Не уметь извиняться

      Рохан и не думал шутить, выгоняя его спать на пол. Ни обещания держать руки при себе, ни смиренные просьбы дать хотя бы подушку не возымели эффекта. Джоске отнюдь не был уверен, что после выпитого сможет добраться до другой комнаты, так что все же попытался уснуть на прикроватном коврике. К ночи, несмотря на весеннее время, стало чертовски холодно, пол не отличался мягкостью, и каждая минута, проведенная на нем, добавляла по капле к растущей ненависти.       Ему просто нужны пара часов, чтобы окончательно прийти в себя, и он навсегда покинет этот дом. И будет обходить за два, а то и три, квартала, чтобы быть уверенным, что даже краем глаза не увидит его зеленой крыши.       «Невыносимый заносчивый говнюк. Вредный, упрямый, самолюбивый мудак. Да он настоящее бездушное чудовище. Каким нужно быть засранцем, чтобы…»       — Сильно замерз? — прикосновение к кончику носа чужого теплого запястья. — Ого.       — Я, конечно, не хочу жаловаться, но ты спугнул моего друга. Клянусь, здесь только что был арктический песец. — Сонно бормочет Джоске.       — Бедняжка. Будет плохо, если ты здесь заболеешь и умрешь, — с кровати доносится смех и какое-то шевеление. — Думаю, нам нужно тебя согреть…       — Неужели ты отдашь мне уголок одеяла? Или собираешься вписать в меня «самосожжение»?       — Веди себя хорошо, — вместо ответа произносит Рохан и спускается к нему вместе с одеялом, устраиваясь сверху, головой у Джоске на груди. — Так лучше?       Джоске тяжело вздыхает, глядя в темноту над собой. «Каким нужно быть придурком, чтобы…» — думает он и не может закончить собственную мысль. Чтобы что? Хигашиката вообще не понимает, что происходит у Рохана в голове, но ненавидеть его с каждой секундой становится все сложнее. Ведь теперь он рядом — тихий, непривычно мягкий, хранящий слабый отпечаток ароматов шампанского и шоколада. Будто коробка конфет, которую слишком сложно открыть. Неуверенно шепчет:       — Можешь обнять меня, если хочешь.       Еще осторожнее, с сомнением:       — Обнимешь меня?..       Едва слышно, почти робко:       — Обними меня, пожалуйста.       Джоске послушно кладет руки ему на лопатки, с неожиданной волной нежности гладит, больше не думая спуститься ниже. Неважно, из-за чего он оказался на полу и сколько откровенных фантазий у подростка было за прошедшие дни, сейчас ему хорошо и очень-очень спокойно. Просто лежать без света, чувствовать знакомый запах и тепло, приятную тяжесть его тела, слушать замедляющийся размеренный шелест дыхания. Кожей чувствовать его улыбку. Так умиротворяюще, что кажется, будто все вокруг замерло и размылось, оставив только уютную темноту.              Просыпается Джоске, судя по сырому холодку и густо-серому небу за окном, незадолго до рассвета: укрытый одеялом, но один. Перебравшись на пустую кровать, он снова погружается в сон, надеясь к утру избавиться от головной боли и ломоты во всем теле.              — Эй-эй-эй! Сколько можно валяться?! — Рохан немилосердно растолкал его, вытряхивая из одеяла и отвешивая оплеухи, около десяти часов утра. — Ты так весь день проспишь, ленивое животное!       — Ненавижу тебя сильнее, чем кабачки. Ты знаешь об этом?       — Звонила твоя мама, — продолжил мангака, не обращая внимания на его ворчание. — Я сказал, что ты жив, и обещал вернуть до темноты…       — Как она могла доверить мою жизнь такому, как ты? — простонал Джоске.       — Она хорошо разбирается в людях.       Кажется, Рохан был в исключительно хорошем настроении. В подозрительно хорошем настроении. С его лица не сходило донельзя ехидное выражение:       — Думаю, ты захочешь принять душ? Ты же не из тех, кто моется раз в две недели? Нет? Вот и хорошо. Я сегодня добрый. Пока ты дрых, я даже купил тебе зубную щетку…       — Э-э… спасибо…       — … но вот беда — у меня совсем нет средств для укладки, — развел руками художник. — Ума не приложу, когда они все успели закончиться.       В ванной Джоске ожидала нераспакованная зубная щетка, разъедающий глаза запах лака для волос и мусорное ведро, полное опустошенных баллончиков и тюбиков.              Рохан постарался на славу, не оставив ему ни единого шанса на создание любимой прически. Джоске сам толком не мог сказать, сколько лет уже не выходил на улицу без идеально уложенного помпадура, и начал всерьез раздумывать над тем, не остаться ли ему на весь день наедине с собой в ванной комнате. Впрочем, такой роскоши ему позволять не собирались.       — Ну на-адо же, кто у нас тут такой растрепанный, — довольно промурлыкал мангака, тихонько входя без стука. — Если подумать, это всего лишь второй раз, когда я вижу тебя без этого высокоархитектурного кандибобера на голове…       — Что ты там вякнул?!       — Просто говорю, что непривычно видеть тебя с распущенными волосами, золотко. Пойду заварю кофе, — едва почуяв опасность, Рохан исчез так же быстро, как появился.              Художник больше ни словом не упоминал о прическе Джоске, но злорадная улыбка упорно не желала покидать его лицо. Он почти в открытую любовался своей работой, отвлекаясь от набросков в блокноте, которыми занимался, пока Хигашиката мрачно допивал свой кофе. Влажные темные пряди то и дело падали на лицо, вынуждая раз за разом откидывать их назад или пытаться заправить за ухо, откуда они тотчас выскальзывали.       — Ну и что ты там калякаешь?       — Тебе какое дело?       — Просто спросил.       — Просто отвали. — Огрызнулся Рохан, опуская голову и принимаясь с подчеркнутым усердием что-то заштриховывать, с мерзким скрипом водя пером по бумаге.       — Итак, вот твое первое задание на сегодня: попытайся быть доброжелательнее.       — Я отказываюсь.       — Ты не можешь отказаться.       — Доброжелательность — это насилие над самой моей природой, — Криво улыбнулся Рохан, подняв блокнот и развернув открытой страницей к Джоске. — Вот, смотри, я сахарницу нарисовал. Нравится? Ты удовлетворен? Хочешь посмотреть поближе? Или тебе нужно потрогать бумагу? Попробовать чернила на вкус? Что еще…       — А меня бы ты смог научить рисовать?       — Нет. Тебя проще научить быть холстом, чем художником, чурбан.       — А ведь звучит неплохо, — хмыкнул школьник. — Готов попытаться?              «Я не привык, чтобы меня трогала бумага», — сухо прокомментировал Рохан, почувствовав легшую на колено ладонь, и Джоске покорно убирает руки за голову, чтобы впредь удерживаться от соблазна. Он слишком устал от ссор на пустом месте, и ему нравится расслабленно лежать на полу, следя за холодящими обнаженную кожу, плавающими, точно листья по воде, касаниями мокрой кисточки. Со своего места он не может видеть, во что слагаются черные линии на его торсе, а Рохан не дает приподнять голову и рассмотреть, так что Джоске остается надеяться, что это не какой-нибудь орнамент из кабачков или отцовских портретов. В кабинете мангаки прохладно, но не настолько, чтобы жаловаться. И тем острее ощущаются короткие прикосновения теплой кожи, когда Рохан опускает руку с кистью или опирается на него.       Вот ведь засранец.       Недалеко от дома художника Джоске видел целую стайку уличных кошек и до сих пор не понимал, как они не заработали обморожение возле этого ледяного сердца.       Подросток собрался было пошутить на этот счет, но Рохан прервал его раньше, чем он успел издать хоть звук:       — Не болтай и дыши ровно, — Кишибе приложил палец к его губам, явно задержавшись на мгновение дольше, чем нужно. — Я скоро закончу.       Джоске утомленно вздохнул и закрыл глаза. Снова, только более ярко: движения кисти, холодок под ее медленно высыхающими следами, мимолетная рябь чужого дыхания на коже. Долгие минуты тишины, прерывающейся лишь постукиванием о край стеклянной чернильницы отряхиваемой от лишней краски кисти. Неожиданный короткий поцелуй в уголок рта:       — Ты такой красивый, когда покрыт моими рисунками.       — Твой нарциссизм покоряет новые высоты, — Джоске, несмотря на пробирающий его смех, успевает поймать художника и притянуть ближе к себе, вовлекая в настоящий поцелуй.       Рохан охотно, жарко отвечает, раскрывая рот шире и позволяя в нем хозяйничать, вылизывать горячее нёбо, посасывает язык партнера и сплетает со своим. Перестает упираться руками в пол и ложится на Джоске, не заботясь о том, что будет испорчена его драгоценная картина, давая почувствовать свою эрекцию. Сдавленно стонет в поцелуй, когда Джоске запускает руки под его водолазку, под ремень брюк, когда беззастенчиво гладит и мнет его задницу. Теснее прижимается всем телом. Джоске чувствует, как темнеет в глазах, и сложно сказать, от чего — от накрывающего с головой безумного желания или от нехватки кислорода.       — Я хочу тебя, — севшим голосом шепчет он, когда Рохан отрывается от его губ, чтобы наконец глотнуть воздуха.       — Я знаю.       — Ты охуительный.       — Я знаю.       — А еще ты настолько самовлюбленный, что не хочешь ни с кем собой делиться.       — Ничего я не самовлюбленный.       — У тебя даже именные труселя есть.       — Не помню, чтобы они тебе не нравились.       Рохан высвобождается из его объятий и выпрямляется, так что Джоске может видеть отпечатавшийся на его животе и одежде узор:       — Ты что, черепах на мне нарисовал?!              — Ну ты и пидорас.       — Ну ничего себе обвинения, — присвистывает Рохан, бросая едкий взгляд на показавшегося из ванной старшеклассника. — Из-за тебя мне тоже придется принимать душ.       Он на ходу стягивает с себя испачканную чернилами водолазку и зачем-то сует Джоске в руки, протискивается мимо, нарочно задевая голым плечом, и закрывает дверь на щеколду. Хигашиката остается стоять на месте, закусив губу и считая до десяти.       Блядский Рохан — словно «Зона 51»: хер проникнешь.       До пятнадцати. Можно даже до сорока… На двадцати шести он сдается и подносит покрытую черными кляксами ткань к лицу, вдыхая запах чужого тела. Представляет, как этого ублюдка жарят все демоны ада. По кругу.       К сожалению, на выдачу подобных квестов его сегодняшняя власть не распространялась, и, когда Рохан наконец открыл дверь и спросил о дальнейших планах, Джоске не сразу нашелся, что ответить. Невыносимо долгие несколько минут он наблюдал, как мангака заново сушит намокшие волосы, и падающие с них капли извилистыми дорожками стекают по его спине и плечам, обводя каждый выступ и впадинку, заставляя невольно представлять, каково было бы проследовать за ними языком.       — Ну? Неужели совсем никаких предложений? Ничего не хочется? — художник присел на край ванны, с вызовом глядя на него.       — О, еще как хочется.       — И чего же? — протянул Рохан, склоняя голову на бок.       Джоске в последний раз прошелся взглядом по его поблескивающей от дорожек воды коже, задержавшись на лилово-синем следе укуса с правой стороны шеи, видимо, оставшемся с ночи. Мангака не мог его не заметить, но по какой-то причине не спешил устраивать скандал.       — Хочу в парк развлечений.       — Что-что?       — Аттракционы, Рохан, хочу аттракционы.       — Эй-эй-эй! Хигашиката! Я уже давно не школьник, чтобы… И там же всегда столько людей… Только не это, придумай что-нибудь другое! Что угодно!       — Прямо-таки что угодно? — поднял бровь Джоске.       — Что угодно.       — Ну, раз так… Еще ты купишь мне сахарную вату!       — Эй!       — Да-да, Рохан, мы отправляемся в Порнолевлэнд!       — «Порнолевлэнд»? Ты вообще уверен, что правильно прочитал название?