День Сурка

Тишина архива, пахнущего старой бумагой и архивной пылью, постепенно возвращала Кате способность дышать. Разум, подхваченный уверенным, тёплым голосом Коли Зорькина, немного успокоился. Внутренний хаос отступил, уступая место привычной логике. Наверное, Колька был абсолютно прав. Она просто переутомилась, довела себя до пограничного состояния бесконечными отчётами и балансами. Нельзя судить Андрея за старые грехи Дениса, нельзя проецировать свои чудовищные, изматывающие кошмары на человека, который за последние месяцы подарил ей настоящую сказку. Катя долго умывалась ледяной водой в туалетной комнате, глядя на своё отражение, поправила съехавшие очки и вернулась к работе. Весь оставшийся день прошёл в привычной деловой суете, звонках, проверках накладных и сверках бюджетов. Закрывшись в цифрах, она пряталась от собственных мыслей. А вечером, когда офис «Зималетто» уже почти опустел и длинные коридоры погрузились в полумрак, Андрей подошёл к её столу. Его бледное лицо было непривычно решительным, плечи расправлены, а в глазах читалось глубокое, выстраданное облегчение человека, который наконец-то выбрался из капкана, душившего его годами. — Катя, — тихо, но невероятно твёрдо произнёс он, глядя ей прямо в глаза. — Я поговорил с Кирой. Свадьбы не будет. Мы расстались. Окончательно и бесповоротно. Катя замерла. Её пальцы так и застыли над клавиатурой, а сердце пропустило удар. — Я больше не мог и не хотел лгать, — продолжил Жданов, осторожно накрывая её дрожащую ладонь своей тёплой, сильной рукой. — Ни себе, ни ей, ни совету директоров. Это был фарс, затянувшийся на годы. Я люблю тебя, Кать. Только тебя. И теперь мы можем быть вместе открыто. Мне больше нечего скрывать, понимаешь? Мы свободны. Эта новость должна была отозваться в её душе звенящим триумфом, волной долгожданного, выстраданного счастья. Конец пряткам, конец тайным взглядам, конец унизительной роли «тайной любовницы». Но вместо этого грудь вдруг сдавило тяжёлое, липкое предчувствие надвигающейся беды. Словно древний, подсознательный инстинкт самосохранения кричал об огромной опасности, которая стоит прямо перед ней и улыбается. Катя лишь слабо, вымученно улыбнулась, аккуратно высвободила свою руку из его ладони и тихо попросила: — Андрей, пожалуйста... дай мне немного времени. Мне нужно всё это переварить. Всё слишком быстро. Она ушла домой, отчаянно надеясь, что с исчезновением этой главной, многолетней лжи Андрея её ночные кошмары наконец утихнут. Ей казалось, что узел развязан. Но на следующий день стало только хуже. Утро встретило офис «Зималетто» нервным, жужжащим гулом. Кира Юрьевна не вышла на работу, её кабинет стоял тёмным и пустым, а по коридорам уже вовсю ползли ядовитые, возбуждённые шепотки сотрудников. Женсовет шушукался по углам, строя самые невероятные теории, а менеджеры испуганно затихали при появлении Жданова. Катя шла по приёмной, машинально прижимая к груди тяжёлую картонную папку с финансовыми документами для Малиновского. Её мысли всё ещё блуждали в лабиринте вчерашних откровений Андрея, пытаясь примирить реальность с внутренним тревожным набатом. Она подошла к кабинету вице-президента и уже занесла руку, чтобы постучать, когда до её слуха донеслись приглушённые, но эмоциональные голоса. Дверь была слегка приоткрыта — крошечная, роковая небрежность, которая обычно дорого обходится в этом здании. Пальцы Кати застыли в паре сантиметров от полированного дерева. Она не хотела подслушивать, но имя, слетевшее с губ Романа, заставило её прирасти к полу. — ...Андрей, послушай меня, я всё понимаю. И на самом деле — ты молодец, что послушал меня и сделал это сейчас. Ты поступил правильно, — донёсся изнутри тихий, непривычно серьёзный голос Романа. В нём не было и следа его обычного паясничанья, цинизма или шуточек. Только искреннее, глубокое одобрение. — То, что ты наконец отменил эту свадьбу — единственный верный шаг. Кира не заслужила быть утешительным призом, да и ты сам тоже. Жить во лжи — это ад, мы это уже проходили. Но я прошу тебя, как друга, заклинаю: притормози. — В смысле «притормози», Рома? — глухо, сдерживая нарастающее раздражение, отозвался Андрей. Послышались тяжёлые, нервные шаги — видимо, он мерил кабинет из угла в угол. — Я больше не собираюсь прятаться! — Повремени пока с объявлением ваших отношений с Пушкарёвой во всеуслышание, — мягко, словно утихомиривая раненого зверя, пояснил Малиновский. — Не делай резких движений. Не нужно вести её за руку на глазах у всего офиса. — Почему?! — взорвался Жданов, и в его голосе звенящей струной натянулась боль. — Я хочу быть с ней честным от и до! Я хочу, чтобы она знала, что я не стыжусь её, что мне плевать на её внешность, на мнение света, на Воропаевых! Мне больше нечего скрывать! — Да потому что у неё и так сейчас полная каша в голове, Андрей! — с жаром возразил Роман, и на стол с глухим хлопком упала какая-то папка. — Ты посмотри на неё: она же ходит по офису как натянутая струна, бледная, как смерть, шарахается от собственной тени! Зорькин её вчера едва успокоил в архиве. Я, кстати, столкнулся с ним вечером на парковке. Так он меня так прижал к стене, я думал, до дома живым не доеду. Шипел на меня как гадюка, пообещал, что если ты не оставишь Катерину в покое, он от «Зималетто» камня на камне не оставит, вскроет все махинации и пустит нас по миру. Я, конечно, попытался его осадить, сказал, что тебе уже плевать на компанию, что тебе только Катя и нужна, что всё изменилось... Но ты же знаешь его позицию! Он нам обоим не верит. Кате только публичных скандалов, косых взглядов Женсовета и открытой войны с Александром Воропаевым сейчас не хватало для полного счастья! Дай ей выдохнуть, не форсируй события. Мы оба слишком хорошо помним, на чём изначально всё строилось... Катя затаила дыхание, боясь пошевелиться. Сердце в груди забилось так тяжело и болезненно, что ей казалось, этот глухой стук разносится по всему коридору. «На чём всё строилось? Зорькин знает? О чём они говорят?» — паника ледяными иглами вонзилась в мозг. — Того, что было в прошлом, больше нет! Всё изменилось! — выкрикнул Андрей, и его голос сорвался на хрип. — Всё окончательно закончилось в ту ночь... В ту ночь, когда я увидел тело Кати на асфальте. Когда я подбежал к ней и увидел на её губах эту жуткую, безумную улыбку... Будто её, понимаешь, радовала сама перспектива физической боли, лишь бы не чувствовать ту душевную муку, которую я ей причинил! И когда в больнице я услышал приговор врача: «Она в коме, не хочет возвращатся»... Вот тогда я понял, что наши игры закончились. Что я чуть не убил ее, Рома. Катя почувствовала, как пол начинает медленно уходить у неё из-под ног. В глазах потемнело. Асфальт... Дождь... Кома... Что это? — И когда на следующее утро я снова очнулся в собственной постели, в том же самом дне, за несколько часов до аварии... — продолжал Андрей, задыхаясь от нахлынувших воспоминаний. — Я нарадоваться не мог. Я думал, это шанс всё исправить, уберечь её! Я думал, что схожу с ума, но Катя была жива и здорова. Я пытался вести себя иначе, но трагедии всё равно не удалось избежать во второй раз, петля замкнулась снова. А потом, уже в третьем цикле, Зорькин все понял, мы застряли вместе. Он показал мне Инструкцию, которую нашёл в её вещах, и мой мир окончательно рухнул. Оказалось, он тоже всё помнил! Всё до единого слова! Я молился богу, чтобы эта проклятая временная петля не разорвалась в ту минуту, когда Катя на волоске, я умолял дать мне шанс. И был услышан. В этот раз всё получилось изменить, я не допустил катастрофы. Но Катя всё равно интуитивно захотела расстаться, её подсознание помнит весь этот кошмар! И я окончательно понял: я не могу её потерять. Я боюсь, Ромка... Я до ужаса боюсь, что Катя поймёт, что её ночные кошмары — это не бред переутомления. Что это отголоски той реальности, которую я судорожно пытался изменить. Что её сны — это правда. И что все наши отношения начались с грязного, циничного обмана. Мне страшно, что она узнает про то, как мы спасали компанию... за ее счет. Страшно, что она уйдет. Я люблю её больше жизни, Рома. — Мне-то можешь это не рассказывать, — тихо, с глубоким сочувствием ответил Малиновский. — Я-то тебе верю, Андрюх. Я же вижу, как ты на нее смотришь. Но Зорькину на твои чувства плевать. Мне кажется, если бы он не боялся, что от шока история повторится и Катя сделает с собой что-то непоправимое, он бы сам ей всё рассказал в тот же день и увез бы её от нас далеко и навсегда. Так что не дави на неё. И не драконь Николая. Снаружи, в пустом коридоре, мир Кати Пушкарёвой начал медленно, с леденящим душу скрипом крениться и рушиться в бездну. Инструкция... Контроль над «Ника-Модой»... Циничный расчёт... Обман... Спасение «Зималетто» за счёт её чувств. Её ночные кошмары. Тот самый розовый пакет, который она никак не могла найти в реальности. Листок с подробными, мерзкими пунктами по её соблазнению, удержанию и контролю, написанный размашистым, холёным почерком Романа Малиновского. Это были не сны. Это были не галлюцинации от усталости. Это были осколки настоящей, стёртой памяти, прорывающиеся сквозь пелену времени. Она не понимала фантастической части разговора Андрея и Романа, не могла осознать разумом слова о «петле времени» и «третьем разе», но её израненное сердце мгновенно уловило и зафиксировало самую суть. Всё, что происходило между ними, вся эта сказка, её «принц» Андрей, его внезапная, сказочная любовь к невзрачной секретарше — всё было построено на лжи. На залоге компании. На инструкции по соблазнению. Катя стояла за дверью, чувствуя, как реальность вокруг неё рассыпается в прах со звоном разбитого стекла. Воздух стал плотным, как свинец, и горячим, он обжигал лёгкие. Силы мгновенно покинули её тело. Ноги стали ватными, а пальцы судорожно, беспомощно разжались, не в силах больше удерживать вес документов. Тяжёлая картонная папка выскользнула из рук и с глухим, раскатистым, страшным стуком рухнула на пол приёмной. Белые листы отчётов, графиков и финансовых смет веером разлетелись по тёмному полу. Этот звук в тишине прозвучал как выстрел. В кабинете Малиновского мгновенно воцарилась мёртвая, звенящая, парализующая тишина. Мужские голоса оборвались на полуслове, словно им перерезали горло. Через секунду дверь резко, с грохотом, до самого упора распахнулась. На пороге появился Андрей. На его лице ещё держалось выражение отчаянной, выстраданной боли от страшных воспоминаний, которое в долю секунды сменилось диким, первородным, животным ужасом. Он увидел Катю. Она стояла, тяжело привалившись спиной к стене, словно без этой опоры просто рухнула бы прямо на рассыпанные бумаги. Её очки слегка съехали набок, но она этого даже не замечала. По бледным, как мел, щекам непрерывным, беззвучным, горячим потоком текли слёзы, капая на воротник блузки. Но самым страшным для Жданова были её глаза. В этих расширенных от шока зрачках больше не было прежней мягкости, не было растерянности, не было той слепой, всепрощающей, преданной веры, которой он так беззастенчиво пользовался. В них застыло страшное, холодное, окончательное прозрение. Вся мозаика её прошлого — предательство, инструкция, чужие тайны и её собственные кошмары — только что навсегда, намертво соединилась в её голове в одну чудовищную картину. Она всё вспомнила. Или, как минимум, всё поняла. — Катя… — сорвалось с его губ бледным, сиплым, едва слышным шёпотом. Словно из Жданова разом, одним ударом выкачали весь кислород. Он сделал инстинктивный, отчаянный шаг вперёд, к ней, умоляюще протягивая свои дрожащие руки — те самые руки, которыми он когда-то обнимал её по расписанию Малиновского, и которыми потом, в другой реальности, судорожно, захлёбываясь слезами, держа за руки умолял ее очнутся, на холодном асфальте. Но Катя посмотрела на эти протянутые ладони так, словно они были испачканы смертельным ядом или кровью. Она судорожно, всем телом отшатнулась от него, буквально вжимаясь лопатками в стену, и резко прижала свои ладони к груди, будто физически защищая своё разбитое, вспомнившее всё сердце. — Не прикасайся ко мне, — прошептала она. Её голос был тихим, почти беззвучным, абсолютно лишённым каких-либо эмоций. В нём не было ни злости, ни истерики, ни обиды. В нём звенел такой леденящий, мёртвый, могильный холод, какого Андрей Жданов не слышал никогда в своей жизни. Это был голос человека, который только что осознал, что его ангел-хранитель, которому он молился, на самом деле и есть тот самый дьявол, который хладнокровно толкнул его в бездну. И она туда упала.