я не знаю, в чем природа ему отказала?

Стрелка часов давно перешла за полночь, и гости стали редеть. Оглянувшись, я заметил, что знакомых мне лиц почти не осталось. Некрасов ушёл, не попрощавшись (или я этого и не заметил?), а Белинский провожал задержавшихся. — Милейший, не хотите ли и вы составить нам компанию? — из-за спины ко мне незаметно подошёл Тургенев и легко коснулся моего плеча. Я, будучи ужасно разгорячённым от многочисленных бесед, незамедлительно согласился. Тургенев мягко улыбнулся и отошёл от меня. Он и сейчас по-прежнему хорош собой, но во времена нашей молодости он был на редкость обворожителен. Высок собой, несколько широкоплеч, с манерами иностранца, что почти каждый не сразу признавал в нём русского человека. Волосы почти чёрные, постоянно уложенные по тогдашней моде; голубые глаза светились умом и улыбались по-особенному, по-тургеневски, что так притягивало дам; черты лица не отличались правильностью, но тем больше оно обладало оригинальной красотой; профиль немного груб и резок, но резок барски и прекрасно. Одет был всегда изящно, истинный аристократ. Только от одной наружности такого человека испытываешь сильное впечатление. Может, даже будь он не тем, каким я его в дальнейшем узнал, я бы за такую внешность полюбил бы его. Тургенев подозвал меня к себе. — Ну же, друг мой, идёмте же с нами. На улице чудная ночь, — подойдя, я увидел, что Тургенев уговаривал г-на Белинского отправиться с нами продолжить эту ночь. Иван Сергеевич был очарователен в своих просьбах, но если и был человек, который мог с лёгкостью противиться им, то это был Виссарион Григорьевич. Тургенев сам крайне уважал его и тот был одним из немногочисленных людей, что могли приостановить порывы писателя. А эти порывы были не редкостью. — Нет, дорогой мой Иван Сергеевич, сегодня уж как-нибудь без меня. Мы вышли на улицу. Нас было четверо. К нам присоединился Афанасий Афанасьевич Фет, начинающий поэт. Он был несколько угрюм в эту ночь. Также нашей компанией не побрезговал и некий князь N, который выставлял себя нигилистом и насмехался над всем, на чём свет стоит. Он считал, что это делает его очаровательным. — Пойдёмте же, в такую чудную ночь нельзя спать, — Тургенев был крайне рад всему, а вся импровизированная компания ощущала некую неловкость от нахождения друг с другом. — Знаете, а в такую ночь и застрелиться не грех, — Иван Сергеевич явно хотел вывести нас на дискуссию, – Афанасий Афанасьевич? — Что? — Как-то позже Фет рассказал мне, что не любил бесцельных прогулок и согласился тогда на неё случайно. — Сколько вы хотели бы прожить? — Тургенев, скверно улыбаясь и идя впереди нас всех, крутанулся на каблуках лакированных туфлей и продолжил идти спиной вперёд. — Как можно наименее. — О, вы явно не в духе. Может, оно и к лучшему. — Смерть лишь явление, жизнь лишь процесс, – задумчиво произнёс князь N, доставая папиросу, — Будете? – он предложил одну из них мне. Увидев насмешку Тургенева, я взял папиросу. — Вы убиваете себя, — он обратился ко мне. — И всех вас, — князь выдохнул клуб дыма ему в лицо. Тургенев поперхнулся, но улыбка осталась на его лице. — Так чего же вы не убьёте себя сегодня же, раз всё так просто? — Тургенев не унимался. — Оттого что мне всё равно: жив я или нет, — князь был спокоен и сдержанно улыбался, глядя на маленький огонёк. — А вы, Афанасий Афанасьевич? — Иван Сергеевич, это разговор становится утомительным. Уже поздно, — уже светало, — Всего хорошего, господа. Он сухо поклонился и, развернувшись, направился вдоль по улице. Его удаляющийся силуэт постепенно съедал утренний туман. — Импульсивный юноша. А что насчёт вас, Фёдор Михайлович? — В его глазах горела насмешка, абсурдность он прикрывал такой серьёзностью, что отвертеться можно было только тем же способом. Я не находил в себе сил к этой игре. Пока я выискивал колкость, моё молчание перебил князь: — Так вы точно всех спугнёте, а останься мы с вами наедине, мы с вами вмиг поссоримся, кабы дело до дуэли не дошло бы. Сами же знаете? Не нападайте на этого бедного юношу, — князь и вправду казался старше меня. Князь N был какого-то знатного и уважаемого по сей день роду, но обедневшего. Росту он был выше среднего, худощав, даже как-то угловат, имел чёрные волосы и такие же глаза; кожу болезненно бледную, будто выбирался на улицу только на подобные ночные прогулки; черты лица в чём-то неправильные, словно не до конца сформировавшиеся в единое целое; тонкие, подвижные и острые брови, которые позволяли ему говорить больше выражением лица, чем словами; крючковатый нос делал его старше; узкие обескровленные губы словно застыли в насмешливой усмешке, производя неприятное впечатление. Говорил он размеренно и будто подделывал голос, но слушать его хотелось. Я наконец собрался с мыслями и обратил на себя внимание. — Я, если вы хотите знать, имею на этот счёт мнение… — но тут произошёл неожиданный для сего момента случай. Мы услышали выстрел из окон дома, над которым проходили. Тургенев, а за ним и князь метнулись в подъезд этого дома. Мы пробежали несколько пролётов витиеватой лестницы старого дома и остановились. Из квартир стали вылезать разбуженные шумом люди. — Так и знала, так и знала, – говорила вовсе не обращаясь ни к кому конкретному женщина, вида хозяйственного, но не бедного, — не надо было давать ему квартировать. Она открыла одну из дверей и прошла в тёмную комнату. Мы без задней мысли последовали на ней. Немного пройдя, она тихонько ахнула. Вся стена была забрызгана свежей кровью, отражающей бликами утренний свет, лицо юноши, лежавшего на полу в неестественной позе, было обезображено. В его руке был револьвер. Потом мы узнали, что он был младше нас, ему и двадцати не было. Я почувствовал, как слабость в ногах и головокружение. — Полицию, господа, полицию вызывайте, — обратилась эта женщина ко всем зевакам, — Вот пошла мода стреляться, второй месяц подряд выносим кого-нибудь вперёд ногами. Мы вышли из квартиры и все, поражённые зрелищем и разогнанные хозяйкой, спускались по лестнице. Становилось всю душнее и темнело в глазах. Перила на периферии казались бесконечными. Выйдя, мы все оглянулись на лица друг друга. Дуновение ветра немного успокоило нас, словно пробудило от жуткого сна. На улице было уже совсем светло и птицы проснулись. Странно было, они так радостно пели перед этими окнами, в которых только что оборвалась чья-то жизнь. Князь опомнился первым и пошёл дальше по улице. Мы последовали за ним. Не знаю сколько улиц мы так прошли, но прекратили своё шествие только когда народ стал показываться из домов. — Вам пора, идите, – обратился князь к Тургеневу, показав на какую-то улицу. На Иване Сергеевиче не было лица. Он машинально двинулся по указанному направлению. Я был немного удивлён этому. Реплика князя прозвучала приказанием, тот же мгновенно ей повиновался. Однако, это, наверное, действие произошедшего так всё исказило. — Где вы живёте? — я назвал ему адрес, где остановился. Он развернулся и пошёл обратно, а я за ним. Всю дорогу мы шли молча, лишь под конец я спросил: — Вы меня провожаете? — Да, — он шёл быстро и даже не удостоил меня взглядом. — Зачем? — вежливость и формальность не казались уместными после всего. — Вы слишком юны и как бы сами не бросились в петлю, — он резко остановился и посмотрел на меня в упор. Я смутился, он понял это по моему виду. — Здесь осталось недалеко, — он вернулся в свой быстрый темп, и я еле поспевал за ним. Мы дошли до дома, в котором я квартировал. — Войдёте? — я не понимал цели его действий (а она явно была) и потому не знал, как себя вести. — Нет, благодарю. Я приду к вам в обед, — он чеканил слова без каких-либо эмоций и лицо его было холодно, но полностью подвластно уму. Взглянул на часы, — Нет, завтра, часов в 10. Надеюсь, вы не против? — Да, конечно, приходите, я буду ждать. — Это очень хорошо, — он сдержанно улыбнулся, поклонился и удалился.