День Сурка

Пакет, оставленный Романом для Андрея, дразнил и отвлекал. Катю буквально распирало от любопытства, тяжелое предчувствие холодило грудь, и в конце концов она не выдержала. Лучше бы она никогда к нему не прикасалась. Лучше бы оставалась в блаженном неведении или умерла прямо там, на месте, под монотонный шум кондиционера, лишь бы не чувствовать этой удушающей, разрывающей на части боли. Её словно заперли в горящем доме, заколотив все окна и двери: она медленно, мучительно сгорала заживо, задыхаясь от дыма, но никак не могла умереть. Всё стало ещё хуже, когда вернулся Жданов. Ни о чём не подозревая, он продолжал играть свою роль, с теплой улыбкой подливая масла в огонь, в котором уже корчилась её израненная душа. Последней каплей стали плюшевый заяц и «открытка № 1». Всё. Дороги назад не было. Внутри Кати не осталось ничего, кроме серого пепла. Не замечая ничего вокруг, не видя лиц прохожих, Катя брела по вечерней Москве. Она проклинала тот день, когда появилась на свет. Больше не хотелось жить, не хотелось чувствовать этот позор и предательство. Единственным желанием было прекратить эту затянувшуюся, изощренную пытку. Не разбирая дороги, она сделала шаг с тротуара прямо на оживленную проезжую часть Садового кольца. Визг тормозов, глухой удар… Машина не успела вовремя остановиться, но столкновение вышло скользящим. Или Кате просто так показалось от болевого шока? Падая на холодный асфальт, она слабо улыбалась. В её угасающем сознании билась единственная облегчающая мысль: наконец-то всё закончилось. «Скорая» приехала быстро. Катю экстренно доставили в ближайшую больницу: закрытая черепно-мозговая травма, глубокая кома. Родители, примчавшиеся посреди ночи, были бледны как смерть. Валерий Сергеевич дрожащими руками глушил валидол, а Елена Александровна не переставая тихо плакала, кутаясь в шаль. Колька Зорькин, прилетевший в приемный покой первым, пребывал в состоянии глухой, звенящей ярости. Медсестра молча протянула ему пластиковый пакет с личными вещами Кати. Перебирая содержимое сумки, забитой, на первый взгляд, обычной рабочей канцелярией и какими-то отчетами, Коля случайно выронил на пол несколько сложенных листов бумаги. Он уже собирался запихнуть их обратно, как вдруг взгляд зацепился за напечатанные строчки: «…Николай Зорькин жаждет…» Сердце Коли пропустило удар. Не удержавшись, он отошел к темному окну и вчитался в текст. С каждым словом этой циничной, мерзкой инструкции Малиновского его лицо бледнело, а пальцы с силой сжимали бумагу так, что она едва не рвалась. В голове набатом стучала одна-единственная мысль, объясняющая Катин отчаянный шаг. — Ненавижу. Убью, — неосознанно, глухим шепотом пробормотал он вслух. На глаза навернулись злые, жгучие слезы бессилия. — Если Катька не выкарабкается, я его уничтожу. Разнесу всё к чертям собачьим… — Коленька, господи, что ты такое говоришь? — раздался за спиной испуганный, дрожащий голос Елены Александровны. Коля вздрогнул и резко обернулся, мгновенно пряча листы в глубокий карман куртки. Он быстро взял себя в руки, понимая, что родители Кати ни в коем случае не должны узнать эту грязную, унизительную правду — по крайней мере, не сейчас, когда их дочь борется за жизнь. — Ничего, теть Лен, всё хорошо, — он подошел и крепко обнял дрожащую женщину, пряча собственный безумный взгляд. — Катька у нас сильная, она обязательно выкарабкается. Пойдемте, я провожу вас. Поскольку Катерина находилась в реанимации, пустить к ней родных не могли. Однако дежурный врач, видя пограничное состояние пожилых родителей, сжалился и разрешил им переждать ночь в палате терапевтического отделения, которую уже забронировали для Кати. Если в течение суток её состояние стабилизируется, её пообещали сразу перевести туда. Так, в холодных больничных стенах, окутанные липким страхом и неизвестностью, Валерий Сергеевич, Елена Александровна и Николай Зорькин провели эту бесконечно долгую, тяжелую ночь.