День Сурка

Андрей шёл по длинному коридору «Зималетто» так, словно каждый шаг давался ему с огромным физическим трудом. Тяжёлые ботинки глухо стучали по паркету, и этот звук казался ему отсчётом времени, оставшегося до взрыва. Слова Малиновского эхом и набатом отзывались в его голове: «Свадьба через два месяца, Андрей! Займись Кирой!» Он понимал, что Ромка чертовски прав. Пытаясь удержать ускользающую, стремительно вспоминающую прошлое Катю, он оставлял за спиной пороховую бочку, фитиль которой уже догорал. Кира не заслуживала этой бесконечной, изматывающей лжи. Она была требовательной, ревнивой, холодной, но она любила его — так, как умела. И продолжать этот фарс было верхом цинизма. Жданов сам больше не мог дышать в удушливом коконе из полуправды. Андрей остановился перед дверью кабинета Киры, сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках, и толкнул тяжёлую створку. Кира сидела за своим столом. Перед ней лежали эскизы новой коллекции, но она не смотрела на них. По тому, как резко и напряжённо она вскинула голову при звуке открывающейся двери, Жданов понял — она ждала этого разговора. Возможно, даже дольше и отчаяннее, чем он сам. — Андрей? — Кира медленно отложила карандаш в сторону. Её идеальная осанка, безупречный дорогой костюм, холодная, выточенная элегантность — всё это сейчас казалось лишь оборонительной бронёй, за которой отчаянно пыталась спрятаться глубоко израненная женщина. — Ты зашёл обсудить меню для свадебного банкета? Или у тебя снова нарисовалось «срочное совещание» на другом конце города? Андрей молча подошёл к креслу напротив её стола и опустился в него. Он не стал юлить, не стал натягивать привычную маску деловой озабоченности или раздражения. Он просто посмотрел ей прямо в глаза — открыто, без увёрток, со смесью жгучей вины и бесконечной, вековой усталости. — Кира, нам нужно поговорить. По-настоящему. Без криков, без взаимных обвинений и битья посуды. Просто… по душам. Кира замерла. Её тонкие, ухоженные пальцы слегка дрогнули, и она медленно сцепила их в замок на коленях, пытаясь скрыть эту минутную слабость. В её глазах на мгновение промелькнула искра панического страха, которую она тут же затушила привычной ледяной маской. — Звучит угрожающе, — тихо, почти шёпотом произнесла она. — Обычно такие вступления не предвещают ничего хорошего. — Они предвещают правду, Кирюш, — Андрей впервые за долгие месяцы назвал её так, как называл в юности, когда их мир ещё не был разрушен взаимным враньём. — Мы ведь оба в глубине души знаем, что совершаем чудовищную ошибку. Мы тащим друг друга к алтарю просто по инерции. Из привычки. Потому что так надо, потому что наши семьи благословили этот союз ещё в детстве, потому что красивый бренд «Жданов и Воропаева» отлично выглядит на бумаге. Но внутри этого бренда ничего не осталось, Кира. Только выжженная земля. Только пустота. Кира шумно выдохнула, словно её ударили, и её безупречно прямые плечи слегка опустились. В её взгляде поднялась волна застарелой, копившейся годами обиды и невыплаканной боли. — Пустота, Андрей? — её голос задрожал, хотя она отчаянно цеплялась за остатки своего самообладания. — А кто её туда принёс? Я годами собирала наши отношения по кусочкам! Я прощала тебе твоих длинноногих моделей, твои внезапные ночные исчезновения, твоё вечное, глупое враньё, которое было шито белыми нитками! Я думала… я верила, что когда мы поженимся, всё изменится. Ты наконец остепенишься. Поймёшь, что я — твоя гавань. Что ты полюбишь меня так же, как любил в самом начале, в университете. — Кира, посмотри на меня, — мягко, но с пугающей настойчивостью попросил Андрей, подаваясь вперёд и заглядывая ей в лицо. — Я не изменюсь. И дело вовсе не в моделях. Я просто физически не могу дать тебе той любви, которую ты заслуживаешь. Ты ведь достойная, красивая женщина. Ты заслуживаешь мужчину, который будет дышать тобой, который будет лететь домой на крыльях, а не искать любой предлог, чтобы задержаться в душном офисе до полуночи. Я не хочу больше мучить тебя этой суррогатной близостью. И не хочу больше мучить себя. Давай остановимся. Пока мы окончательно не превратили нашу жизнь в ад и не возненавидели друг друга. Слеза скатилась по её безупречно напудренной щеке, оставляя влажный след. Кира быстро, почти зло смахнула её тыльной стороной ладони. Она долго молчала, не мигая глядя на кольцо с крупным, переливающимся в свете ламп бриллиантом на своём безымянном пальце. Это кольцо казалось ей теперь кандалами. — Ты любишь её, да? — тихо, безжизненно спросила она, даже не поднимая глаз. Андрей вздрогнул. Ему не нужно было уточнять, о ком именно она спрашивает. Имя Кати невидимым, удушливым облаком висело между ними уже несколько месяцев, и Кира, со всей её женской интуицией, наконец-то полностью это осознала. Сложила воедино все его взгляды, его странную заботу о невзрачной помощнице, его вечные задержки. — Да, — глухо, но предельно твердо ответил Андрей. — Люблю. Так, как никогда и никого в своей жизни не любил. И именно поэтому я должен быть честен с тобой хотя бы сейчас. Свадьбы не будет, Кира. Мне безумно, до тошноты жаль, что я причинил тебе столько боли. Но продолжать этот спектакль — ещё большее преступление против нас обоих. Кира медленно, преодолевая сопротивление собственных пальцев, сняла кольцо. Её рука заметно дрожала, когда она опустила его на лакированную поверхность стола. Металл тихо, сиротливо звякнул, подведя окончательную черту под их многолетней историей. — Уходи, Андрей, — прошептала она, отворачиваясь к огромному окну, за которым медленно рассеивался утренний туман. — Просто уходи. Мне нужно побыть одной. В это же время в архиве «Зималетто» пахло старыми папками, пылью, сухой бумагой и застоявшимся холодным воздухом. Катя стояла у высокого, уходящего под потолок металлического стеллажа, намертво прижав к груди тяжелую папку с финансовыми отчетами за прошлый год. Но её расфокусированный взгляд был устремлен в серое никуда. Её мысли представляли собой хаотичный, разрывающий сознание вихрь. Реальность двоилась, расслаивалась на глазах, превращаясь в безумный калейдоскоп. С одной стороны — ласковый, заботливый Андрей Павлович, который шептал ей нежные слова любви, чьи руки были такими теплыми, надежными, дарившими долгожданную безопасность. С другой — удушающие, липкие ночные кошмары, где те же самые руки хладнокровно выполняли инструкции Малиновского по её соблазнению, а те же самые глаза смотрели на неё с ледяным, меркантильным расчетом ради спасения компании. «Почему эти сны кажутся такими реальными? Почему они оставляют такое горькое послевкусие, будто это случилось со мной на самом деле?» — думала Катя, чувствуя, как к горлу подкатывает удушливая тошнота. — «Почему моё тело сжимается от необъяснимого страха, когда Андрей пытается меня обнять или поцеловать? Почему Роман Дмитревич смотрит на меня так, словно боится, что я сорвусь и уничтожу его? И этот их взгляд… эти мимолетные, испуганные перегляды между ними сегодня утром в каморке… Они что-то скрывают. Они точно что-то от меня скрывают!» Ей казалось, что она медленно, шаг за шагом, теряет рассудок. Мир вокруг неё трещал по швам, распадался на мелкие осколки, и она совершенно не знала, за какую ниточку потянуть, чтобы не обрушить на себя весь этот шаткий замок. Дверь архива тихо, протяжно скрипнула. Катя судорожно вздрогнула и обернулась, внутренне сжавшись в ожидании увидеть Андрея, но на пороге стоял Коля Зорькин. Его взъерошенные волосы, помятая куртка и бледное, напряжённое лицо сразу выдавали, как сильно он за неё переживал. — Катька… — негромко позвал он, мягко прикрывая за собой дверь и отсекая архив от остального офиса. — Я так и знал, что ты здесь спрячешься. Катя посмотрела на его родное, знакомое с детства лицо, и её хрупкая защитная броня окончательно дала трещину. Плечи судорожно задергались, тяжелая папка выскользнула из ослабевших рук и с глухим стуком упала на пол, рассыпая белые листы отчетов по пыльному линолеуму. Катя закрыла лицо руками и тихо, горько заплакала. Коля мгновенно оказался рядом. Он не стал задавать лишних вопросов, не начал читать нотации или призывать к профессиональному долгу. Он просто крепко, по-братски обнял её, прижимая к себе, позволяя ей выплакать всю ту накопившуюся, сводящую с ума боль, которую она так долго носила в себе. Коля гладил её по вздрагивающей спине, баюкая и успокаивая. — Ну всё, всё, Катюха… Тише. Я здесь, слышишь? Я рядом. Всё хорошо. — Колька… — сквозь удушливые рыдания выдавила она, цепляясь за ткань его куртки, как утопающий за спасательный круг. — Я больше не могу… мне кажется, моя голова сейчас взорвется. Эти сны… они не проходят. Они с каждым разом становятся всё ярче, всё детальнее. Я вижу их лица, я слышу их голоса так четко, будто это было вчера. Я видела во сне бумагу… розовый пакет с какими-то подарками… и этот мерзкий, издевательский смех Малиновского. Коля, почему это кажется мне воспоминанием, а не просто игрой воображения? Почему мне так больно здесь, в груди? — она с силой прижала ладонь к сердцу. — Почему я чувствую, что Андрей обманывает меня, даже когда он смотрит на меня своими влюбленными глазами и клянется в любви? Скажи мне правду, Коля… Скажи, что я не сошла с ума! Пожалуйста… Коля с трудом сглотнул горький, удушливый ком, поднявшийся к горлу. Ему стоило титанических усилий удерживать маску спокойствия и уверенности, когда внутри всё буквально кричало от острой жалости к Катьке и глухой, клокочущей ярости по отношению к Жданову и его дружку. Коля прекрасно понимал, по какому тонкому льду он сейчас ступает. Одно неверное, слишком эмоциональное слово — и плотина её памяти рухнет, лавина воспоминаний накроет её неокрепшую психику, окончательно уничтожив её душевный покой. Он мягко отстранил её от себя, бережно взял за плечи и заставил посмотреть на него сквозь запотевшие, испачканные слезами стекла её очков. — Катька, послушай меня внимательно, — его голос звучал ровно, глубоко и твердо, становясь для неё той самой единственной соломинкой, которая удерживала её над бездной. — Ты — самый умный, самый сильный и самый адекватный человек из всех, кого я когда-либо встречал. Ты не сумасшедшая. Ни на секунду, слышишь? Даже не смей в себе сомневаться. Он присел на корточки, помогая ей собирать разлетевшиеся по полу документы, и продолжил ровным, убеждающим тоном: — Твой мозг сейчас работает на пределе своих возможностей. Они взвалили на тебя эту чертову «Ника-Моду», все эти липовые и настоящие балансы, кредиты, постоянные проверки, отчеты. Ты спишь по четыре часа в сутки, Кать! Плюс… эта твоя безумная, страшная история с Денисом. Хоть это и было давно, ты всё равно до конца не отпустила ту ситуацию. Твоё подсознание до сих пор ранено, ты глубоко внутри ждешь удара. Вот тебе и кажется теперь, что все мужчины вокруг — точно такие же, как этот подонок. Твоя психика просто дает сбои от колоссального переутомления. Катя внимательно вслушивалась в его слова, её всхлипы стали тише. — Твои страхи, твоя застарелая неуверенность в себе — всё это выливается в уродливые кошмары, — продолжал мягко Коля, складывая листы в стопку. — Твой разум просто берет реальных людей из твоей повседневной жизни — Андрея, Малиновского — и лепит из них монстров в твоих снах. Потому что ты подсознательно боишься потерять то хрупкое счастье, которое у тебя есть сейчас с Ждановым. Ты боишься, что тебя снова предадут, как тогда. Катя шумно выдохнула, всматриваясь в его умные, теплые глаза за очками. В них была такая искренняя забота, что ей отчаянно захотелось поверить его логичному, простому объяснению. — Ты правда… правда так думаешь, Коль? — прошептала она, утирая слезы. — Я уверен в этом, Катька, — Коля тепло улыбнулся и легонько, как в детстве, щелкнул её по носу. — Но знаешь что? Если тебе плохо рядом с ними, если эти сны не дают тебе нормально дышать и работать — не надо себя насиловать. Ты не обязана сидеть в душной каморке и преданно заглядывать Жданову в рот, ловя каждый его вздох. Если чувствуешь, что нужно уйти — уходи. Прямо сейчас. Я помогу, слышишь? Мы заберем «Нику», обрубим все концы, откроем своё дело. Или просто уедем куда-нибудь подальше от этой Москвы, чтобы ты отдохнула. Помни главное: что бы ни случилось, у тебя есть я. Я тебя никому в обиду не дам. Слышишь? Даже великому и ужасному Андрею Жданову. Катя глубоко, облегченно вздохнула. Хаос в её голове не исчез полностью, туман подозрений всё ещё клубился где-то на задворках сознания, но слова Коли, его крепкое плечо и безусловная поддержка подействовали на неё как спасительное лекарство. Бездна, готовая поглотить её рассудок, на время послушно отступила. — Спасибо тебе, Колька, — прошептала она, утыкаясь лбом в его плечо. — Что бы я без тебя делала… — Пропала бы, Пушкарева, однозначно пропала бы, — попытался весело усмехнуться Коля, но его глаза над её головой оставались темными и предельно тревожными. Он смотрел на бездушные серые стеллажи архива и понимал: сегодня они выиграли еще немного времени. Но плотина уже дала глубокую трещину. И как бы отчаянно Андрей Жданов ни пытался склеить осколки своей лжи и переписать их общую судьбу, иллюзия этого счастья была обречена.