог понять: что именно. - Здравствуй, Кохра. Моё имя Шехар. *** Она встретила их на полдороге. Издали казалось, что это тень: в снежном блеске был различим лишь угольный набросок в светлых одеждах. На ней только легкое платье и узорчатый халат, при этом ничего в движениях не укажет на холод: ни дрожь, ни шаг. И только краснота, особая розовость щек напомнит о том, что вьюга хлещет в воздухе стаей перепуганных птиц, и бьет ночных путников по рукам, вынуждая достать рукавицы. Рукавиц на ней не было тоже. Вблизи девушка показалась мальчику почти ровесницей - такое детское у неё было лицо и детское что-то читалось в выражении спокойных серых глаз. Едва они поравнялись, он понял, кто она такая. Белая колдунья, проследив за его взглядом, посмотрела вниз, на собственный ноги в тапках с красивыми острыми носами и таким же, как на халате, цветочным узором. Улыбнулась, вновь обратившись к юному магу и протянула ему на раскрытой ладони что-то. Когда что-то очутилось в пальцах, маг понял, что держит маленькую деревянную лошадку с изящной резьбой на спине и шеи, словно в крохотной сбруе. Вместе с фигуркой в его руки попал короткий образ. Он гласил: «верни её вспять». И он вернул, в ковше ладоней так, чтобы колдунья могла это видеть: лошадка потеряла сначала сбруйку, потом - четкость контуров и линий, а следом и очертания вовсе. Когда на древесине появились кольца, колдунья кивнула, и быстро-быстро лошадка снова стала собой. Кохра сжал пальцы. Фигурка ответила: «ветер-конь». Они крепко обнялись: Кохра и хрупкий снежный силуэт. Шехара, в своей темной одежде напоминавшего дремлющий вулкан, она притянула за подол плаща и дальше они стояли так, обнявшись, уже втроем. Но вот, в небе возникла яркая, переливчатая полоска - след солнца, и маг, подняв глаза, велел продолжить путь. Тогда, следуя за главной, спящей звездой, они двинулись к центру материка: белая, черный и мальчик, прозванный «туман». *** Вопреки обыкновению, мотыльки не бились в фонарные стекла. Даже изнутри: на вечер Кохра выпускал их и трепетный свет бродил по комнате, давая предметам новые очертания. Но не меняя из суть. Иногда он поднимал взгляд и ловил зрачками этот мимолетный свет.Потом возвращался к рутинным делам: чистил ботинки, переплетал волосы. С той стороны шатра на него смотрела черная маска узкими прорезями для глаз. Он старался не смотреть на неё в ответ. На границе не было купола, поэтому, отведя в сторону ткань лаза, Таволга впустила стайку снежных пчел, порыв ветра, колыхнувший маленький костер подле его босых ног. Снаружи слышались песни. Он узнал даже голос - сухой и звонкий, как удар по лезвию пилы: ~Может других и целовала, Кольцами руки обвивала, Только любви мне было мало, Было мало всё равно!~ Этот голос будто всегда смеялся, но за пределами шатра и правда был смех, и буйство цвета на снегу - яркой краской одежд, взведенных в танце. В шатре была полутьма. Тава обняла его за шею - он улыбнулся, хотя глаза его выдавали усталость. -Спал бы ты, сын. Темень кромешная... -Так ведь зима. Зимой всегда темень. -Не на улице темень, глупый. И не в зиме. -А где? Она смолчала. Коснулась его щеки - еще безбородой, да и, наверное, навсегда безбородой, в нежном рыжеватом пушке. Кохра перекрыл её ладонь. -Не надо, мама. Всё хорошо. Если тебе так спокойнее, завтра не выйду в поле. Или, может, постою за чужими плечами - не всё-то браслетами звякать… -Не выходил бы ты совсем, - сказала она серьезно и тихо, взглядом стучась в его лицо, перебегая глазами от улыбчивых губ к ростку морщины по центру лба. - Никогда бы лучше не выходил. -Да что ты в самом деле… Он нежно отстранил её и, еще мгновение посмотрев на мага, она опустилась рядом, у костерка. Один из пепельных мотыльков тут же опустился ей на плечо, пуская причудливые тени на белое лицо. -Что, слишком часто с этим прихожу? Кохра вздохнул, покачал головой: -Не часто, вовсе нет…вот только сделать ничего не удастся. Ни тебе, ни мне. Он посмотрел на маску; она не стала. Вместо этого снова посмотрела на сына: совсем как отец, высокого, стройного, да только костью тоньше - как птица. Из-под толстой шерстяной рубахи выглядывал шрам и серебристая цепочка, юркая, как змея. -Пойми, мама: я не могу уйти. Это будет не правильно. Мне это говорит совесть - не отец и не ты. -А что говорит сердце? -Тоже самое. Оно слышит, как больно всем, кого несет война. И если не я…то когда она остановится? И кто заменит меня в этом поле?…И не вернется ли эта боль потом, если я позволю всему идти своим чередом, не участвуя?… Она покачала головой, потом, неожиданно, оттянула ворот его рубахи вниз: -Я не знала, что ты сохранил этот шрам. Он опустил глаза. На груди темнел небольшой звездообразный шрам. …щит. Неужели он не повесил щит?! -Нет…не может быть. Я думаю, он знает, что делает. Маг прикрыл глаза, сдерживая боль. Не сразу обхватил стрелу пальцами, выдернул её, хотя от этого в глазах мгновенно потемнело. Посмотрел вперед и снова крикнул: -Сдавайтесь. По стальным рядам прокатился шорох. «Человек? Они выпустили против нас…человека?» Но человеком он не был, и люди быстро это поняли. Человеком он не был и тем хуже для них был этот странный поступок. С наконечника капала кровь. Маг стоял неподвижно где-то над землей: без щита, без маски. Юный маг с побледневшим от ран лицом и глазами, полными одними лишь добрыми намерениями, да болью, так глубоко, что видно только магам с его стороны бранного поля. Он был готов стерпеть и тысячи стрел, стерпеть и не упасть. Но лязг послышался намного раньше. С этим лязгом люди опускали на землю своё оружие и сбрасывали кирасы. Потом один из них - главный, пошел вперед; он не был безоружен но приблизившись, опустился на колени и передал свой меч в горячие руки мага. Следом за ним солдаты, один за другим, перешли через границу на земли магов и приняли их сторону. Это был первый раз, когда люди наконец-то сдались. Ни одной смерти. Всего-то один шрам... Кохра улыбнулся. -Конечно, сохранил… -Почему только этот? Сохранял бы все. Каждую из тысячи своих битв, - она скользнула холодными пальцами по контурам цветка-шрама. - Видел бы, как выглядишь изнутри, милый мой мальчик… -Мне это ни к чему. Я хочу помнить только добро. Только жизни, которые смог уберечь, только то…что не чувствую сам. Тонкие пальцы поддели цепочку, потянули наверх. На цепочке болталась маленькая деревянная фигурка - ветер-конь, потемневшая на треть бурым пятном, но всё такая же тёплая. Цепочка спускалась к сердцу. Над сердцем, задев его, звездой горел старый шрам. *** -Прикажи ему. Скажи уйти, прогони, брани что есть мочи!.. -Стой, - он обнял её за плечи, хотя она вырывалась и била его кулаками в грудь. - Тава, остановись, я всё равно этого не сделаю. -Кто, если не ты? - еще один удар, но Шехар даже не дрогнул, продолжая крепко держать её. - Ведь это ты взял его в ученики и приемники. Ты один. Один виновен в том, что он здесь…- она затихала и, кажется, в голосе её исчез лёд; осталась одна вода, потекла по щекам и нагруднику его жучиной формы. Шехар не злился, слушая её, гладил по легким волосам. Его голос был тихим как еще тёплые угли; он не шептался с ней, но говорил её сердцу: -Да…Потому что он мой сын. И полюбив меня когда-то ты знала, кто я такой и каков я. И на что мне приходится идти, ради всеобщего блага…Ведь и ты, ты, Тава, шла на многое, пытаясь сохранить мир. Она успокоилась, кажется, и накрыла его руку, большой и тёмную, как книгу, своей узкой белой ладонью. -Любимый…да ведь это же наша боль. Не его. -Знаю, - он прикрыл глаза и повторил глуше, тише, - знаю… -Не хочешь прогонять…тогда наложи руки ему на грудь. Боишься? Наложи на мою. И почувствуй…почувствуй то, что сам не слышишь. Каждую смерть, каждый крик, каждую боль каждого, кого он один успел убить. Посмотри, как он ходит по пепелищу и как сникает его светлая голова, как гаснет взгляд…В тумане не бывает темноты. Даже когда кромешная ночь: если где-то в мире горит свет, туман подхватит его и подсветит весь этот мир. А мы дали ему черную маску. Но он не может быть черен, Шехар!..Это его погубит. -Знаю. Вот только он один такой: с ним одним может затихнуть битва, сложить оружие род людской. И ты это знаешь. И знает он. И пока мы знаем об этом, он не уйдет, ни по чьему приказу. Кохра…не ребенок, светлая. И не ребенок уже давно. *** Тава ушла в первый день запоздавшей весны, когда над огненным материком распустился цветком рассвет. Ушла не прощаясь, ушла, не оставив следов. И каждый сделал вид, что этого не заметил. *** Повинуясь ударам его сердца, огонь затихал; столбы пламени опускались к земле и тут же на их вместо вставал дым. Дым был настолько густым и черным, что ослеплял, копотью оседал в легких, поэтому лицо мага целиком закрывала маска с узкими прорезями для глаз. Всё было кончено. Впереди тлело еще тёплое пепелище. Позади лежал лагерь - граница, куда ему предстояло вернуться, только для того, чтобы через день или два вновь выйти в поле. Но маг сделал шаг, опускаясь на землю, и переступил тонкую черту между нетронутым снегом и сажей, замешанной на крови. Маги всегда оставляли в живых одного - гонца, который бы передал единственное послание; единственное за всё это бесконечно долгое время...Однако раз за разом Кохра забывал об этом. С каждым поражениям было всё проще закрывать глаза и видеть мир в огне, но открывать их вновь оказалось невиносимо. Ведь мир и правда горел. И раз за разом так же сгорало его сердце, разрывалось, пока, наконец, не переполнилось ненавистью от края до края. То была не животная ярость, но праведный гнев. Он злился на них, упрямых, безумных...Почему же они не сдавались, зная даже, что исход не изменится? Зная, что стоит только вскинуть оружие и ринуться в бой - маг сожжет тебя одним лишь жестом рук в тяжелых металических браслетах. Или подчинит себе, развернет и бросит в бой со своими же, наблюдая за всем со стороны. Маг, сильный и добрый, как из детских сказок…Сколько же длилась война? Год или три года?…Пять лет или уже декаду?… Война шла и людей становилось меньше, не двигались линии огня и границы земель людских с колдовскими. Маги не пытались наступать, а эти животные всё лезли на ражон, не оставляя выбора никому. Иной раз Кохра пытался разомкнуть круг, уйти, невзирая на совесть и чувство вины. Тогда падал кто-то из его сотоварищей. Иссякал. Если никто не стоял за его или её плечами в этот момент - падал замертво и уже никогда не дышал, не пел и не смеялся. Алый цветок ненависти вновь раскрывался в груди и на кончиках пальцев вспыхивали до боли привычные искры. Кохра не падал никогда. Ему бы хватило сил. Он бы смог. Маг шел сквозь пепелище и искал живых через прорези в гладкой черной маске, повторявшей лицо. За ним следом шли его волосы, в красноту рыжие, распущенные до колен - они и сами напоминали пламя, особенно издали. Его отец уже давно остриг их, отказавшись даже от дастара. Но Кохра то ли в отместку, то ли из упрямства, то ли из надежды - той толики, что в нём еще осталась - не касался ножниц. Тихо позвякивали браслеты, и, кажется, они были тяжелее чем латы всех людей, которых он видел у себя под ногами. Вдруг что-то шевельнулось в груде черных тел. Маг остановился. Тело было так же черно, как остальные, но почему-то в нём остались силы. Оно вскинуло руку, будто пытаясь нащупать чужое присутствие, и, судя по ощущениям мага, осталось довольно итогом этого краткого поиска. Тело вновь вздрогнуло, кажется, пытаясь откашляться, зашевелило челюстями. На обгоревшем черепе, конечно, не осталось плоти, но живого это ничуть не смущало; а гибрид понимал его без слов вовсе. -Ты…Значит, снова ты… -Снова? -А что, не видно? Маг, всмотревшись, различил за движениями голой челюсти зубы; так странно они выглядели, будто кто-то решил посадить волчью пасть на обыкновенный человеческий череп. Однако теперь ему было понятно, почему существо это выжило. -Вижу. Что делает человек Слепой земли здесь, на поле брани? -Бранится, маг…- тело, безглазое и бескровное, подтянулось, осыпав прах товарищеских плеч, рук и ног. - Говорят, мы как отражения - зеркальны. Упадет один и второй издохнет. Но мне не везло…Третий раз на тебя попадаю, белый.Чую, что это ты, только когда мертвеем… -И зачем тебе смерть? -А зачем мне жизнь? - челюсть защелкала, смеясь. - Иди дальше, если хочешь. Но живых там нет. Из груди его послышался долгий, свистящий вдох. Маг подошел ближе и ладонью коснулся нагого, горячего лба - костяной пластины. Из мрака на миг возникли очертания лица - темноволосого, узкоглазого и Кохра, повинуясь какому-то бессмысленному чувству, отдал слепцу немного своей силы. Опустился, вынул из-за ремня закопченный меч. И продолжил путь туда, к краю. Если край вообще был. Пахло кровью и углем. Ладони на рукоять, лезвием - к сердцу, где всё будет быстро, вспышкой. Он попытался подумать о чем-то хорошем, но из всего смог вспомнить только вьюгу, комьями швыряющую снег в окна, и вкус молока. Пальцы сомкнулись крепче. Удар был верен: ноги надломились в коленях и, упав на землю, маг уже не дышал и не чувствовал, как начинается снегопад, роняя снежинки на волосы.