Insanely violent

       «…История, написанная Ким Намджуном, стала его дебютной, и вызвала отличную реакцию. Эта история рассказывает читателю о жизни семи парней, которые сложились совершенно по-разному, но всё переплелись меж собою. Первый из них, являющийся так же и самым младшим, Чон Чонгук. Попав в аварию, юноша теряет родителей, но находит шестерых, что стали ему как братья…» — дальше Гук и читать не стал, он вскочил с кресла и, чеканя шаги по полу, врывается в кабинет старшего в который раз. — Что это, блять, за дела?! — с порога начинает громыхать он. — А что тебе не так? — тут же возвращает вопрос Ким, начиная играть в любимую игру «ответь-вопросом-на-вопрос». Однако Чон был играть не намерен. — Что это значит?! В каком, сука, смысле «потерял семью»?! Ты охерел?! — Гук, пылая яростью, вцепился в футболку старшего, поднимая того с кресла и встряхивая, пока Ким даже не успел прийти в себя. Чонгук даже не задумался о том, что он какой-то слишком лёгкий для 25-летнего мужчины. — Чонгук-и, тише, я просто… — Нам на самом деле даже на секунду испугался, что его сейчас раздавят. И было от чего — Чонгук впечатал его в стенку, больно шибанув затылком о стену, от чего он недовольно зашипел, прикусив язык. Но всё ещё не терял надежды вразумить юношу. — Эт-это просто образ, я н-не имел ввиду тебя… — в другом случае слова Джуна имели бы смысл, но… Попробуйте себе представить, что вашу семью убивает какой-то человек, пусть и на словах, оставляя вас сиротой, чьим утешением просто, блять, шесть каких-то левых людей! Чонгук взбесился. Как бы он не вёл себя, он очень любил свою семью и дорожил ею. И такое простить было не просто выше его сил, такое было выше самого Чонгука, как человека. — ОБРАЗ?! — прорычал в ответ тот, вдавливая Нама в стенку, готовый прямо здесь придушить. — С КАКИХ ЭТО ПОР МОЖНО БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ УБИВАТЬ ЛЮДЕЙ, А?! — Чонгук… — Джун пытается что-то прохрипеть, обратить внимание младшего на себя, похлопывая легонько по руке, сжимавшей его горло. — Я ТЕБЯ СПРАШИВАЮ! — взвыл зверем парень, сцепляя зубы до хруста, на скулах заходили желваки. Чонгук с силой встряхнул старшего, опять впечатывая в стенку, даже не слыша его болезненного вскрика. — ТЫ КТО ТАКОЙ, ЧТОБЫ ЗАБИРАТЬ У МЕНЯ РОДИТЕЛЕЙ?! — Чонгук… — тихо-тихо прошептал Ким, а Чонгука холодным потом от такого слабого голоса прошибло. — Убери руку… Пожалуйста…       Чонгук вдруг замечает, что руки его сдавливают горло старшего и тут же пугается, отшатываясь от Джуна, как от прокажённого. А кто из вас прокажённый, а? Не ты ли, Чон Чонгук?       В груди кипел раскалённым металлом гнев, и там же вдруг ёкнул ледяной страх, расползающийся по грудной клетке быстрее огня злости. Он заметил на выглядывающих из-под растянутой его руками футболки плечах синяки, и их же увидел на шее. Те, на плечах — старые, оставленные им в момент испуга, когда о вцепился в старшего, и эти, едва заметные, но уже начинающие багроветь следы от его рук прямо на шее. Чонгук вдруг испугался, недавний гнев испарился. «Чон Чонгук, что это я вижу?» «Нет-нет-нет… Почему всё так? Так не должно быть…» — мысль иступлённо вертится в мозгу юноши, пока он, отшатнувшись, вцепился в волосы, ударившись затылком о стенку, как недавно бил собственными руками Джуна. «Что это такое, Чон Чонгук?» — Хён… — голос юноши настолько нетвёрд, что Ким зависает на секунду, наблюдая за младшим с нескрываемым волнением. Карие глаза словно гасли, затуманиваясь чем-то, что Джун назвал бы… Страхом. — Прости…       Намджун поражённо сглатывает, словно теряясь в нереальности момента. Боль в горле тут же забывается, перекрытая мгновенным желанием успокоить младшего. Парень осторожно подходит, тихонько гладит Гука по волосам и, присев рядышком, берёт за голову, притягивая к себе и оставляя на макушке успокаивающий поцелуй. Испуганный ребёнок, которого увидел в Чоне Джун ещё в первый день их знакомства, сейчас снова появился, прижимаясь к старшему, ища в тёплых объятиях спасения. Пусть Нам и не понимал его, он хотел понять, и это было главное. Нет, даже не так… Джун старался понять, но, даже не имея представления о правде, принимал Чонгука всяким. Именно это заставило юношу дёрнуться, как от выстрела, когда он увидел, что причиняет боль Киму, а он даже ни разу об этом не сказал… Да что далеко за примером ходить?! Чон только что душил его, а он… Он просто попросил убрать руку, ни сказав ни «больно», ни чего-то ещё хоть сколько-нибудь похожего на жалобу. И все его приставания… Он ведь не жалуется, просит прекратить… Не требует, а именно просит, хоть имеет на это полное право. А что Чонгук? Чонгук не знает, что ему делать. Он не умеет выражать свои чувства иначе, чем физически. И то, что чувства его, рождённые и взращённые ещё в далёком детстве, он показать не может, не совсем его вина, и тем более не повинен он в том, что этих чувств не понимает. Но именно он себя виноватым и чувствует… Настолько погано у Чонгука сейчас на душе, что не помогут ни лекарства, ни даже смерть.       Чонгук заснул на руках Джуна, убаюкиваемый его нежными поглаживаниями в полном раздрае, оставив писателя одного размышлять обо всей сложившейся ситуации. «Ох, ну и как его понимать? Подростки…» — Нам совершенно честно пытался понять причину таких резких перепадов настроения (от гнева к горечи за полминуты…), но ничего лучше, чем подростковый период, не нашёл.       Говоря по правде, Джун понимал, что это не хорошо — использовать живого человека в своих произведениях, но… Тогда ему просто приснился сон, в котором «в ролях» были именно те, о ком он написал. По сути, книга «Wings» — сценарий, но кто же знал, что один из актёров будет против съёмок? Словом, тут Джун прокололся, и ошибку он свою прекрасно осознавал. Ему надо будет извиниться перед Гуком за это… Тут он в зеркале он вдруг уловил начинающие синеть отпечатки сильных рук прямо на своей шее и синюшные края синяков на плечах. «Но сначала обработать вот это…» — вздыхает про себя Нам.

***

      Просыпается Чонгук в чужой кровати, а в нос бьёт запах одеколона Джуна — мягкая древесно-пряная композиция… М-да, до сих пор не изменяет своим привычкам — как пользовался этим ароматом, так и пользуется до сих пор. «Фу ты блин, взрослый мужик, а вкуса нормального всё ещё нет.» — вздыхает Чон, но утыкается носом в подушку, обнимая её, вдыхая хоть и любимый, но не приятный для него аромат. Вернее аромат, который он не хотел считать приятным.       Ворочаясь в постели, юноша впитывал в себя парфюм, стараясь им пропитаться так же, как это сделала постель Кима, но что-то у него не выходило. А жаль.       Когда ему надоело, он всё-таки принял вертикальное положение и уставился на своё отражение. М-да, Джун… Повесить зеркало прямо напротив кровати… Это твоя худшая идея. Пока что.       Из отражения на Чонгука смотрел распушившийся чёрный воробей с заспанной моськой и всклокоченными «перьями»-волосами. Воробей довольно зевнул, почесал затылок и не спеша выполз из мягкой кровати, откинув одеяло. Дрых он, как выяснилось, в одних труселях. Непорядок. Сразу ясно, что кое-кто его сюда уложил. «Тоже мне, заботливая мать.» — фыркает напыщенно Гуки, не желая даже мысленно поблагодарить Нама за заботу. Вместо этого он решил обследовать его владения.       Вертя головой, он осматривал Кимовскую комнату, как бы невзначай представляя, что может скрываться за ящичками стола, дверцами шкафа, под кроватью, где он спал, в бельевых ящиках и прикроватной тумбочке. Торчащий из неплотно закрытого в спешке комода кончик кожаного ремня только разбудоражил и без того гибкую фантазию.       Взгляд юношу вдруг снова наткнулся на зеркало перед кроватью и горячую голову посетила неожиданная мысль о том, зачем же оно здесь висит на самом деле. Автоматически сглотнув вязкую слюну, Чон слегка закусил нижнюю губу, борясь с желанием и совестью. Ох, стоп? О чём это мы? У этого ребёнка ж её нет, ха. Но борьба имела место, и поэтому из чистого уважения к Джуну (которого он хоть и не выказывал, но испытывал) он вышел из пропитанной парфюмом комнаты. Первым делом он забрёл к себе, сменив боксёры на излюбленные спортивные штаны и простую белую футболку, и пошёл искать Нама. В голове его крутилась и обрабатывалась мысль о том, как бы извиниться перед старшим, не делая этого на словах. Ну, в общем-то, он мог бы великодушно прочитать его «произведение», на которое так обозлился. Да, точно. Этого, пожалуй, будет более чем достаточно.       Довольный как сто чертей, Чонгук выехал на кухню, скользя по кафельному полу на носках. — Ви-и-ИААААААААЙЙ! — то, что было звуком радости, быстро переросло в смешанный гул голосов, где звучали Джуновские причитания и Чонгуковский смех. — Ну прости уж, чё ты на проезжей части столбом встал?! — разводит руками юноша, восседая на Джуне в позе наездника. — Чонгук, мой дом тебе не каток! — рычит тот в ответ, приподнимаясь на локтях, заставляя Гука сползти с себя. Но тот вдруг повёл носом, принюхиваясь к чему-то. Намджуну он тут же напомнил голодного щеночка. — Ты чего, Чонгук-и? — улыбнувшись сравнению, спрашивает он у подползающего поближе юноши.       Чонгук на призывы не отвечает, только зависает на пару секунд, и утыкается носом прямо в чёрную водолазку Кима и, глубоко вдохнув, опаляет грудь парня вышедшим с тихим свистом из лёгких воздухом. И так ещё раз, и ещё, от чего ткань стала тёплой и стала припекать. — Чонгук, чем ты занимаешься? — спросил спокойно Джун, испытывая при этом внутри беспокойство и удивление. И ещё кое-что. — От неё пахнет очень вкусно. Джун-хён, каким кондиционером для белья ты пользуешься?.. — не переставая вынюхивать из водолазки свежий, приятный аромат, отвечает и задаёт ответный вопрос тот.       Намджун вспоминает, что не так давно у него закончился порошок и он залил вместо него побольше кондея, надеясь на лучшее. Вот те и на те — лучшее. Нет, ну вот поленился в магазин сходить, за это и получайте, распишитесь… Уж лучше б сходил, честное слово… Или нет… — Так может я тебе её отдам, чем ты меня занюхаешь, м? — с усмешкой предлагает старший, чьи пальцы уже перебирали чёрные прядки волос юноши. Нам слегка терялся во всей необычности этого момента и в тоже время схожести с предыдущим. Чонгук тогда точно так же выглядел… Сейчас Джун видел в нём другого человека, как если бы к нему вдруг заявился Чон из параллельной вселенной, в истории которой он вырос здесь, рядом с ним, с Джуном. Просто ребёнок, который требует внимания, и ребёнок, который рос при должных заботе и уходе, имеющий свои причуды, как и все люди. На ум вдруг пришло воспоминание о недавней истерике Гука, причины которой Нам так и не узнал…       Помяни го… Кхм, беду, вот и она.       Длинные, как для подростка, пальцы, скользнули под ткань водолазки, ведя вверх по позвоночнику, заставляя волоски на затылке вставать дыбом от набежавших мурашек. — Намджун-хён, у тебя такая изящная спина… — бормочет в грудь старшего Чонгук, в мыслях которого не было, на удивление, ничего плохого, просто руки замёрзли и он решил их погреть, сопроводив комплиментом, искренне желая сделать старшему за заботу хоть что-то хорошее.       Вот тут терпение Джуна лопнуло, как переполненный воздухом шарик. Ясен пень, он принял робкие поползновения Гука за очередную пошлую шуточку, как и тогда, при случае с пауком. Разозлившись, он резко сжимает кулак на чёрных волосах, дёргая голову юноши назад, от чего тот испуганно икнул, явно такого не ожидая. Глядя своими кофейными глазами, он сверлил шоколадные чонгуковские. — Слушай сюда, ребёнок. — начал парень, пока подбородок медленно выезжал вперёд, как всегда это бывало с ним в моменты злости или напряжения. — Если я не воспользовался случаем прекратить твои выходки, то это значит, что я надеюсь, что ты сам их прекратишь, как разумный человек, за коего я тебе принял. Меня они не бесят, а беспокоят, Чонгук. Вернее меня беспокоят даже не они, а то, что ты совершенно не понимаешь, что я взрослый 25-летний дядька, всю свою жизнь свою филейную часть берёгший и проведший сознательную жизнь без единой мысли её использовать иначе, чем предначертано природой, а ты — избалованный несовершеннолетний малёк, которой по непонятным лично мне причинам захотел меня оприходовать. Так вот, знай: я заднеприводным не являлся, не являюсь и не буду являться, и выступать в суде в роли обвиняемого в растлении несовершеннолетних желанием тоже не горю. — он едва ли не лоб в лоб сверлил сердитым, полыхающим праведным гневом взором юношу, проговаривая всю свою пламенную тираду. — А теперь, будь так добр, убери свои руки от моей спины, пока я тебе их не связал. — уже более спокойно припечатал Нам, для убедительности добавив в конце угрозу и отпуская волосы юноши.       Чонгук сидел с приоткрытым от шока ртом, глядя на Джуна так же, как смотрел бы львёнок на отца-льва, который рассказывал про случай на охоте — с блаженным страхом перед его силой и восхищением от неё же, но руки всё-таки, несмотря на своё потрясение, убрал, сцепив их в замочек и положив меж ног, скрещенных в позе лотоса. Стыдливо опустив голову, он всё же закрыл рот, чувствуя, что больше не может выносить столь давящий зрительный контакт — Джун сидел, скрестив руки на груди и сведя кустистые брови к переносице, глядя на юношу сурово и с упрёком. — Извини… — бормочет невнятно Гук, совсем сдувшийся от такого напора. — Фу-уф… — тут же с шумом выдыхает облегчённо старший, разом расслабившись и уронив лицо в широкие ладони. — Как же сложно от тебя добиваться извинений… — бухтит в руки он, уставшим, но не без нотки довольства, голосом. — А… Т-так. Т-так ты от меня… ТЫ ИЗ МЕНЯ ИЗВИНЕНИЯ ВЫБИВАЛ?! — негодующе вскочил Чон, толкая Джуна в плечо, на что тот расхохотался. Чонгук, ещё пару секунд подувшись, тоже зафыркал и тихонько вторил громкому смеху Джуна, понимая всю комичность ситуации…       Отсмеявшись, Джун заглядывает в глаза Чонгуку с уже привычной теплотой и всепонимающим взором. — Эх, Чонгуки… Думаю, мне стоит это тебе рассказать. — вопрос скорее он задал сам себе, да и не вопрос это был, а утверждение. Он кивнул своим мыслям, после чего снова обратился к заинтересованному началом Гуку. — Я, знаешь ли, не всегда был таким хорошим и добрым. В садике я был тем ещё засранцем. — он фыркнул, вспоминая своё криминальное прошлое. — Да ну? — тут же неверяще вытаращил глаза Чон в предвкушении интересной истории. — Ага, представляешь? — он снова хохотнул, качая головой, словно сам не верил своим словам. — В общем, был там у нас в группе один мальчишка… Он медленно развивался, постель постоянно марал (писался, т.е.), хоть и 6 лет отроду было. И говорил плохо, да и понимал мало что. Я его постоянно задирал, толкал, обзывал, пакостил, как только мог в таком возрасте… — он прикрыл лицо ладонью, чувствуя стыд за своё поведение. — В общем, я так со всеми отстающими поступал, поскольку сам был среди них самым умным. И вот, в один день, приходит как-то его мама его забирать. И позвала меня… Я тогда страшно удивился, ведь его постоянно забирал отец, а тут вот — мама. А как она выглядела!.. Я аж испугался. Вся в чёрном, глаза синющие-синющие, как два сапфира (думаю, это были линзы), в капюшоне, ногти длинные-длинные, красные, словно от крови. И вот я к ней подхожу, а тот мальчик, которого я обижал, прячется за подолом её обсидианового платья, на меня еле-еле смотрит. В общем, она меня взяла за руку, осторожно так, не сильно, но мне сразу очень страшно стало. Присела на корточки и говорит, глядя мне в глаза своими страшными красивыми глазами: «Это ты моего сына обижал, Намджун?» А голос мягкий, словно шёлк, но меня от него в дрожь бросило. Я собрал все силы, и ответил, что, мол, да. А она мне: «Нельзя так делать, Намджун, он ведь младше тебя, слабее. Ты его защищать должен. Слабых обижают только самые плохие дети. А знаешь, что случается со злыми и плохими детьми?» Я ей отвечаю, что их отдают в детдом. Она улыбается мне так тоненько-тоненько, у меня аж сердце в пятки ушло, и говорит: «Нет, Намджун, ко злым детям приходят ведьмы, такие, как я. Они их наказывают, проклиная их, и на попе у злых детей вырастают большие-больше уши. Из-за этого злые дети никогда не смогут надеть штанишки и трусики, и всегда ходят голыми и им всегда очень холодно и стыдно.» — Чонгук тут же расхохотался, падая на пол. — Эй, ты чего смеёшься?! Знаешь, как мне страшно тогда было?! — укоряет его Джун, тыкая пальцем в его бок, а сам еле сдерживает улыбку. — А ну сядь нормально и дослушай! — А не то что? У меня тоже уши на кардане вырастут?! — сквозь смех выдал предположение Чонгук, снова валясь со смеху. — Хооооосссспадеее, уши на попе! Злой Намджун с ушами на попее! Ааааааааааааааа, спасите меня, я сейчас скончаюсь от ужаса! — ухахатываясь выдавливает он со слезами на глазах. Требуется ещё пять минут, чтобы он отсмеялся, ухая и охая. — Ну, в общем, вот. С этого момента я, боясь кары ведьмы, — на этом моменте Гук снова прыснул в кулак, честно стараясь не заржать, — стал помогать тому мальчику. Да, потом я уже вырос и понял, что это всё было неправдой, но уже понял, что быть добрым к окружающим лучше, чем злым и наживать себе врагов, не имея настоящих друзей. Это я всё к чему… — Нам почесал макушку, вздыхая. — К тому, собственно, что ты можешь попробовать пожить и без этих своих замашек, и сравнить, что тебе всё же лучше. А то так ты хоть и будешь иметь множество партнёров, друзей ты просто не будешь в силах завести, потому что не будешь уметь заводить дружбу, а не отношения. — Ладно, хён, я понял тебя. — фыркает весело Гук. — Как-нибудь постараюсь. Но только не с тобой. — …Почему? — Потому что с хёном я не собираюсь дружить, я хочу себе хёна в качестве пары. — Эм… ты имел ввиду просто перепих, прости за грубость? — Нет, я имел ввиду полноценную пару. Я влюблён в тебя, Намджун-хён. — Чонгук улыбается, пожимая плечами, глядя на Джуна, и во взгляде его Нам читает совершенно дословный посыл: «Прости уж, но это правда!»