Baby, did you forget to take your meds?

Маринетт не без отвращения смотрит на зарешеченное окно в огромной палате, где четырнадцать кроватей стоят впритык друг к другу. Железные решетки у изголовья, железные решетки на окнах, что не открываются полностью — в такое пекло невозможно даже проветрить помещение. Приходится слушать, как на кровати слева старушка в казенной пижаме кричит, что видела у Мари еду и требует поделиться, а девушка справа лежит спиной и смотрит куда-то в пустоту. Все койки заняты, кроме первой, что стоит к дверям ближе — говорят, что ровно сутки назад на ней умерла женщина и пролежала так несколько часов, пока санитары не соизволили что-либо сделать. Родители говорили, что повезут Маринетт на просмотр нового помещения для филиала пекарни. Она должна была что-то заподозрить, когда машина покинула окрестности Парижа. Она должна была что-то заподозрить, пока ее вели между однотипных кирпичных зданий за высокой решеткой — но когда до нее дошло, что происходит, было уже слишком поздно плакать или кричать. Деревянная дверь захлопнулась, Сабин прошептала короткое «Прости», а санитарки заставили Мари раздеться и осмотрели ее так унизительно, что теперь еще несколько дней она не сможет нормально сидеть. У нее отобрали телефон, электронную книгу, документы и остатки наличности — все это будет лежать до тех пор, пока Маринетт не выпишут. Когда это произойдет — неизвестно. Это все напоминало тюрьму больше, чем обычную больницу: закрытое отделение, можно выйти в крошечный коридорчик между палатами, который расширяется в середине — место, предназначенное для приема пищи, оснащенное двумя грубыми столами и рядом прибитых стульев. Можно выйти в убогий туалет без перегородок, где не было ни намека на уединение. Душевая открывалась только вечером — пациентки записывались, в какой последовательности идут мыться, без записи Мари не могла даже принять душ. Единственной радостью оставался балкончик, на котором сидели курящие — гулять по территории запрещено: не те диагнозы, не то отделение. Маринетт вздыхает. Полупрозрачный человек садится рядом, смотрит на нее и улыбается. Ему-то здесь весело — он может проходить сквозь стены и знать, где что происходит. — Это наблюдательная. Или наблюдательская. Я не знаю, как правильно, — говорит он. — Они держат тут до месяца, чтобы понять, куда тебя дальше переводить. — Замечательно, — цедит Маринетт и сворачивается на казенной кровати. Спасибо, что постельное белье относительно чистое и пахнет хлоркой, а не чьими-то испражнениями. — Они поведут тебя на первый осмотр скоро. Поговорят. Захотят знать, что с тобой не так. Может, даже таблеток дадут. Только выплюнуть не получится — следят. — Помолчи, — фыркает Мари. Возможно, что слишком громко — соседка справа ворочается и смотрит на нее. Мулатка. Скорее всего, метис — у нее каштаново-рыжие волосы, светло-зеленые глаза и довольно милые черты лица. Девушка улыбается. — За что тебя? — Я вижу тех, кого нет, — отвечает Мари. — Я тоже! — улыбается она. — Меня зовут Алья. — Маринетт, — Дюпен-Чен выдыхает. Соседка кажется нормальной. Относительно того, где они находятся. — А ну тихо! — влетает озлобленная санитарка, и Мари съеживается. Ей не хочется здесь находиться. Ей здесь не нравится. Ей не нравится ни зеленая краска, которой выкрашены стены, ни потертый деревянный пол. Она не понимает, почему родители так с ней поступили. Неужели после той несчастной аварии они только и хотели, что навредить ей или куда-то спрятать? Она же никому не мешала. Она ничего не сделала. Она не хотела садиться за руль в тот день, потому что ей было слишком паршиво, чтобы следить за дорогой. Она ненавидела Хлою, которую должна была возить по салонам и слушать ее едкие комментарии ко всему, и как назло — дочка мэра была слишком активна в тот вечер и Мари не заметила, что впереди несется какая-то дешевая легковушка. Она помнит глухой удар, темноту — и свет ламп, что разъедал взгляд, стоило открыть глаза. Хлоя была в порядке. Маринетт — пережила клиническую смерть. А потом она начала видеть тех, кто уже мертв — и никто не верил, что это возможно. Даже собственная семья. — Дюпен-Чен, за мной! — скомандовала тучная санитарка, нависнув над Мари. — Живо, тебе что, особое приглашение нужно? Пошла! Маринетт послушно поднялась и поплелась следом, разглядывая однотипные белые двери, за которыми находились кабинеты. Возле одного санитарка остановилась — внутри уже сидели какие-то люди. Мари не захотелось заходить, но грубый толчок в плечо заставил пройти внутрь. За столом сидела женщина лет пятидесяти — и справа от нее молодой мужчина с папкой в руках. Его лицо отчего-то казалось смутно знакомым, но Маринетт не могла вспомнить, где же его видела. — Маринетт Дюпен-Чен, родилась тридцатого октября двухтысячного года. На что жалуемся? — начала женщина. — Я? Ни на что, — пробормотала Мари, присев на краешек стула, стоящего ближе к двери. Безумно хотелось сбежать, но двери закрыты наглухо, да и документы отняли, не соврешь, что их кто-то украл. — А вот семья так не считает. Визуальные галлюцинации, черепно-мозговая в анамнезе… Как выглядят те, кого Вы видите? — обратился к ней мужчина. — Обычно они полупрозрачные и что-то говорят. Маринетт не хотела отвечать на все вопросы. Каждое слово застревало комом в горле. Что им нужно? Доказать, что она больна? Но с ней было все в порядке. До того, как ей пришлось работать на Хлою — после окончания школы выяснилось, что поступить бесплатно она не может из-за недостатка баллов по результатам экзаменов, а платное обучение стоило так дорого, что родители не могли себе этого позволить. Мари до сих пор помнит, с каким мерзким чувством ей пришлось идти к Хлое, слушать ее комментарии (будто бы школьных лет недостаточно) и просить высокое жалование. Дочке мэра было смешно — она могла продолжать сбрасывать негатив на неугодную девчонку, а вот Мари каждый раз садилась за руль и напоминала себе, что это ради того, чтобы стать дизайнером. — Это агрессивные комментарии или уничижительные? — уточнила женщина. — Нет! Они просто описывают то, что вокруг… Или говорят очевидные вещи, вроде того, какая сейчас погода, — зевнула Маринетт и села поудобнее. — Вы давно их видите и слышите? — Все началось после аварии. Я открыла глаза — и один сидел на кровати. Полупрозрачный. — Хмм, — молодой врач перебирал какие-то бумаги и постоянно что-то записывал. Маринетт посмотрела на него — и едва не забыла, где находится. Слишком красивый, чтобы быть реальным. Зеленые глаза, спрятанные за тонкой оправой очков. Светлые растрепанные волосы. Дорогая дизайнерская рубашка с золотыми запонками из последней коллекции, что прилагались в подарок при покупке костюма… И тут Мари осенило. Черт, да это же Адриан Агрест! Сними с него очки, сделай на несколько лет моложе, надень черную футболку — и вот оно, лицо с билбордов. Сын знаменитого дизайнера, у которого Маринетт могла бы проходить практику, если бы не звонок Хлои. Боже, теперь девчонка еще и знает, где ее личный водитель. В какой больнице. Голова резко закружилась. Сознание отказывалось принимать происходящее. Весь мир рушился по кусочкам. Фоном звучали какие-то вопросы, которые Маринетт не могла разобрать — мысли звучали слишком громко. Теперь она потеряла все. Теперь у нее нет ни единого шанса на нормальную жизнь — и за это спасибо родителям, что сюда ее привезли. С отметкой о лечении ее не возьмут на нормальную работу. С помощью Хлои вряд ли хотя бы одна дверь в Париже откроется для Маринетт. Теперь даже последние друзья останутся в прошлом, Лука не посмотрит в ее сторону, никто не протянет ладонь… Потому что теперь нет Маринетт Дюпен-Чен. Есть «та чокнутая», «девочка из психбольницы» и «таких нужно изолировать от общества». Перед глазами резко потемнело, дыхание сбилось. Мари слышала, что кто-то кричит, но она не знала, что это ее собственный голос. Резкая боль в плече едва не вернула реальность, но так же затянулась дымкой, как и все остальное. — Уносите ее в палату, — последнее, что ей удалось разобрать. *** — Не хочешь браться за нее, да? — усмехнулась мадам Менделеева, захлопнув папку с документами. — Считаю, что это одна из форм шизофрении. — По одним галлюцинациям судить глупо, — фыркнул Адриан, поднимаясь со стула. — Может, травма или посттравматический. Или вообще биполярное расстройство. Ее что-то триггернуло, но я не знаю, что. Видела ее? Какое-то воспоминание или осознание… — Пока на транквилизаторах поспит, дальше — посмотрим. — Хочешь ее два месяца тут держать? — усмехнулся Адриан. — Если я ее возьму, то переводом в мое отделение, сейчас забирать не буду. Своих пациентов хватает, еще твоих осматривать. — Мне она тоже не очень-то нужна. Ты видел, что у меня только одна свободная койка? Поговори с комиссией, у тебя-то пусто почти. — Сначала проведите исследования и пришлите мне результаты. Я вообще не обязан в этом участвовать, — поморщился Адриан. Менделеева была права — в первом отделении действительно пациентов находилось не очень много — человек десять от силы при вместимости в пятьдесят. Агрест никого не задерживал, если видел, что лечение успешно или бессмысленно, да еще и порядки постоянно требовал изменить. Мистер Дамокл, главврач клиники, относился к Адриану с какой-то отеческой привязанностью и часто шел на уступки, вроде разрешения оставлять при пациентах их вещи и технику, гулять по территории и не запирать палаты на ночь. Это раздражало почти всех врачей, кроме Нино Ляифа, что работал психиатром в паре с Агрестом. — Не хочешь — не бери, но я жду тебя на следующий осмотр. Может, все-таки передумаешь. — Ладно, — процедил Адриан, покидая кабинет. Витиеватые коридоры клиники напоминали о том, что здание давно требует ремонта, но в бюджете не выделяли достаточно средств для этого. Адриан пришел сюда три года назад — он был выпускником, его не брали в приличные клиники и единственное место, в которое согласились взять новичка — государственная разваливающаяся клиника с двумя корпусами на территории. Мистер Дамокл, который когда-то преподавал общую психологию, едва не визжал от счастья, когда понял, что смог заполучить в работники одного из лучших выпускников. Первое время Агрест работал в четвертом отделении, под руководством мадам Бюстье, но когда освободилось место в первом — он получил перевод к Ляифу. Смуглый мужчина казался очень строгим и серьезным, пока не выяснилось, что он выступает в ночных клубах как диджей, обожает красные кепки и в целом излучает столько позитива, что Адриан бы засомневался в его здоровье, если бы не знал, что это лишь акцентуация. Агрест старался не брать настолько юных пациенток, как Дюпен-Чен. Он понимал, что они могут слишком быстро привязаться к нему — и влюбиться исключительно из-за терапии, не более того. Они не могли увидеть в нем личность, как и сотни поклонниц, от которых он устал еще во времена работы в модельном бизнесе. Из-за этого в личной жизни и не складывалось ничего — за смазливой внешностью Адриана скрывалась любовь к классической музыке, видеоиграм, трудам знаменитых психологов и сложный характер. Чтобы его не узнавали, он начал носить очки, но и это не выручало. К счастью, с последней съемки прошло больше семи лет, поэтому все реже и реже кто-то мог понять, что перед ними мальчик с билбордов и обложек. Отец в свое время был против того, чтобы Адриан шел на психфак, но Эмили успела его уговорить, до того, как пропала без вести. Эти воспоминания редко напоминали о себе — прежде чем идти работать с пациентами каждый психолог или психотерапевт должен пройти не менее ста часов личной терапии. — Смотри, не пересчитай носом косяки! — усмехнулся Нино, заметив товарища еще в конце коридора. — Что у нас сейчас по пациентам? — Адриан моментально вернулся в реальность из своих мыслей. — Что, Менделеева опять кого-то навязывает? — Как ты угадал? — улыбнулся Агрест. — Привезли к ней девчонку, мелкая еще совсем, из жалоб — галлюцинации и все. — И ты, как верный рыцарь, прискакал ее спасать! Угадал? — Нет! Я думаю, стоит ли вообще браться. Девочка кажется адекватной, пока не срабатывает триггер — во время беседы она что-то вспомнила, свернулась в комочек и закричала. Я предположил посттравматический, Менделеева сходу шизофрению ставит. — Ой, да дай ей волю — она всех будет галоперидолом и электросудорожной лечить! — рассмеялся Ляиф. — Пациентку уже обследовали? — Нет, она полчаса назад поступила. Родители заполнили документы и уехали, она, видимо, в ужасе от происходящего. — Я бы тоже не радовался, если бы меня у Менделеевой закрыли! Честно, мне она в кошмарах снится! — Нино вздрогнул, демонстрируя ужас, который навевала коллега. — Мы с ней еще в прошлом году поругались на конференции, где она утверждала, что при лечении депрессий нельзя использовать антидепрессанты третьего поколения, видите ли не изучено. А то, что побочных действий меньше — так это не важно! — Так что у нас с пациентами? — нетерпеливо перебил Адриан. — Ну пойдем посмотрим, я же не ношу все бумаги с собой, — фыркнул Нино, покидая здание. Первый корпус стоял на значительном расстоянии от второго, хотя их разделяла всего одна тропинка, окруженная мелкими кустарниками. Кто-то заботливо высадил хвойные деревья вокруг больницы, чтобы создать ощущение леса и покоя. Будто бы не за стенами белых кирпичных зданий ежедневно раздавались крики персонала и пациентов. Огромный забор, скрывающий территорию от посторонних, давно казался привычным. Адриан молча прошел за Нино в свой корпус и вздохнул спокойно. Голубые стены, которые он же и красил в прошлом году, встретили привычным молчанием. В это время у пациентов был тихий час — но они могли разговаривать, если не шумели. Молодая медсестра на посту улыбнулась Адриану и сухо кивнула Нино, приветствуя. — Сегодня у нас все спокойно. В женском крыле никого нового, в мужском — азиат, который называет себя мастером Фу. Пожилой, но очень милый! — Спасибо, Рози. Подай-ка нам список пациенток в женском крыле, — Агрест оперся о стену и протянул руку. Девушка молча вложила в нее листок. «Сабрина Рекомпри, 29 лет, пр. диагноз — пограничное расстройство личности. Джулека Куффен, 25 лет, пр. диагноз — эндогенная депрессия. Кагами Цуруги, 30 лет, пр. диагноз — психопатия. Аврора Бореаль, 30 лет, пр. диагноз — аффективное расстройство неуточненное». — Вау, да у нас курорт для интроверта! — рассмеялся Нино, заглядывая за плечо Адриана. — Ладно, посмотрим, что дадут тесты и анализы. Тогда и решим. — Я была бы рада новенькой! — проворковала Рози. — Из местных пациенток только Джулека со мной разговаривает! Она очень милая, но часто грустная или молчит. — Рози! Мы не можем дружить с пациентами! — фыркнул Агрест, наклоняясь к медсестре. — Вы — злюка! Бессердечная злюка! — девушка показательно отвернулась, но проследила, что листок со списком пациенток возвращен в нужную папку. «Шел бы я лучше школьным психологом», — подумал Адриан прежде, чем закрылся в кабинете. Он не разделял восторги Нино и Рози.