Не уметь извиняться

      Карандаш легко скользит по бумаге, графитные линии складываются в точеный женский абрис, распадающуюся на крупные пряди челку, короткие хвостики. Маленькая рука подпирает щеку. Шейный платок и лежащий поверх него воротник рубашки с коротким рукавом. Штрихи ресниц обрамляют глаза, в которые все же стоит добавить бликов…       Девушка с видом испуганной зверушки подпрыгивает, когда слышит доносящийся с первого этажа настойчивый стук в дверь.       — Вы ждете кого-то еще?       — О, нет, — отмахнулся было Рохан, но затем бросил взгляд на часы: — То есть да. Я совсем забыл о времени. Это мой знакомый, он часто заходит… Ой-ой-ой… Быстрее, раздевайся!       — Что?       — Раздевайся скорее! Не то он подумает, что ты моя любовница.       — А если я разденусь…?       — Тогда — что натурщица. Давай, давай! — Рывком подняв девушку со стула, он бросает поверх стопки этюдов чистую бумагу. — Настоящая натурщица обнажает грудь быстрее, чем самурай — свой меч!       Случайная девица, радостно согласившаяся позировать знаменитому мангаке в любом виде, кажется, была разочарована тем, что ей пришлось на протяжении двух часов всего лишь молча сидеть на высоком стуле посередине комнаты, изредка меняя позу. Зато теперь от нее требовали по-самурайски обнажать грудь перед неким забытым знакомым, которому никак нельзя было дать заподозрить в ней любовницу. Скучающее выражение на ее лице быстро сменилось озадаченным, а затем и вовсе испуганным.       — Да что здесь вообще происходит?!       — Ты — раздеваешься, я — рисую.       К моменту, когда она нервно кивнула и принялась расстегивать рубашку, Кишибе уже не было в комнате.       Рохан неспеша, накапливая раздражение от стука в дверь и прерванной работы, спустился и открыл дверь, впуская Джоске.       — И что ты здесь делаешь?       — Действительно. Никогда не приходил и вот опять. — Хигашиката громко фыркнул. — Ты наконец-то занят на самом деле, или опять листаешь картинки?       — Занят на самом деле. — Он коротко взглянул на развернувшегося было, чтобы уйти, парня и, поколебавшись, добавил: — Ладно, заходи. Я скоро закончу.       «И зачем я это сказал? Я же почти от него избавился!» — мысленно выругал себя Рохан, но пути назад уже не было.       — Шикарно, — Джоске по-хозяйски бросил сумку у порога и двинулся к лестнице. — Так чем ты тут занят?       — Рисую с натуры, — мрачно отозвался мангака, надеясь, что девушка успела принять нужный вид. И почему его вообще волновало, что может надумать себе Хигашиката?..       К их приходу подозрительно похожая на школьную форму одежда уже покоилась аккуратно сложенной стопкой на письменном столе, и на самой девушке остались лишь черные трусики и красный платок на плечах. Она сидела на своем высоком барном стуле, не доставая ногами пола, и нервно осматривала комнату, когда они вошли. В этом было что-то подходящее: превосходный контраст красивого женского тела, его плавных изгибов и несколько напряжённой позы, с перевязанными в нелепые хвостики желтыми резинками волосами цвета черники, изящного нижнего белья с платком детеныша коммуниста. Превосходно.       — Вот так, не двигайся!       Но девушка уже заметила вошедшего Джоске и с визгом попыталась прикрыться руками.       — Идеально! Я использую это для эскиза сконфуженной девицы! Джоске, продолжай ее смущать!              *              Смущать гостью оказалось несложно: ее как будто приводило в смятение все — каждое слово и каждый взгляд, брошенный в ее сторону. Тем удивительнее было, что эта то краснеющая, то бледнеющая девочка оказалась голой в кабинете Кишибе Рохана. Она точно натурщица? Не было похоже, что у нее есть хоть какой-то опыт позирования. Джоске все более явственно донимало подозрение, что где-то здесь таится наеб.       Позже, из окна наблюдая за тем, как Лена скрывается из виду, он все же спросил:       — Ты использовал на ней Heaven’s Door?       — Да. Ничего интересного, кроме того, что ее иногда посещает желание повесить подругу на дереве. — Пожал плечами мангака.       — Оу.       В повисшем молчании Джоске продолжал смотреть в окно, не видя окончательно опустевшей улицы, и ловил отражение оставшегося за его спиной Рохана. Тот все еще что-то дорисовывал и без конца исправлял, не поднимая головы от бумаги. Хигашиката не раз задумывался о том, что ему удалось занять какое-то (хоть и довольно жалкое) место в жизни Рохана по нелепой ошибке, и сейчас это чувство резануло особенно остро.       Он же… взрослый. У него есть работа, которая ему интересна, и есть, чем занять свободное время. Есть знакомства и путешествия, жизнь за пределами провинциального городка. Он талантлив, богат и знаменит. И уж точно не нуждается в обществе обычного школьника. Жаль, что прошлое лето не может быть бесконечным.       Джоске отчаянно хочет получить хоть какой-то знак, что он здесь не лишний, но художник целиком погружен в свои эскизы и не бросает ни единого взгляда в его сторону, когда Хигашиката тихо обходит его и покидает комнату.              *              — Эй, Джоске! Завари чай. — Бросает Рохан, но не получает ответа. — Э-эй!       Мангака вынужден оторваться от бумаги чтобы, повертев головой, убедиться, что остался в кабинете один. Где вообще носит Джоске? Что этот паршивец себе позволяет?       Он всегда позволял себе слишком много. Приходил без приглашения и без разрешения целовал в губы, не давая договорить, в шею, сбивая дыхание, неожиданно подходил и так нагло по-собственнически прижимал к себе, мешая сосредоточиться на домашних делах, стягивал повязку с его лба и упоенно гладил по волосам, безнадежно портя прическу и оставляя ежиться от прокатившихся по телу волн мурашек. Рохан все чаще ловил себя на том, что скучает по этим надоедливым глупостям. Хочет снова, сделав шаг назад, упереться в широкую грудь, почувствовать тепло и кольцо сильных рук вокруг талии, откинуть голову на чужое плечо и закрыть глаза, полностью расслабившись, зная, что его никогда не оттолкнут, не отпустят и не уронят. Никогда ли?       Рохану не нравилось полагаться на других, особенно, когда в этом не было необходимости. Ему не нужны ни друзья, ни любовники. Не должны быть нужны.              Рохан Кишибе спокоен. Абсолютно, непоколебимо спокоен. Он глубоко, с полной умиротворенностью, вдыхает и выдыхает. Телефон летит в стену, с грохотом превращается в горсть бесполезных металлических деталей.       — Да за кого он меня принимает?!       За того, кто будет спокойно сносить подобное отношение? До этого ежедневно мозоливший ему глаза школьник не появлялся почти неделю. И даже не звонил. Неслыханно. Рохан, возможно, уж слишком много времени проводил возле телефонов, готовый высказать этому полудурку все, что о нем думает, как только тот позвонит. Но он не звонил.       Теперь, когда последний телефон разломан на куски, он наконец сможет заняться чем-то полезным, не отвлекаясь на раздражающую тишину. Творчеством. Саморазвитием. Досугом…       — Самодовольный кретин! — подставка от телефона полетела следом.       Это чувство было горьким и жгучим, будто пробуешь на вкус камфорный спирт. Неприятное, но чрезвычайно яркое и новое, оно разливалось в груди и отдавало тупой сжимающей болью. Некий непривычный оттенок гнева и раздражения расцветал новыми красками, пока Рохан пытался разложить его на составляющие. Злость от пренебрежения, нарастающая боязнь быть так просто забытым и замененным, задетое самолюбие и, может быть, самую малость — одиночество? Это было гнетуще и гадко, но очень человечно, как он полагал. Должно быть, люди к его возрасту должны уже не раз испытать нечто подобное. Это хороший опыт, и его можно будет использовать в работе, вот только желание избавиться от тяжелого клубка раскаленного металла в груди не отступало. Чертов Хигашиката Джоске.              — Проклятый лесбиян! — воскликнул Рохан, едва его завидев.       Наглец не выглядел ни мертвецом, ни безруким калекой, чтобы возможным стало извинить его поведение. Более того, он откровенно радовался жизни, болтая со стайкой школьниц и даже не думая реагировать на прожигающий его спину взгляд.       — Рохан-сэнсэй, вы что, поссорились?       — Что? Кто? С кем?       — С Джоске.       — Разумеется, нет. — Мангака тряхнул головой, с усилием отворачиваясь от словно нарочно продолжающего маячить перед боковым зрением Хигашикаты. — С чего нам ссориться, мы не друзья.       Юкако молча закатила глаза. Коичи попытался скрыть смешок кашлем:       — А мне-то казалось, вы поладили…       — Ни в коем случае. С ним невозможно поладить, он совершенно несносен. — Добавил Рохан, все с большей яростью перемешивающий молочный коктейль измятой в гармошку трубочкой.       Школьник раскрыл было рот снова, но, так ничего и не сказав, обернулся в сторону Джоске, ожидая, пока тот подойдет к их столику. Подойдет, озаряя всех широкой белоснежной улыбкой, и усядется, демонстративно отодвинув подальше стул.       — Не паясничай, Хигашиката, — Рохан бросил на него раздраженный взгляд исподлобья и вернулся к комканию трубочки.       — Что-что?       — Сядь нормально, мы же на улице!       — Как скажете, Рохан-сэнсэй, — с еще более лучезарной улыбкой он пересаживается почти вплотную к мангаке и заглядывает ему в лицо, склонившись над столом. — Так лучше?       Рохан отвечает достаточно выразительным, как он сам считает, молчанием, но Хигашиката не отодвигается ни на дюйм и как ни в чем не бывало заводит бессмысленный разговор о школе. Как же бесит. И еще больше бесит его невнимание. Рохан настойчиво ворчит о погоде, молочнике, редакторах и, для верности несколько раз, о сломанном телефоне. Правда, когда Джоске ожидаемо наконец предлагает зайти и починить его, отказывается и сообщает, что купит новый.       — Джоске-кун, почини ему чертов телефон и разбитое сердечко, пожалуйста, иначе он нас всех изведет своим плохим настроением.       — А что у вас с сердцем, Рохан-сэнсэй? — искренне недоумевает Окуясу.              Невзирая на возражения Джоске все же увязывается с ним, и художник за время пути домой успевает несколько раз пожалеть, что вообще подал голос. За всю дорогу подросток только раз нарушает молчание: «Скажи, ты это сейчас на меня разозлился, или уже был злым?». «Я уже был злым. На тебя», — угрюмо отвечает Рохан и отказывается что-либо объяснять. Джоске только смеется. И смеется еще больше при виде так и оставшегося на полу разбитого телефона:       — А он-то в чем провинился?       — Я его уронил.       — И подставку?       — И подставку.       Рохан стоит, скрестив руки на груди и упорно глядя в сторону от разбитой телефонной трубки и сияющего Crazy Diamond. Он чувствует на себе лениво блуждающий по телу неотрывный взгляд синих глаз, под которым ощутимо повышается температура кожи, и не может разобрать, чего ему хочется больше: крикнуть, чтобы Джоске прекратил пялиться, или сделать шаг навстречу и наконец снова почувствовать на себе его руки.       — Готово, сэнсэй, — шутливо раскланивается Хигашиката и обходит его по дуге радиусом в полтора метра. — Я пойду?       — Иди.       — Даже не проводишь до выхода? А если я заблужусь?       — Идиот. — Качает головой Рохан, но все же проходит вперед, отпирает дверь и отступает, пропуская парня.       — Я знаю, — Джоске со смехом хватает его за запястье и, заставляя потерять равновесие, резко тянет на себя, едва шагнув за порог. Ловит, обнимая за плечи, и чмокает в щеку. — А что? На улице можно, ты сам сказал.       — Я сказал, чтобы ты не обходил меня за… — вспыхивает Рохан. На секунду он почувствовал себя слишком хорошо, будучи так глупо пойманным, но уже успел разозлиться. И о чем только думает этот дурак? Вокруг могут быть люди, и это выглядит совершенно по-идиотски.       — Знаю, знаю. — Джоске отпускает его и ставит на ступеньку выше, как ребенка. — Прости, не удержался.       Уже отойдя на несколько шагов, он оборачивается:       — Кстати, завтра суббота…       — Да. А сегодня пятница. Я заметил.       — …и, если бы ты пригласил, я мог бы зайти к тебе.       — Ну… Возможно, у меня найдется на тебя немного времени, — помедлив, отвечает Рохан, избегая смотреть ему в глаза.       — Тогда не стоит. Не хочу навязываться.       — Возможно, ты мог бы мне завтра пригодиться.       — Все еще не похоже на приглашение, — изгибает бровь Джоске.       — Я… Ты… — Рохану кажется, что он вот-вот покраснеет, как та натурщица в одних трусиках и платке, и от этого чувствует себя еще хуже. — Ты можешь приходить, когда захочешь. Отстань от меня наконец!       Он с грохотом захлопывает дверь, не давая школьнику шанса снова начать придираться к словам.