Не уметь извиняться

      — Эй, эй, эй! Ты совершенно меня не слушаешься!       — С чего это я должен тебя слушаться? Я твой парень, а не твоя собака.       — Ты не мой парень.       — Тогда скажи мне, чей я парень и твой я что?       Рохан предпочел закончить разговор, демонстративно скрывшись за альбомом какого-то русского абстракциониста. Хигашиката с минуту попытался сверлить взглядом обложку, затем все же сдался и поднялся со своего места:       — Чай будешь?       — Почему ты вообще завариваешь мой чай в моем доме, да еще и спрашиваешь не разрешения его заварить себе, а…       — Так будешь?       — Буду.       Джоске с усталым вздохом направился к лестнице. Итак, они «встречаются» (Рохана, очевидно, все еще коробит от этого определения, но ничего более подходящего он предложить не может) около девяти месяцев, из которых в общей сложности три или четыре художник провел в поездках, не утруждая себя лишними телефонными звонками, а оставшиеся больше походили на мирный промежуток в какой-то холодной войне, чем на отношения: Джоске мог заходить к мангаке в гости — как правило, только чтобы сидеть и не отвлекать от рисования; Джоске мог позвать его гулять — только чтобы идти рядом, подолгу задерживаясь в случайных местах, и не мешать фотографировать; Джоске мог предложить во что-то сыграть — только чтобы Рохан снова превратил свой выигрыш в вопрос жизни и смерти; Джоске даже мог изредка уговорить его присоединиться к компании за столиком в кафе — чтобы Рохан устроился аккурат не по соседству и не напротив, и разговаривал (скорее, впрочем, пререкался) со всеми, кроме него. Оставалось загадкой лишь то, почему без него было еще хуже, чем с ним.       «Очарователен, как и всегда», — подумал Джоске, по возвращении наверх обнаружив своего избранника ровно в том же «я-тебя-игнорирую» положении, что и оставил. Интересно, он хотя бы страницу перелистнул?..       — Держи, — школьник обошел диван и протянул ему чай. Рохан не шелохнулся. — Ах, да. Прошу прощения, сэнсэй, — скривился Джоске, опуская кружку на тумбочку и удаляясь на положенные один метр и пятьдесят сантиметров.       — Другое дело, — одобрительно кивнул Кишибе.       Это было его последнее блестящее изобретение по испытаниям терпения Джоске. Даже не испытание — происходящее в последние дни (восемь с половиной дней, как мог с абсолютной точностью сказать старшеклассник) скорее тянуло на экзекуцию. Постоянная полутораметровая дистанция, нарушать которую ему дозволено лишь в «исключительных случаях», природа которых оставалась неуточненной.       — Тебе еще не надоело?       — Никогда не надоест, — Рохан рассмеялся, откровенно довольный собой. — Не делай такое обиженное лицо, — о, ему явно доставлял неимоверное удовольствие вид обиженного лица Джоске, — будто не ты это предложил.       Джоске опустился спиной на, как он надеялся, достаточно чистый ковер (место для сидения в комнате было всего одно — диван, занятый довольно маленьким художником и его огромным эго, завернутым в табуированное личное пространство) и прикрыл глаза, в который раз детально воспроизводя произошедшее восемь с половиной дней назад — к слову, тоже на ковре.              «Ты мешаешь мне работать», — смазанный шепот и обдающее пульсирующим жаром дыхание у самого уха. «О, да. Я снова настоящий злодей», — Джоске хрипло смеется, целует его снова и снова, и каждый поцелуй отдает металлическим привкусом из прокушенной губы. В комнате жарко, несмотря на открытое окно, и теперь становится чертовски громко. Шторы не задернуты, закатное солнце окрашивает все своими медно-розовыми тонами. Позолоченная вечерним светом кожа, лихорадочно блестящие глаза напротив — со зрачками настолько широкими, что в них можно увидеть собственное отражение. Губы с мазком глянцевой крови, словно яблоко в карамели.       На минуточку. Что вообще могут говорить люди, когда им вставляют? Ничего? Что-нибудь милое или страстное, вроде признаний в любви или заявлений на тему «я скучал по тебе»? Имя партнера? Но нет, этот человек говорит «ты мешаешь мне работать». Они не виделись две недели, и Джоске действительно тосковал по этому снова ни разу не позвонившему мудаку. Впрочем, один раз он все же позвонил: когда вернулся. Чтобы сказать нечто вроде «если тебе нечем заняться, можешь ко мне зайти», но «можешь и не зайти», и «не то чтобы я слишком хотел тебя видеть», и вообще «на самом деле я устал», но «ты можешь принести мне еды, чтобы оправдать свое существование». Будто все службы доставки города в один час закрылись, а другого повода увидеться у них и быть не может. О поднявшемся было раздражении Джоске забыл, едва оказавшись в его горячих и непривычно порывистых объятиях. Рохан утянул его в требовательный поцелуй едва ли не с порога, ловкие пальцы справились с застежками школьной формы и пробрались под футболку. Оставалось признать, что за такие чаевые Джоске готов был развозить еду по восемь часов в день без выходных и праздников.       И вот тот самый сгорающий от нетерпения любовник, покрывший его шею засосами и раздвинувший ноги прямо на ковре в гостиной, сообщает, что ему «мешают работать». Действительно, да как Джоске посмел.       «Может, перестать тебе мешать?», — Джоске останавливается, ловя разочарованный стон. Знал бы Рохан, какого труда ему стоило замереть и просто смотреть, прохаживаясь взглядом по его покрытому испариной лицу, груди и оторванным пуговицам белой рубашки, истекающему смазкой, прижатому к животу напряженному члену. Черт. Да его хотелось немедленно выебать, и только для того, чтобы затем полностью раздеть и оттрахать заново, лучше до потери сознания. «Ну? Хочешь, чтобы я продолжил?». Рохан упрямо молчит, отводя глаза, но громко и сладко стонет, подаваясь навстречу, когда Джоске толкается в него снова, задевая простату. И опять остановка. «Я ничего больше не сделаю, пока ты не попросишь», — Хигашиката ловит его взгляд и улыбается самой наглой из своих улыбок, которую мангака так ненавидит.       Джоске всегда знал, что Рохан гордый и очень упертый придурок, но не знал, насколько.              — Ничего подобного я не предлагал, — медленно проговорил Джоске, вновь открывая глаза и глядя в белый потолок.       — Да ну?       — Я всего лишь сказал, что…       — …что «ничего не сделаю, пока ты не попросишь». А потом и вовсе обещал ко мне не прикасаться. Кто я, чтобы тебе мешать? — Рохан развел руками, не выпуская ни абстракционизма, ни чашки. — Я только забочусь о том, чтобы твои слова в кои-то веки не расходились с делом.       Он начал чаще находиться слишком близко. Так близко, что они раз за разом соприкасались рукавами, и пряди его волос щекотали Джоске лицо, когда он тянулся через него за какими-то вещами, упорно не желая встать или попросить передать. Изматывающе близко, почти кожа к коже — но всегда на расстоянии, хотя бы толщиной в ноготь. Такой красивый, такой теплый и пахнущий дорогим мылом, в такой открытой одежде. Джоске изводило желание дотронуться. Пусть он сам зарекся тянуть его к себе на колени, целовать, обнимать, раздевать — хотелось хотя бы вскользь коснуться… Но Рохан решил быть предельно точен и абсолютно непреклонен. Можно сказать, беспощаден. После нескольких попыток Джоске «забыть» об уговоре, мангака ввел правило пионерской дистанции в полтора метра: «чтобы тебе было удобнее настаивать на своем», — как невозмутимо пояснил он подростку.       Рохан отложил альбом с кружкой, преувеличенно медленно, будто породистая кошка, собравшая призы всех выставок, потянулся и улегся на бок, прекрасно сознавая, что Хигашиката не может оторвать глаз от его плоского живота и едва заметно, но навязчиво выглядывающей из-под слишком свободных брюк резинки трусов.       — Что-то не так? — вскинул брови художник.       — В последнее время ты только и делаешь, что валяешься на диване и листаешь альбомы, — заметил Джоске. — Нет работы? Или я и теперь тебя отвлекаю?       — Тебя это не касается.       Вот теперь звучало интересно. Что может быть такого в его работе, что касается Джоске еще меньше, чем обычно? Рохан без сомнения считал свою мангу шедевром наравне с росписью Сикстинской капеллы, и было удивительно, что он по меньшей мере несколько дней не берется за перо. Да еще и так реагирует на вопросы.       — Только не говори, что у тебя кончилась бумага.       — А если и так? Кстати, ты все еще не вернул мне тот альбом, что украл летом.       У Джоске ушло несколько минут, чтобы осознать суть обвинения. Неужели ему действительно припомнили ту злосчастную зеленую папку…?       — Ну? — мангака ухватился за повод для недовольства и не желал его так просто отпускать. — Куда ты его дел, мм?       — Продал, — пожал плечами Хигашиката.       — Продал?!       — Ну да. У тебя здесь довольно много поклонников, если ты не знал. Все эти люди, которым ты раздаешь на улицах автографы, например.       — И зачем им наполовину пустой альбом с обычными набросками? Рисунки в нем не имеют никакого отношения к…       — Да брось, он же твой. Знаешь, ты настолько популярен, что при желании мог бы продавать даже использованную воду из ванны каким-нибудь школьницам.       — Ты идиот!       — Во мне есть дух предпринимательства!              *              Единственным человеком, перед которым Рохан Кишибе мог признать возникшую перед ним проблему, был он сам. Более того, спрашивавший о ней придурошный Джоске не смог бы даже понять сути, однако Рохана обеспокоило, что изменения в его времяпрепровождении стали настолько очевидными, что их заметил изредка (например, каждый день — дел у него нет, что ли?) захаживающий в гости школьник.       Впервые за все время обучения и работы у Рохана случился он.        Творческий кризис.       Он не просто не знал, как развить сюжет своей манги. Он вообще не знал, что нарисовать, садясь перед чистым листом бумаги. Это состояние угнетало его все больше с каждым днем, а попытки найти вдохновение в альбомах мастеров оставались бесплодными. Единственным, что действительно помогало ему в поисках новых мотивов, были спонтанные новые впечатления, однако приключения не были тем, чего в избытке хватало в Морио после того безумия со стрелой и стэнд-юзерами. Он старался не замечать, что его поездки за границу становились раз от раза короче. В каждой он надеялся наконец отвыкнуть от прилипшего к нему школьника, но получалось не слишком хорошо. Точнее, совсем не получалось. Как Рохан ни силился это отрицать, вдали от дома ему ощутимо чего-то не хватало, и он всегда был рад снова видеть появившегося у дверей, точно верного пса, Джоске. Хотя, должно быть, все дело в климате.       А теперь этот дерзкий сопляк еще что-то из себя строит, когда Кишибе Рохан по нему почти соскучился?..       Голова опять занята не тем. Он должен был думать над поисками вдохновения, а не над тем, что Джоске совсем отбился от рук. «Я ничего больше не сделаю, пока не попросишь». Еще чего! Не так уж и хотелось. И не захочется. Пусть найдет себе кого-нибудь другого. На этой мысли Рохана ощутимо прошибло вспышкой ярости. Пусть только посмеет найти себе кого-нибудь другого.       Все же вернув мысли в нужное русло, Рохан попытался припомнить все пожелания, что слышал от читателей. К сожалению, в большинстве своем они сводились к женским просьбам добавить любовную линию и мужским просьбам добавить голых женщин. Любовная линия на данном моменте стала бы слишком откровенным фансервисом, до которого он не намерен опускаться, а женщины еще со времен студенчества удаются ему не особенно удачно. Однако, для мангаки важно всегда продолжать учиться новому, разве не так?