Не уметь извиняться

      — Ты ведь понимаешь, что сейчас нарушаешь главный принцип свиданий? — Рохан с непроницаемым лицом протянул ему ярко-розовую сладкую вату на палочке.       — Это какой?       — Кормят того, кого вечером отымеют.       — А кто сказал, что я против? — подмигнул школьник.       — Ладно, признаю, я не совсем точно сформулировал. «Платит тот, кто больше хочет трахаться».       Джоске рассмеялся, отрывая зубами большой клочок сахарной ваты:       — Как видишь, я не считаю тебя настолько продажным.       — К слову, ты вообще задумывался о том, что по сути своей любовные отношения являются относительно проституции возвращением к принципу меновой торговли, то есть более примитивным конструктом? Вместо того, чтобы платить за секс деньгами, люди обменивают его на подарки и еду…       — Ну нет. Скорее, мы имеем дело с конвертированием валют: едой, подарками и потраченным временем мы покупаем расположение, а затем используем его для получения секса. И с твоей стороны у нас какой-то дефолт.       — А с твоей — инфляция.       — Ты уже ввел ограничения по обороту купюр, — напомнил Джоске, увеличивая расстояние между ними.       — Будешь дальше меня бесить — наложу арест на счет. — Мангака дергает его за рукав. — Держись ближе, а то потеряешься, придурок.       Когда они вливаются в шумную толпу, Джоске берет его за руку, игнорируя протестующее шипение художника.       — Боюсь потеряться, — с улыбкой поясняет он, крепче сжимая ладонь.              Рохан без особого энтузиазма воспринимает аттракционы и продолжает твердить, что не любит сахарную вату, даже съев половину, зато очень много фотографирует — какие-то виды, перечеркнутые цветными брусьями кусочки неба, глянцевый пластик и металл, случайных прохожих, зажигающиеся огоньки фонарей на фоне розоватого заката.       — Хочу вон туда, — неожиданно останавливается и указывает в направлении раскрашенного одноэтажного строения художник.       — Что? Хочешь в «дом страха»? Не думаю, что там будет что-то особенно захватывающее…       — Я хочу там поснимать, — Рохан взглядом указал на висящую на плече сумку с фотоаппаратом.       — Не думаю, что внутри разрешена съемка… — неуверенно произнес Джоске, на что мангака только повел бровью.       — Так ты со мной или нет?       — Конечно, я с тобой. С тобой я вообще давно уже кончился как личность.       — Я бы сказал, ты и без меня не состоялся как личность.       В «доме страха» было немноголюдно, очень темно, за исключением всполохов света возле изображающих искалеченных страдальцев манекенов, и временами шумно из-за звукового сопровождения в виде скрипов и гомерического хохота. Рохан целиком погрузился в попытки подловить нужный момент и сфотографировать впечатлительную девочку лет пятнадцати, и своими преследованиями пугал ее больше, чем мигающие красные огни и раскрашенные куклы. Практически проводив жертву до выхода, он повернул назад и быстро зашагал в одно из тупиковых ответвлений лабиринта, изображавшее затянутую паутиной комнату с призраком в шкафу. Створки медленно раскрывались и закрывались с неприятным монотонным скрежетом, открывая ростовой манекен длинноволосой женщины в белых одеждах, поднимающий руки одновременно с загорающейся синеватой подсветкой.        — Твоя предыдущая девчонка показалась мне симпатичней, — кивнул в сторону выхода Джоске.       Рохан с усмешкой протолкнул его дальше в комнату и затворил дверь:       — Мне нравится здесь свет, — пояснил он, снова берясь за камеру. — Отойди еще на шаг…       — Если ты не скажешь, что собрался фотографировать, я не узнаю, в какую сторону мне отходить…       — Тебя, идиот. — Бросил на него раздраженный взгляд поверх объектива Рохан. — Почему-то я ни разу не фотографировал тебя.       — Ну да, очевидно, ты считаешь меня слишком уродливым для своей пленки…       — Умолкни. — Кишибе скрылся за фотоаппаратом: — Я вовсе не считаю тебя уродливым.       — Что? А? Что-то я не расслышал: что ты только что сказал?       — Говорю, что ты не только уродливый, но и глуховатый.              *              В ответ на просьбу постоять спокойно Джоске только принимает еще более вычурные позы, а когда его наконец удается унять, смотрит в объектив совершенно не с тем выражением, которое нужно. Рохан хочет поймать момент того особенного взгляда, который бывает направлен только на него, хочет сделать фото, чтобы точно оставить себе, даже когда сам Хигашиката исчезнет из его жизни. Больше никто не смотрел на него вот так. Рохан не смог бы сказать в точности, что именно видит в глазах Джоске в такие моменты, но ему кажется, что так смотрит на нерадивого хозяина чрезмерно преданная собака — одновременно готовая получить или угощение, или удар, но в любом случае желающая быть замеченной. Наверное, он был бы плохим хозяином даже для самого верного пса.       — Эй, Джоске, — Кишибе переводит камеру в режим серийной съемки и опускает, оставляя висеть на переброшенном через шею ремешке. — Забудь про объектив, посмотри на меня. Да… Да, вот так… Просто продолжай смотреть…       Рохан ловит тот самый взгляд, который вмиг делает его самым красивым и самым желанным. Не отрывает глаз и не рискует сделать лишнее движение — слишком хрупок этот момент, который он должен растянуть как можно дольше: из-за плохого и непрестанно меняющегося освещения даже из сотни фотографий может выйти достаточно светлой и четкой всего одна.       Джоске делает шаг вперед, не разрывая зрительного контакта, протянувшегося между ними, словно натянутая до предела невидимая нить. Медленно подходит ближе, сматывая ее в электризующийся клубок. Рохан почти хочет сделать шаг навстречу, поддаваясь ее хрупкому притяжению, но отступает:       — Не подходи! Я настроил фокус на то расстояние, которое было, и… — он пятится, пока не наталкивается спиной на собственноручно закрытую дверь.       — Ты сможешь сфотографировать меня, когда захочешь, — мягко усмехается Джоске.       Все же ему очень идут распущенные волосы. Рохан ловит себя на том, что любуется им, как чем-то своим. Блеклый синий свет за спиной подростка продолжает вспыхивать и угасать, но уже не позволяет что-либо толком разглядеть. Пленка все еще расходуется. Затвор объектива продолжает щелкать, механически отмеряя каждый шаг, уменьшающий расстояние между ними. «Фокусное расстояние!» — кричит в сознании последняя, как ему кажется, разумная мысль, но и та исчезает, когда тень Джоске накрывает художника с головой. В его грудь упирается неугомонно клацающий фотоаппарат.       Целоваться так чрезвычайно неудобно, но слишком хорошо, чтобы останавливаться. Губы Джоске обветренные, но мягкие, и на вкус как дурацкая розовая сахарная вата. Ему подходит. Рохану отчаянно не хочется снова поддаваться этому наваждению, даже когда карамельный поцелуй и легшие на талию широкие ладони так манят обещанием сладкого тепла. Он упирается руками в грудь Джоске, но понимает, что силы оттолкнуть не хватает: школьник прижимает его к двери, твердо удерживает, хоть и не причиняет боли.       — Ты же не собираешься меня насиловать?       — Не бойся, я осторожно, — до пугающего бархатно-нежный голос и совершенно мутный взгляд.       Он целует снова, все так же сахарно и медленно, но настойчивее. Рохан позволяет себе ненадолго потерять голову, покорно размыкает губы, впуская горячий мокрый язык. Даже если сам художник может завязать черенки вишенок во рту, сейчас он хочет лишь закрыть глаза и патокой плавиться под чужими ласками. Он судорожно стискивает в руках воротник Джоске, когда тот проходится языком по ушной раковине и спускается на шею, оставляя дорожку влажных от слюны засосов и укусов, которые тотчас зализывает.       — Ох, боже…       Кажется, что сейчас подогнутся колени, но Джоске подхватывает его под бедра и удерживает навесу. Невыносимо хочется быть ближе, но между ними все еще чертов фотоаппарат, наконец переставший стрекотать, как безумный сверчок — теперь он не заглушает раздающиеся из коридора голоса редких посетителей, проходящих с другой стороны двери в полуметре от них.       Эти голоса наконец действуют отрезвляюще.       — Хигашиката! Отпусти меня сейчас же! Что ты вытворяешь?! Господи боже, зачем я вообще с тобой связался! А ну, пусти, я сказал!       Джоске, стиснув зубы, отпускает его и делает шаг назад. Глядя на его напряженную фигуру и сжатые кулаки, Рохан успевает сжаться в ожидании удара.       Удар действительно последовал, но пришелся в стену сбоку от двери.       — Ой-ой-ой! Не буянь здесь!       — Не буду, — вымученно улыбается Хигашиката. — Но лучше дай мне минутку на «поразмышлять о жизни», в таком состоянии я никуда не пойду.       — Конечно, — нервно смеется Рохан, ухватываясь за камеру и отворачиваясь.       Рассеянно фотографируя какую-то абстракцию из пыли, синих лампочек и дешевого манекена, он думает о том, что, если бы Джоске отказался его отпускать, художник скорее всего просто дал себя оттрахать прямо так — со слюной вместо смазки, в дерьмовом «доме с привидениями» с куклой в шкафу и какими-то шестиклассниками за дверью. Может быть. В любом случае, едва ли он продолжил бы водить знакомство с кем-то, настолько не уважающим его мнение. Все-таки хорошо, что Джоске у него послушный мальчик.       Рохан убирает фотоаппарат в сумку и возвращается, неловко обнимает своего школьника:       — Ты… молодец.       — Э-э… спасибо, конечно, но лучше бы ты сейчас дал мне салфетку.       — Хигашиката!              — И почему мы вообще так поздно сюда потащились? — ворчит Рохан, стараясь скрыть не отпускающее его смущение.       — Потому что, — по губам Джоске пробегает хитрая усмешка, — я надеялся остаться здесь после закрытия.       — Ой? Захотел немного правонарушений?       — Да.       — Вот это мне уже нравится, — расцветает в улыбке мангака, но тут же угасает: — Стоп. Я обещал твоей маме вернуть тебя до темноты, помнишь?       — Будет знать, что тебе нельзя доверять, — отмахивается Джоске. — Пойдем, найдем незаметное место. До закрытия минут десять.       Рохан с радостью позволяет себя уговорить. Предчувствие чего-то незаконного, пусть и не обещающего особенных приключений, мигом улучшает его настроение. К тому же, заряд фотоаппарата еще не кончился, и у него достаточно запасной пленки, чтобы найти себе занятие хоть на всю ночь.       — Одну секунду. Подожди здесь. Не теряйся и не бери ничего в рот у взрослых дядь!       Приходится задействовать стенд на людях в очереди и продавце, чтобы успеть купить еще два огромных мотка сахарной ваты. Как ни жаль признавать, ему понравилась эта цветная дрянь. Отдавая одну порцию Джоске, он все же уточняет, что ему бы не пришлось покупать гадкую сопляческую еду, если бы один полудурок сразу предупредил, что планирует настолько долгую развлекательную программу — тогда они могли бы запастись чем-нибудь более нормальным. Хигашиката только смеется. В какой-то момент, кажется, протягивает руку, чтобы взъерошить его волосы или сделать еще что-нибудь столь же раздражающее, но останавливается и убирает ее, так и не дотронувшись.              *              — Дай-ка свое фоторужье, охотник.       — Зачем? — Рохан подозрительно прищуривается, машинально подтягивая сумку к себе.       — На один выстрел в голову. — Вздыхает Джоске. Он и правда иногда готов застрелить этого ублюдка, так миленько доедающего свою сахарную вату — такую же розовую, как повязка на его лбу. — Хочу сфотографировать тебя.       — С этой мерзостью? Ну уж нет.              Рохану явно нравится шариться по закрытому неосвещенному парку, перелезая через ограждения и входя в запертые здания с помощью Crazy Diamond. Он с удовольствием осматривает механизмы в рубках управления, копается в личных вещах сотрудников. Вытаскивает клубнично-кофейное мороженое в рожке из холодильника в кафетерии и отказывается им делиться. Снова фотографирует что-то, понятное только ему.       Фотографировать Джоске он больше не пытается.       — Могу я узнать…       — Что?       — Ты сейчас на меня злишься?       — Вроде бы нет, — пожимает плечами Рохан. — А похоже?       — Это сложный вопрос. — Джоске вслед за ним поднимается на помост детской карусели с цветными лошадками. — По тебе трудно определить, когда ты ненавидишь весь мир, а когда конкретно меня.       — Я никогда не ненавижу весь мир. — Мангака усаживается боком на перламутрово блестящего приземистого единорога. — Просто люди меня… — он некоторое время задумчиво облизывает трофейное мороженое, подбирая нужное слово, — утомляют. У меня полная гармония с внешним миром: я не люблю людей, люди не любят меня.       — Я тебя люблю.       — А вот это… неожиданно, — давится смешком художник.       — Да ладно. Мог бы уже заметить, умник. С чего мне еще тебя терпеть?       — А?       — Ты совершенно ужасен! — вынужденный говорить вполголоса Джоске почти срывается на крик. — Ты эгоистичный, грубый, напрочь лишенный эмпатии, упрямый кретин, и я сам не понимаю, почему вообще с тобой общаюсь…       — …потому что я классный? — невозмутимо подсказывает Кишибе.       — Да-да, именно об этом я и говорил.       Мангака пропускает его слова мимо ушей. Он наконец заканчивает с мороженым, сдвигается ближе к голове лошадки и хлопает по освободившемуся месту на ее разукрашенном звездами крупе, приглашая сесть рядом с собой. Как ни в чем не бывало склоняет голову Джоске на плечо, как только тот садится рядом.       — У тебя снова фаза течной кошки, да? Шикарно. Рохан, ты достал. Скажи, чего ты вообще от меня добиваешься? Чего ты хочешь?       — Я… не знаю. Не знаю, чего я хочу.       — Зато я знаю: выебываться ты хочешь.       — Самое романтичное, что от тебя можно услышать, действительно.       — А что еще романтичного я могу тебе сказать? «Дорогая, хоть твой Сим-Сим и не открывается, но я сублимирую только на тебя?»       — Твое домашнее задание: воспользоваться словарем и узнать, что значит «сублимация», Хигашиката.       — Ты совершенно не умеешь извиняться, знаешь?       Рохан с приглушенным, быстро стихнувшим, смехом толкает его локтем в ребра, но ничего не отвечает. Продолжает сидеть, глядя куда-то в пустоту. Джоске не знает, чего ему хочется больше: обнять притихшего художника или сжечь заживо. Смотрит, как тот рассеянно натягивает пониже рукава, дотрагивается до его молочно-белой в лунном свете кисти.       — У тебя руки замерзли…       — Тихо. — Джоске не успевает издать ни звука, когда его губы накрывают легким прикосновением пальцы художника. — Помолчи.       Он молчит.       Поворачивает голову, пытаясь поймать его взгляд: правда, удается только на миг, когда он нервно поднимает ресницы, и Джоске видит, что глаза напротив потемнели, сделавшись теплыми.       Рохан так близко, что они почти соприкасаются лбами. Невесомые касания крадутся к уголку рта и вдоль скулы, по одной плавно убирают рассыпающиеся пряди волос с лица. Вновь спускаются, приподнимают его подбородок, обводят угол челюсти и контур кивательной мышцы, ненадолго задерживаются в ямочке между ключицами. Будто прохладный шелковый шнурок скользит по разгоряченной коже.       — Давно хотел проверить… — тихо усмехается Рохан, потягивая за язычок одной из молний на его груди. — Да ладно! Так это настоящие застежки?       — Я же честный парень, забыл? Никаких подвохов!       Он хихикает, как девчонка, теперь с двух сторон запуская пальцы в прорези майки, дразняще обводит соски. Джоске не может сдержать рваного вздоха — пальцы художника все еще обжигающе холодные. Ощущение странное, но приятное, однако Джоске больше думает не об удовольствии от прикосновений, а том, что хочет скорее согреть его ладони в своих.       — Посиди спокойно, — обрывает его движение Рохан. — Я тебя не съем.       Он запечатлевает на пересохших сомкнутых губах юноши долгий мягкий поцелуй, накрывает его возбуждение рукой. Медленно оглаживает твердый член через штаны.       — Рохан… Что ты…       — Тс-с-с, — художник отталкивает не успевшие сомкнуться объятия, целует еще — нежно, но неглубоко. Расстегивает его брюки.       Джоске послушно расслабляется и отдается ощущениям, позволяя любовнику делать все, что он хочет. Рохан утыкается лицом ему в сгиб шеи, одной рукой упираясь в пластиковое седло. Вторая, будто ставшая еще на несколько градусов холоднее, проскальзывает под белье, невыносимо медленно ведет по стволу, несильно сжимая. Подушечка большого пальца кружит по головке, огибает, смещая крайнюю плоть, проходится вдоль уздечки и неторопливо возвращается наверх. Художник начинает двигать кистью ритмичнее, но все в том же изводящем темпе.       За все время это первый раз, когда Рохан так касается его. Становится все труднее удерживаться от того, чтобы толкнуться в его руку.       — Какой нетерпеливый, — улавливает его напряжение, шепчет в самое ухо. А затем в одно мгновение отстраняется и встает.       Не успевает Джоске подобрать какую-нибудь шутку вместо стона (скорее крика) разочарования, как художник разводит его колени и опускается между ними.       — Скажешь хоть слово — убью, — без тени улыбки произносит Рохан. Джоске понимает, что и не сможет вымолвить ничего связного, пока чувствует его сбивчивое дыхание на своем теле, и только судорожно кивает. — И не смей пялиться.       Щекочущее ощущение дыхания сменяется влагой языка, медленно проходящегося по всей длине. «Божечки-кошечки, он правда собирается это сделать», — истерично бьется в опустевшей черепной коробке последняя живая мысль. Язык, тот самый юркий горячий язык, который он никогда не ожидал почувствовать в таком месте, витиевато скользит сбоку, затем по спинке члена, обводит отверстие уретры. Джоске хочет ляпнуть, что хуй — не паук, чтобы его облизывать, но все-таки сдерживается. Его перетряхивает от ощущения сомкнувшегося вокруг головки кольца мягких, липких от мороженого губ, следующей за ним жаркой тесноты рта и влажной упругости, когда конец упирается во внутреннюю сторону щеки. Рохан осторожно опускает голову, вбирая член глубже, помогая себе рукой, с той же томительной неспешностью возвращается, и смоченную слюной кожу обжигает холодным ночным воздухом. Хигашиката готов поклясться, что он знает это и медлит нарочно. Движения постепенно становятся увереннее, и Джоске почти слышит, как по одной отскакивают какие-то шестеренки в его мозгах. Он просто обязан это видеть. Хотя бы одним глазком. Даже если лишится его за этот проступок.       Он рискует разомкнуть веки, чтобы взглянуть, как великий-мать-его-мангака стоит на коленях и отсасывает: явно неопытно, беря в рот неглубоко, не больше, чем на треть, но все-таки отсасывает. Джоске с трудом подавляет желание вцепиться пальцами ему в волосы и натянуть ротиком до основания, не давая шанса отдышаться и хотя бы четверть часа не выслушивая его едкие замечания. Должно быть, Рохан снял повязку, потому что теперь челка падает на лоб, почти полностью скрывая лицо, и Джоске может видеть только ритмичное движение губ по слюдяному блеску влажной чувствительной плоти. Сердце пропускает удар, и ему приходится крепче ухватиться за рельеф пластикового седла — художник все же расслабляет горло и берет глубже, давая члену скользнуть по рельефу неба в податливо расходящуюся под толчком и тут же обволакивающую его горячую тесноту глотки, охуительно сладко сжимающуюся с каждым проникающим в нее миллиметром. Ему достаточно слегка разжать пальцы на основании, чтобы Джоске кончил от пары движений.       Со струящейся по телу слабостью и шумом крови в ушах подросток наблюдает, как Рохан сплевывает смешанную со слюной сперму, застегивает его ширинку, вытирает рот рукавом и встает, демонстративно отряхивая колени.       — Извинения приняты? — ровным голосом спрашивает он, целиком поглощенный возвращением ободка на привычное место.       — Ну… — Джоске решает, что воспоминание о минете на детской карусели достаточно хорошее, чтобы стать его последним. — Не отлично, но и не ужасно…       — Что, прости?       — Думаю, вам нужно больше практики в искусстве дипломатии, Рохан-сэнсэй… — прежде, чем мангака успеет ударить его чем-то тяжелым, Джоске ловит его за запястья и тянет к себе. — Я с тобой еще не закончил.       — В последний раз ты говорил нечто подобное перед тем, как избил меня до полусмерти, — кривится Рохан, не давая сдвинуть себя с места. — Хигашиката! Пусти! Больше никакого непотребства на единорогах, пока это не будет чучело настоящего.       — Ты подначиваешь меня истреблять единорогов? — школьник все-таки не без усилия сажает его к себе на колени. — Иди сюда…       — Фу, боже! Не лезь целоваться, придурок! Подожди до дома, пока я почищу зубы…       — Не хочу я ничего ждать. Уймись.       Джоске поворачивает его лицо к себе за подбородок и целует плотно сжатые губы. Художник раздраженно фыркает и отворачивается, глядя куда-то в пол.       — Как некультурно, — сотрясается от хохота Хигашиката, проследив за направлением его взгляда до лужицы вязкой беловатой жидкости под задними копытами лошадки. — Здесь же дети играть будут!       — Сами недавно такими были.       Помолчав, Рохан размазывает пятно носком ботинка и отворачивается в другую сторону:       — И да. Кому-то расскажешь — убью. И вообще не вспоминай об этом. Пошли уже.       — Куда это ты заторопился? Я еще не отблагодарил тебя за То-Что-Нельзя-Называть, — Джоске смеется ему в шею, получая второй за ночь удар под ребра, целует горячую от невидимого в темноте румянца щеку.       — Отстань.       — Да ладно тебе.       — Отстань.       — Я люблю тебя.       — Взаимно.       — Да ну? А что ты любишь больше — меня или выебываться?       Вместо ответа Рохан ухитряется отвесить ему оплеуху и встает, решительно направляясь к выходу с площадки:       — Если не поторопишься, брошу и уеду без тебя. Я знаю, что у тебя нет денег на такси!