Эсташ Доже и его дьявол

Ведь грех человека зависит от его свободной воли. Черт не может изменить решения свободной воли человека, т. к. это противоречило бы свободе того. Значит, черт не может быть здесь виноват. Кроме того, в книге «О церковных догматах» говорится: «Не все наши злые помыслы исходят от черта. Они часто рождаются из движений нашей собственной воли». Якоб Шпренгер и Генрих Инститорис Молот ведьм Не знаешь, верно, что ночами в сердцах бессонных зреет крик, — ведь все неправедны меж нами: младенец, дева и старик. Чернеют вещи возле них, дрожащих, как пред часом казни, их руки белые в боязни по жизни, как в дремучей блазни, блуждают, будто две борзых. Былое где-то предстоит, а в будущем лежат скелеты. И кто-то у ворот стучит. Ни взор, ни слух не различит единой утренней приметы, и даже петел не кричит. Ночь — как великий дом. И вот их — страхом раненные — руки рвут дверь за дверью в смертной муке, им ходов предстают излуки — нет и не будет им ворот. И так, о Боже, что ни ночь — всегда кому-то спать невмочь. Идут, вотще Тебя взыскуя. Чу! Как слепцы, во тьму глухую они ступают. Как в петлях лестничных, тоскуя, к Тебе взывают! Они в булыжник черный лица прячут. Ты, верно, слышишь их? Они ведь плачут. Райнер Мария Рильке Часослов Сначала никто не хотел делать привал: погода была неважная, холодная, дождливая, а убогая хижина совершенно не прельщала охотников, которых ждал замок — с натопленными комнатами, красивой резной мебелью, мягкими коврами, вышколенными слугами и, главное, стайкой веселых девиц, которых собрал для них гостеприимный хозяин. Но герцог де Фуа очень уж настаивал: он непременно хочет показать им Лазара, Лазар — настоящее сокровище, у него, помимо всего прочего, всегда есть отличное винцо. Бог знает, как он его делает и что добавляет, небось, какие-нибудь колдовские штучки, но это чистая амброзия, как попробуете, господа, не захотите пить ничего другого, даже из королевских погребов. Лазаром звали человека, который жил в хижине. На род его занятий указывал разбитый вокруг лекарственный огородик. Весна только началась, травы едва показались из-под земли, но Эсташ углядел несколько сухих прошлогодних зонтиков болиголова. Он ожидал увидеть обычного шарлатана, обретающегося при знатном доме, — составителя гороскопов, лекарственных снадобий и любовных зелий. Такие шарлатаны обычно одеваются в какие-нибудь эффектные лохмотья и гремят амулетами — по их мнению, зловещими, но в действительности просто отвратительными, вроде мумифицированных вороньих голов и крысиных скелетиков. Поди, такую вонищу развел со своими алхимическими «опытами», что пришлось отселить его из замка в лес. А еще все подобные типы более или менее безумны или талантливо изображают безумие. Но Лазар оказался вполне приличным на вид человеком с мягкими, предупредительными манерами, из-за которых его можно было принять за лакея в порядочном доме, только ливреи не хватало. Вместо ливреи на нем был темный костюм, поношенный, но аккуратный, даже белый воротник имелся. Волосы длиной до плеч мышиного цвета, лицо гладко выбритое и совершенно заурядное, от такого отвернешься — и моментально забудешь, как он выглядел. Возраст неопределенный, то ли чахлик средних лет, то ли крепкий старик. Кажется, он был мучительно застенчив — все время прятал глаза, будто что-то украл, и видно было, как он непрерывно борется с собой, чтобы не отвернуться от своего господина и его гостей, что было бы, конечно, непростительным нарушением правил вежливости. Однако вино у Лазара было действительно бесподобное. Густое, черное, настоянное на травах и специях, оно с первого же глотка согревало и кружило головы, а еще странным образом обостряло все телесные ощущения, делая их необыкновенно приятными. Забыв о ненастной погоде, охотники разлеглись прямо на земле возле хижины. Накрапывающий дождик приятно холодил разгоряченные лица, а прошлогодняя листва показалась им дивно мягкой и ароматной. Граф де Гиш притянул к себе графа де Руасси, младшего брата герцога де Фуа, положил его голову к себе на плечо и перебирал его шелковистые волосы (маленький граф не носил парика). Эсташ завистливо вздохнул. Он бы тоже к кому-нибудь прижался, но дело представлялось безнадежным: винцо действовало на всех, однако остальные охотники явно мечтали о девках, ждущих в замке. Лазар принялся разделывать добычу. Он делал это удивительно споро, почти без помощи ножа. Скоро на вертеле над костром шкворчала зайчатина, и от ее аромата у охотников, опьяненных колдовским вином, просто ум заходил за разум. Никогда в жизни они не испытывали такого голода, и никакого блюда им не хотелось так, как куска поджаренного над костром зайца. Тут-то и появился священник. — Его светлость герцог де Фуа? — вопросил он, приподнявшись в стременах (святой отец был верхом на муле). — Я перед вами. — Герцог поднялся на ноги, крайне недовольный: подумать только, сбежал подальше от попов в Руасси-ан-Бри, так ведь даже в лесу отыскали, окаянное племя. Остальные из тех же соображений остались лежать в вольготных позах, не спеша приветствовать духовное лицо. — Превосходно. — Священник спешился и осмотрелся, задержавшись взглядом на костре и зайчатине: на дворе была Страстная Пятница. Герцог де Фуа вызывающе улыбнулся. — В замке мне сказали, что я непременно найду вашу светлость тут. Я прибыл по поручению господина кардинала расследовать ужасные происшествия, которые множатся на ваших землях, и осмелюсь рассчитывать на ваше благородное содействие. — Расследуйте что хотите, — сквозь зубы ответил герцог, — но какого содействия вы ждете от меня? Какое мое дело? Хотел бы оправдать надежды на мое благородство, но тратить время на такой вздор — увольте. — Мой господин, — прошептал Лазар, прокравшись за спину герцога, — это ведь человек кардинала, вы сами слышали. Осмелюсь советовать моему господину проявить немного любезности. Вам ведь не составит труда… — Мне не составит труда тебя повесить, — перебил герцог, — если будешь и дальше лезть с непрошенными советами. Пшел вон! Но граф де Гиш дипломатично вмешался: — Добро пожаловать, отец мой. Прошу, окажите нам честь. Расследование подождет, что бы вы там ни расследовали. Ваш путь, полагаю, был неблизким и слишком утомительным, чтобы сразу приступать к трудам. Составьте нам компанию. Не смущайтесь, мы не собираемся есть дичь сейчас, о, конечно, только на Пасху: она как раз настоится в собственном соку и станет гораздо вкуснее, в чем вы, полагаю, убедитесь сами, ежели ваше расследование затянется. Священник слегка хмурился, слушая эту любезную речь, в которой, конечно же, ни единое слово не вызвало его доверия. Но ссориться с этой нечестивой компанией было неразумно. Конечно, он представлял тут самого Мазарини, но Мазарини в Париже, а отец Лактанс — один, в этой глуши, с заданием, выполнить которое затруднительно без содействия здешнего владетельного сеньора, каковым, как это ни прискорбно, являлся этот спесивый и безмозглый щенок, герцог де Фуа. Поэтому он решил заключить перемирие и, напустив на себя любезный и светский вид, подсел к охотникам. От вина он, впрочем, отказался, спросив ключевой воды. Герцог де Фуа был в бешенстве, предчувствуя, что ему не только не удастся попробовать зайчатины, но и все остальные удовольствия, столь любовно запланированные и подготовленные, придется теперь отложить. Мало того, что не судьба закусить куропаткой с вертела, так еще и тех куропаточек, которые ожидают в замке, предстоит распустить по домам, так и не отведав ни одной. Что за наказание! Черт принес этого попа! Остальные думали о том же, и над полянкой повисло напряженное молчание. — Вы сказали, отец мой, что приехали сюда расследовать некие ужасные события, — заговорил наконец Эсташ, чтобы начать хоть какую беседу. — Что же это? — О, сударь, разве вы не знаете? — отец Лактанс перекрестился. — В Руасси-ан-Бри происходят чудовищные, зверские убийства. Здешние крестьяне и путешественники иногда пропадают бесследно, а иногда их останки находят в таком кошмарном виде, что страшно даже описывать. Они изуродованы, растерзаны и частично съедены. Вся округа живет в непреходящем страхе, и вот мольбы людей дошли до господина кардинала, и он прислал меня, дабы я выяснил, что за дела тут творятся. Все в изумлении уставились на герцога, но тот лишь пренебрежительно пожал плечами — дескать, верьте больше, вам еще не то наплетут. — Может быть, это просто дикие звери? — предположил Гиш. — Тут водятся волки? — Конечно, — подтвердил герцог, — тут их чертова прорва. Иногда я всю ночь не могу заснуть по их милости, особенно при полной луне, когда они как с ума сходят. — Этой зимой мы трижды устраивали на них большую охоту, — прибавил своим ясным, еще не сломавшимся голосом граф де Руасси. — Кажется, перебили всех, но проходит время — и опять этот жуткий вой. Должно быть, есть в этих лесах что-то такое, что их привлекает. — Судя по тому, что они творят, их привлекает хороший стол, — усмехнулся герцог. — Крестьяне этих мест ценятся среди гурманов, вроде как канкальские устрицы, страсбургские паштеты или бордоский кларет. — Сударь, — вдруг услышал Эсташ шепот над ухом, — не оборачивайтесь, просто послушайте. Умоляю, помогите мне. Спрячьте это у себя. Эсташ все-таки слегка повернул голову и увидел Лазара. Почти вплотную он смог разглядеть одну действительно незаурядную черту в облике колдуна — у того были разноцветные глаза: правый — водянисто-серый, очень светлый, левый — темно-карий, красноватый. Лазар ловко и незаметно пропихнул под плащ Эсташа несколько книг. — Сейчас святой отец попросит разрешения осмотреть мое жилище, — прошептал он. — Я уж знаю, как это бывает. Не в первый раз сюда приезжают расследовать эти убийства. Эсташ спрятал книги в полупустую охотничью сумку. Лазар как в воду глядел: устав от циничных шуток герцога и испытывая ту естественную неловкость, которая является уделом всякого человека, вторгшегося в теплую компанию и испортившего всем удовольствие, отец Лактанс решил заняться делом и попросил дозволения осмотреть хижину, каковое дозволение герцог, разумеется, дал. Священник исчез в хижине, а молодые люди, избавившись на время от его общества, дали волю своему возмущению. Бедный отец Лактанс, должно быть, зычно и непрерывно икал, обыскивая хижину, — столько забористых проклятий было призвано на его голову и столько прозвучало заявлений о противоестественных сношениях с самим святым отцом, его родителями, бабушками и дедушками. Помянули и Мазарини, приславшего сюда эту мартышку. Но хоть душу и отвели, настроение у всех было испорчено, и всякое желание рассиживаться на привале пропало. Когда отец Лактанс выбрался из хижины (ничего, естественно, там не найдя), герцог кисло предложил проследовать в замок. Только Эсташ задержался: надо было вернуть Лазару его книги. Он достал их из ягдташа и просмотрел. Это были всевозможные травники, лапидарии и трактаты по астрологии. Ничего, имевшего отношения к убийствам, но священнику было, конечно, совсем необязательно их видеть. — Вы очень добры, сударь, — застенчиво прошелестел Лазар, принимая назад свою скромную библиотеку. — Если позволите, я хотел бы в меру своих невеликих сил отблагодарить вас за вашу доброту. Скажите, чего бы вам сейчас хотелось, и я постараюсь исполнить ваше желание. — Чего бы мне хотелось?.. — переспросил Эсташ слегка растерянно и наконец нашелся: — Ну, положим, еще пара глотков твоего винца — и мы в расчете. — Вино — это само собой, — заулыбался Лазар, — в замке вы найдете его сколько угодно. Но я хочу сделать что-то исключительно для вас. Нет, я должен сделать что-то для вас, так положено. Ну же, сударь? Есть у вас желание? Должно быть, не может не быть. — Внимательно вглядевшись в лицо Эсташа, он вдруг заключил: — Ага, вижу. Деньги — вот что вам так необходимо сейчас. Сядьте играть с моим господином герцогом, бароном де Пажоном и де Трессаном. Запомните, именно в таком составе. Пусть мой господин герцог будет напротив вас, барон — по левую руку, де Трессан — по правую. Тогда вы выиграете, и много. Когда Эсташ простился с колдуном, его спутники уже ускакали. Даже священник на своем сонном муле, и тот пропал из виду. Дорога через лес шла всего одна, заблудиться было невозможно, но Эсташ не успокоился, пока не нагнал их всех. Очень уж неуютно было одному в тихом, сыром лесу. Где, к тому же, находят трупы. «Они изуродованы, растерзаны и частично съедены». У Эсташа под одеждой волоски вдоль хребта поднялись дыбом. Его-то, положим, никто не растерзает и не съест даже частично: он верхом, он вооружен, он охотник. Он брал Ландреси, наконец, дрался с испанцами, какие еще волки, о чем вы? Но лошадь почему-то заметно нервничала, Эсташ никак не мог с ней справиться. Она то сама прибавляла аллюр, то вдруг останавливалась и упиралась, как осел. Когда над головой неожиданно раздался панический плач сойки, Эсташ едва не заорал от ужаса. Допустим, вовсе необязательно быть магистром темных наук и обладателем многих тайн, чтобы определить, что человеку нужны деньги. Кому они не нужны? Но Эсташ Доже де Кавуа нуждался в них особенно отчаянно, тем отчаяннее, что для него не было никакой надежды их получить. Отец недавно заплатил его долги, но тут же разослал письма всем кредиторам, уведомляя, что отныне снимает с себя всю ответственность и более не даст ни су, так что если они хотят и дальше одалживать деньги его отпрыску, то пусть делают это на свой страх и риск. А он был хозяином своему слову, Франсуа Доже де Кавуа — в прошлом командир личной гвардии Ришелье и его верный телохранитель. После смерти благодетеля он отказался остаться на службе у Мазарини — не потому, что имел что-то против него (люди такого склада никогда не бывают против власти), но просто потому, что понимал: его должность больше не будет внушать такого трепета, а значит, и делать на ней нечего. Он водворился в своем пикардийском имении и быстро превратился в страшного деревенщину и скопидома. После этого стоит ли удивляться, что Эсташ при первой же возможности с восторгом променял такую веселую жизнь на поля Фландрии? Он служил под началом маршала де Грамона и однажды спас жизнь его сыну, своему одногодке. Это случилось под тем самым Ландреси, когда граф де Гиш демонстрировал, по своему обыкновению, безрассудную храбрость, пока не допрыгался, причем в буквальном смысле — его едва не сбросили при штурме с крепостной стены, на которую он забрался первым. Пришлось Эсташу стать вторым и прикрыть золотого мальчика. После этого они подружились. Это было настоящее боевое братство, они даже говорили друг другу «ты». Франсуа Доже сначала обрадовался дружбе сына с такой сиятельной персоной, однако скоро охладел, видя, что Эсташ умудрился не извлечь из нее не только никакой пользы, но, напротив, один только вред. Граф де Гиш вовлекал его в свои знаменитые кутежи и обучил самым невообразимым порокам. Однажды отец жестоко избил Эсташа тростью, застукав с молодым красивым форейтором. Тут надо сказать, что Франсуа Доже был знаменит как непревзойденный стрелок из мушкета и вообще из всего, что стреляет, и старался поддерживать репутацию, даже выйдя в отставку. А для меткой стрельбы в первую очередь нужно что? — конечно, сильные, твердые руки. Для этого трость господина Доже де Кавуа имела свинцовые вставки, а его сын после случая с форейтором две недели ходил согнувшись и мочился кровью. Интересно, что сделал бы маршал де Грамон, застукав своего сына с кем-нибудь неподобающим? Наверное, сказал бы что-то вроде: «Превосходно, Арман, не стану вам мешать. Как закончите, будьте любезны зайти ко мне, у меня есть для вас поручение». Почему, интересно, у одних отцы — разумные светские люди, а у других — свиньи и варвары? Почему одни отцы блистают при дворе сами и пропихивают своих сыновей, а другие в здравом (вроде как) рассудке отказываются от места в самой непосредственной близости от особы господина кардинала и добровольно удаляются в пикардийскую глушь? Об этом размышлял Эсташ на богослужении Страстей Господних в часовне замка Руасси-ан-Бри, которое, по случаю прибытия отца Лактанса, пришлось посетить и хозяину, и всем гостям. Даже одна из шлюх, которых от греха подальше заперли на чердаке, упросила, чтобы ей разрешили пойти к мессе, и теперь благоговейно простиралась ниц, когда священник (не Лактанс, а местный) снимал покров с распятия и троекратно возглашал: «Се древо креста, на котором был распят Спаситель мира». «Придите, поклонимся», — послушно бормотала паства. Герцог де Фуа был мрачнее тучи и сдерживался из последних сил. Его брат краснел от взглядов де Гиша, не понимая толком, что они означают. Наблюдать за тем, как граф де Гиш обрабатывает очередную жертву, было, безусловно, увлекательно (ибо следить за работой истинного мастера всегда интересно и поучительно), но все-таки Эсташ приехал сюда не для этого. Главное, хоть он никому об этом не рассказывал, это был его последний выход в свет — на неопределенный срок, если не на всю оставшуюся жизнь: деньги совсем вышли, взять было неоткуда, и оставалось только возвращаться в родовое гнездо, к матушке и батюшке. Эсташ и приглашение-то в Руасси-ан-Бри принял только потому, что несколько дней в деревне не предполагали совсем никаких расходов. Ну что ж, вот он, бесплатный сыр. Однако ж интересно, Лазар предсказал ему карточный выигрыш просто так, как все подобные типы «предсказывают» первое, что сорвалось с языка, или… за этим действительно что-то стоит? У Эсташа было при себе несколько монет — сумма настолько ничтожная, что пожертвовать ей ради эксперимента было не обидно. После мессы он предложил партию герцогу, барону де Пажону и де Трессану. Все трое охотно согласились, и Эсташу удалось рассадить их так, как советовал Лазар. И он действительно выиграл, да как выиграл! Герцог был не в духе, бесился от проигрышей и безрассудно повышал ставки. В конце концов Эсташу досталось почти триста экю — пожалуй, больше, чем он выиграл за всю свою жизнь (хотя, конечно, капля в море по сравнению с тем, что он проиграл). Возможно, он получил бы даже больше, если бы их не застукал отец Лактанс. — Что это, господа?.. — сказал он укоризненно. — Как можно предаваться игре в такой день? И тут неглубокая чаша герцогского терпения окончательно переполнилась. — Да сколько можно, наконец?! — заорал де Фуа, в ярости расшвыряв по комнате карты, и прибавил ругательство, от которого бедный отец Лактанс втянул голову в плечи. — Никто, святой отец, запомните, никто, даже ваш Мазарини, не смеет указывать в моем собственном доме, что я должен делать! Священник сначала испугался этой вспышки, отступил на шаг и заморгал глазами, но, опомнившись, с достоинством выпрямился. — Ваша светлость, я никогда не посмел бы вам указывать, но мой пасторский долг… — Подите к дьяволу с вашим пасторским долгом! Меня тошнит от вашей постной рожи! Убирайтесь! Видеть вас не могу! На крики прибежал граф де Руасси, успокаивающе обнял брата за плечи, но герцога было уже не остановить. — Ну, сколько раз я должен повторять?! Катитесь! Или вам помочь найти дверь? Или вас вышвырнуть?! Эй, слуги! — Разъяренный герцог наступал на отца Лактанса и вдруг толкнул его. Бледный и спокойный священник поправил воротничок, любезно наклонил голову и пошел к дверям, не оглядываясь. — Грех-то какой, — прошептала девица Татан, оказавшаяся среди свидетелей этой сцены. — Тем более, в Страстную Пятницу… — Что-о?! — вскинулся герцог. — От одного богоеда отделались, так тут же выискались еще желающие проповедовать?! Молчи, потаскуха, тебя не для этого сюда звали! — Торжествующе оглядев своих изумленных и несколько испуганных гостей, герцог добавил: — Надо было сразу гнать попа в шею. Столько времени из-за него потеряли. Ладно! Наверстаем. Где наши дамы? Тащите их сюда! И, так как все молодые люди стремились продемонстрировать друг другу, что изгнание священника вовсе не смутило их души и плевать им на последствия как на этом свете, так и на том, замок Руасси-ан-Бри в скором времени стал прибежищем самого непотребного веселья, пожалуй, чрезмерного даже по сравнению с тем, что они творили обычно, потому что каждому хотелось забыться и прогнать дурные предчувствия. Оргия, которая началась с оскорбления, нанесенного духовному лицу, сохраняла свой антиклерикальный дух и далее. Гости были голодны и потребовали жаркое. Герцог де Фуа принялся кривляться, изображая отца Лактанса: как, мол, можно есть мясо в Страстную Пятницу? Тогда решили перекрестить свинину в рыбу. Живого поросенка притащили из кухни прямо в замковую часовню, где его торжественно, с соблюдением обрядов окрестили Карпом. Священника продолжал изображать герцог де Фуа, у которого эта роль хорошо выходила, родителями поросенка были графы де Гиш и де Руасси, крестными — шевалье де Трессан и одна из девочек. Поросенок истошно визжал, а когда его окунули в купель, еще и нагадил там. Надо сказать, что не всем пришлась по вкусу эта игра. Татан была смущена и подбивала своих подруг взбунтоваться: они здесь для того, чтобы развлекать господ, а не для всяких богохульств и кощунств, да еще в такой день. Как бы чего не вышло из этой скверной игры. Эсташ почти не принимал участия в этих забавах, поглощенный мыслями о своем баснословном выигрыше. С такими деньгами возвращение в отчий дом откладывалось на неделю, а если экономить, то и на две (вообще-то трехсот экю хватило бы ему на месяц безбедной жизни, но в компании с графом де Гишем деньги утекали как вода в песок). Ему даже не верилось, и он поминутно запускал руку в приятно тяжелый карман, нащупывая монеты. Кто же такой Лазар? Хотя у него нет ни хламиды, расшитой загадочными знаками, ни таинственных амулетов, хотя он не бормочет при каждом шаге заклинания и не несет ахинею про духов земли, огня и воздуха, видимо, он-то и есть самый настоящий чародей. В конце концов заинтригованный Эсташ не выдержал и заговорил о Лазаре с герцогом. Давно ли они знакомы? — Да вот уже лет пять, — ответил герцог. — Он сам ко мне пришел и попросил дозволения жить в лесу, обещая за это свои услуги. — Что же это за услуги? — вмешался де Гиш. — Бьюсь об заклад, порошки наследников он составляет мастерски. — Нет, Лазар таким не занимается, — серьезно ответил герцог. — Ни за что. Он сразу меня предупредил. — Тогда какой от него прок, скажите на милость? Вино он гонит неплохое, с этим я не спорю, но разве вина достаточно, чтобы держать его на своей земле, вызывая подозрения и привлекая шпионов Мазарини? Ах, дайте-ка я угадаю: однажды он вылечил вашу любимую собаку. Собака, правда, выздоровела сама, без всякой связи с его приплясываниями, песнопениями и окуриваниями дымом, но вы с той поры уверовали в Лазара и верите до сих пор, несмотря даже на то, что следующих собак и лошадей он благополучно уморил. — Вы зря смеетесь, Гиш, — бросил герцог. — Лазару подвластно… многое. Однажды я пристал к нему так же, как вы ко мне: дескать, что ты можешь для меня сделать? И он вызвал… — герцог запнулся, облизнул губы, сглотнул слюну. — Вызвал дьявола. Я не шучу. Клянусь вам. А у дьявола, мой дорогой, можно просить все, что угодно, и никакие порошки наследника и прочий мусор уже не нужны. — Не смею любопытствовать, о чем же вы попросили своего дьявола, — продолжал глумиться Гиш. — Чтобы мадам де Лонгвиль раздвинула ноги? Больше я не припоминаю никаких волшебных перемен в вашей судьбе за последние пять лет. — Я ни о чем его не просил! — с горячностью ответил герцог. — Это же настоящий дьявол! Я чуть не преставился со страху, когда он явился. Это вам не шутки. Если бы вы только знали, вы бы никогда не смеялись… — он осекся, встретившись с ироническим взглядом Гиша, разозлился и осведомился с вызовом: — Может быть, Гиш, вы бы сами хотели испытать это? — О нет, увольте. Однажды я уже вызывал дьявола, это занято полночи, а то, что нам в конце концов явилось, оказалось переодетым лакеем. Я не хочу полночи выполнять разные нелепые ритуалы, чтобы посмотреть на одного из ваших лакеев. — Никаких ритуалов. Лазар просто попросит вас взять в руку один амулет и держать. Хотя, — расплылся в улыбочке герцог, — вижу, вам не по душе эта идея, так оставим ее. — Да чтоб вам пусто было, де Фуа! Ладно уж, зовите своего Лазара. Я достаточно выпил и, пожалуй, действительно увижу дьявола даже без его помощи. Лазар сначала пытался отговорить герцога, упирая на то, что его затея в такой большой и легкомысленной компании может иметь непредсказуемые последствия, ведь у кого-то непременно сдадут нервы. Но герцог был непреклонен, и тогда Лазар с помощью уголька из камина начертил на стене небольшой аккуратный круг. Граф де Гиш остался недоволен: что за халтура?! Где пентаграмма, где зловещие знаки? Колдун не умеет рисовать? Лазар не обратил внимания на насмешки и со своим обычным смиренным и застенчивым видом вручил ему стеклянный шарик на ниточке, заполненный, как показалось всем, воском. Но де Гиш заявил, что знает это вещество, оно светится в темноте, и если колдун собирается произвести на него впечатление с помощью этого фокуса, то лучше закончим прямо сейчас, господа, и выпьем-ка еще. — Да, я только что сам хотел предупредить господина графа, что phosphorus mirabilis самопроизвольно светится в темноте, — спокойно подтвердил Лазар. — И это не фокус. Это вещество, открытое одним немецким алхимиком. Прошу вас, господин граф, когда в этой комнате погасят свечи, освещать с помощью шарика круг на стене. Просто поднимите его повыше, и пусть свет падает на круг. Хотя на улице уже стемнело, окна все равно плотно закрыли ставнями. Свечи унесли не только из комнаты, где собралось общество, но и из смежных покоев. И вот в наступившей кромешной темноте стал разгораться бледным призрачным светом шарик в руках графа де Гиша. Все ахнули. — Нет, хватит, не хочу! — пискнула одна из девиц. — Принесите свет! — Тише ты, дуреха, это же просто балаганный трюк, — цыкнул на нее Гиш. — Я тебе потом объясню, как тут все устроено. Но девушка продолжала хныкать и бубнить молитвы. Другая ее товарка захотела убежать, и ее пришлось держать за руки и уговаривать, как ребенка. Гиш высоко поднял шарик, направляя свет на круг на стене. Однако он внимательно смотрел по сторонам и успел заметить (и указать глазами Эсташу), что Лазар тихо выскользнул из комнаты. Эсташ не знал, как ко всему этому относиться. Умом он желал бы разделить скепсис друга, но в сердце вползал страх, совсем как в лесу. В свете фосфора все лица казались мертвыми, особенно у девиц — эти, застывшие от ужаса и вытаращившие неподвижные глаза, были все как удавленницы. Кавалеры пытались улыбаться, но в зловещем освещении улыбки выходили похожими на оскалы. Герцога де Фуа заметно трясло — он помнил эту обстановку по своему прошлому опыту, и воспоминания определенно были не слишком приятные. — И в самую Страстную Пятницу, — бормотала Татан, — прости нас, Господи, в Страстную Пятницу… — Клянусь тебе, киска, еще раз ты произнесешь слова «Страстная Пятница»… — начал барон де Пажон, но Эсташ перебил его: — Тише! Слышите? Из-за створчатой двери, неплотно прикрытой, послышался как будто шорох плотной ткани, который становился все громче, все прерывестее. Нет, это был не шорох ткани, а дыхание, все утяжелявшееся, с какими-то хрипами на выдохах, с рычанием. Сначала оно звучало почти как человеческое, но человеческого в нем оставалось все меньше. Не сговариваясь, барышни забормотали: — Господи владыка… — Сохрани и помилуй… — Пресвятая Матерь Божья… — Спаси нас грешных… — Святая Люсия и святой Антоний… Герцог де Фуа зажмурился, как ребенок. Вдруг раздался хриплый, скрежещущий голос, как будто заржавевший от долгого неупотребления, как будто исходивший из глотки, которая с трудом издавала человеческую речь, сквозь рычание, влажное дыхание и подвывания: — Эсташ! Эсташ Доже де Кавуа! — Что это, дьявол зовет тебя, Доже, хотя главный скептик тут я? — усмехнулся Гиш. — Видимо, перепутал. Что ж, бывает. Никто не засмеялся. Все приросли к своим местам, не сводя глаз с двери. Створки медленно, с натужным скрипом открылись. Пахнуло звериной шерстью. Что-то темное показалось в проеме. Что бы это ни было, оно стояло на четвереньках. — Пожалуйста, хватит! — взмолился маркиз де Буффлер. — Пусть оно уйдет. — Будет вам, Буффлер, — рассмеялся Гиш, — это же спектакль. Сейчас я посмотрю, кого они вырядили. Подержи, — и он сунул Эсташу фосфорный шарик. Круг на стене погрузился во мрак. Дьявол вдруг поднялся на задние лапы, как человек, и убежал во тьму. Но той секунды, что он стоял, выпрямившись во весь рост, хватило, чтобы рассмотреть его силуэт: косматая шерсть, собачья голова с острыми ушами, остальное тело совершенно человеческое, но колени выгибаются назад, как у собаки. Началось безумие: девицы завизжали и заметались по комнате, герцог де Фуа лишился чувств, остальные звали на помощь и требовали принести немедленно свечи. Один только Гиш погнался за дьяволом, но налетел в темноте на тяжелое готическое кресло. Откуда-то из анфилады темных зал послышался истошный женский крик, который подхватило эхо и разнесло по всему замку, точно плач привидения. Наконец прибежали бледные от ужаса лакеи со свечами. Еще один лакей привел рыдающую, как безумная, служанку. Она тоже видела дьявола, он пробежал мимо нее, цокая по полу когтями, и даже задел ее своей зловонной шерстью. Появился невесть откуда и Лазар, очень бледный и усталый. Он заботливо приподнял своего господина герцога и поднес к его носу склянку со снадобьем. Герцог открыл глаза и посмотрел на него как пьяный. — Я ведь говорил вам, мой господин, — почтительно упрекнул его Лазар, — что выйдет один только беспорядок. Хорошо еще, что никто не пострадал. — Ладно… — простонал герцог и слабо шевельнулся, пытаясь вывернуться из его рук. — Уйди… Не хочу видеть тебя сейчас. — По крайней мере, это было эффектно, Лазар, — снисходительно молвил Гиш. — Даже мне в какой-то миг стало жутко, хотя твой дьявол слишком быстро ретировался, стоило мне выразить намерение посмотреть на него поближе. Колдун поднял на него свои разноцветные глаза. — Вы перестали освещать круг, господин граф, вот ему и пришлось уйти. Только поэтому. — Н-ну-ну, конечно, — протянул Гиш, подмигнул и похлопал его по плечу, после чего шагнул на середину комнаты и провозгласил: — А теперь вина нам! Это была как никогда уместная идея. Мало-помалу вино вернуло краски на белые как бумага щеки кавалеров, а зубы перестали стучать о золотые ободки драгоценных хрустальных бокалов. Все оживились, начали делиться впечатлениями. Герцог поведал (посреди рассказа едва не сомлев снова), как он первый раз вызывал дьявола в одиночестве, и тот подошел к нему и лизнул его руку, как зверь, и у него, герцога, едва не лопнуло сердце. — Теперь вы понимаете, господа, — заключил он, — что надо быть безумно смелым человеком, чтобы просить дьявола о чем-либо. На него и смотреть страшно, не то, что заговорить с ним. — Хотя Доже мог бы попытаться, — заметил шевалье де Трессан. — Ведь дьявол первый обратился к нему, только вспомните. Интересно, Доже, почему он выделил именно вас? «Потому что мы с ним уже были знакомы, — мог бы ответить Эсташ. — Он помог мне обставить вас в ландскнехта». Но, конечно, он промолчал и только пожал плечами. Девицы меж тем все никак не могли успокоиться и наконец подошли всей кучкой к герцогу и заявили, что никак не могут остаться в замке, где творятся такие дела. Днем, покуда господа были на охоте, они наслушались от слуг баек о жутких смертях в Руасси-ан-Бри, а теперь еще и дьявол. Нет, хватит с них. Татан уже убежала — пешком, ночью, одна, но она сказала: все, что угодно, только бы ни оставаться тут ни одной лишней минуты, — и поручила себя воле Божьей. Они не такие смелые и потому просят господина герцога дать им повозку и охрану. — Может, вам угодно мою карету и лакеев? — загоготал герцог. — Кто хочет уйти, пусть уходит своим ходом. Надеюсь, вас не сожрут по дороге, а то здесь иногда случается, знаете ли. — Бросьте, де Фуа, — вмешался Гиш, — будьте милосердны и одолжите красавицам хоть какой транспорт. Они будут рады даже телеге. — Я вообще, по правде сказать, предпочел бы, чтобы они задержались тут, — интимно признался герцог. Гиш брезгливо поморщился. — К чему, о боже мой? Вы только посмотрите на них. Они же перепутаны до смерти и растеряли даже тот немногий задор, который у них был. Не хотел вам говорить об этом сразу, де Фуа, ибо понимаю, что вы старались, но раз уж к слову пришлось, поведайте нам, в какой богадельне вы навербовали этих скорбных разумом? — Мне бесконечно жаль, что мой выбор не удовлетворяет вашим взыскательным вкусам, Гиш, — огрызнулся задетый за живое хозяин, — но смею полагать, что это лучше, чем ничего. Спросите у наших друзей, готовы ли они остаться без женского общества совсем? Гиш плотоядно улыбнулся и заметил, что женское общество отнюдь не является единственным условием приятно проведенной ночи. Все поняли, о чем он говорит, и засмущались. Об этом изысканном удовольствии имели представление только сам Гиш и Эсташ, тогда как остальные никогда не пробовали и даже особенно не стремились. Но Гиш, не сводя жгучего взгляда с графа де Руасси, прочел им целую проповедь. Он напомнил о брате короля, герцоге Анжуйском. Никто не станет спорить, что это самый блестящий, самый изысканный кавалер во всей Франции, если не во всей Европе, само совершенство во всем, истинный принц сверху донизу, от глянцевитых своих кудрей до розовых пальчиков на ногах. — Откуда вы это знаете? — не удержался граф де Руасси. — Про пальчики на ногах монсеньора Анжуйского? В самом деле, они не видели даже помянутых глянцевитых кудрей, ибо герцог Анжуйский всегда представал перед ними исключительно в парике. Чего уж говорить о пальчиках? Гиш слегка улыбнулся одной стороной рта и оставил вопрос без ответа. Итак, все согласны, что если благородный человек должен выбрать себе пример для подражания, то им может быть только Месье. И вот, к вашему сведению, господа, сей эталон не признает никаких иных способов разврата, кроме того, который повергает вас в совершенно непонятное смущение. Он никогда не был близок с женщиной. Мы не столь изысканы и охотно позволяем себе простые радости, но отказываться от удовольствий высшего порядка достойно только свинопасов и углежогов. Тем более, раз вы не пробовали, откуда у вас такая уверенность, что вам не понравится? Может, вы, наоборот, больше никогда не посмотрите ни на одну женщину? Герцог и его гости заколебались, больше всего боясь показаться провинциалами и ханжами. Гиш решительно взял дело в свои руки и своей волей отпустил барышень, выделив им повозку и охрану, после чего подсел к зардевшемуся графу де Руасси и шептал ему комплименты и игривые словечки до тех пор, пока юноша не размяк и не позволил прямо на глазах у всех поцеловать свои обветренные полудетские губы — сначала раз, а потом еще и еще. Остальные наблюдали эту сцену со смешанными чувствами, но оторваться не могли. К тому же, они не знали, как им разбиться на пары. Догадавшись об этом затруднении, Гиш оторвался от шейки маленького графа, которую обнажил, между делом развязав галстук, и посоветовал господам бросить жребий. Эсташ в глубине души заподозрил, что он издевается, но они так и поступили, и ему достался сам герцог. Это было, конечно, волшебно — сначала выиграть у него, причем не совсем честным образом, триста экю, а потом ему же засадить. Они отсели подальше. — Ну? — нервно спросил герцог и сделал большой глоток вина. — Вы, кажется, знаете, как это делается? Эсташ взял у него бокал, заботливо отставил подальше и прильнул к его губам. Герцог ответил на поцелуй жадно и отчаянно, как девственница, которая почему-то хочет сойти за бывалую. Эсташ положил руку ему на грудь, чувствуя неровное, но сильное сердцебиение, через вырез кафтана скользнул ладонью ниже по напрягшемуся животу и наконец решительно забрался за пояс кюлот. Герцог покраснел, прямо как его братец. — Я думал, что после пережитого страха у меня сегодня вообще не получится, — признался он. — Страх — сильнейшее возбуждающее средство, — прошептал Эсташ, распуская тесемки на его ренгравах. И, поскольку дурной пример заразителен, похожая возня вскоре началась во всех укромных уголках старинной залы, в которой они вызывали дьявола. Со стенных гобеленов на эти сцены смотрели гарпии, символизирующие четыре темперамента: гарпия-холерик — гневно оскалившаяся, гарпия-сангвиник — в веселье за пиршественным столом, гарпия-флегматик — философ с пером в окружении книг и манускриптов и, наконец, гарпия-меланхолик в слезах и сердечной тоске. Но, к сожалению, гарпии не остались единственными свидетелями оргии. Как раз в ту минуту, когда даже самые робкие неофиты наконец почувствовали себя вполне свободно, распахнулись под мощным пинком двери, и ворвался отряд мушкетер. Следом спокойно и важно вошел отец Лактанс. Отбывая в миссию, он получил от Мазарини самые широкие полномочия и мог бы воспользоваться ими еще тогда, когда был грубо выставлен из замка, но решил не доводить дело до войны с герцогом и смирился. Однако когда среди ночи на постоялый двор, где нашел приют изгнанный святой отец, прибежала девица Татан с криками о явлении дьявола, Лактанс при всем своем миролюбии, как природном, так и приобретенном на пути духовного совершенствования, убедился, что не может остаться в стороне. Когда же он увидел оргию содомитов, то решил, что раскрыл все преступления, происходящие в Руасси-ан-Бри, меньше чем за сутки. — Арестуйте всех до единого, — распорядился он и прикрыл глаза, будучи не в силах видеть такое непотребство. Гиш незаметно выглянул из оконной ниши, куда затащил маленького графа, оценил обстановку и, выждав удобный момент, выскочил из своего укрытия и бросился бежать с криком: — Уходим, Доже! У Эсташа от знакомого клича словно заработал безотказный механизм в голове, и он сразу опомнился от первоначальной растерянности и, не рассуждая, побежал за приятелем. Точно так же они, бывало, драпали от испанцев во время своих безумных вылазок, которые приводили в великий гнев маршала де Грамона, и он потом страшно распекал их и грозился посадить под арест, но в глазах его при этом сияла гордость за удаль и бесстрашие сына. Сейчас приобретенный во Фландрии опыт пригодился, и полсотни мушкетеров не смогли изловить двух охламонов, которые петляли как зайцы, шныряли из галереи в галерею, из перехода в переход, прятались за углом и, пропустив мимо преследователей, выскакивали и бежали в противоположном направлении. Наконец они вылезли из окна второго этажа, спустились по водосточной трубе во двор и бросились на конюшню. Не было времени седлать лошадей, и они просто схватили всю сбрую в охапки и ускакали без седел. Только после получасовой скачки по полям и огородам, когда они были уже достаточно далеко от замка, Гиш остановился на опушке леса и спешился. Следом за ним Эсташ спрыгнул в мокрую грязь. В темноте и безлюдье, на краю молчащего темного леса он снова почувствовал, как непонятный страх поднимает дыбом волоски вдоль хребта. В карманах по-прежнему звенели монеты, выигранные с помощью дьявола. После того, как дьявол явился ему во плоти, пусть и всего на мгновение, это «с помощью дьявола» было как никогда реально. Он вспомнил голос, пролаявший его имя. Не лучше ли выбросить деньги? Советоваться с Гишем было бесполезно, он просто поднял бы Эсташа на смех. Он не верил в дьяволов и сейчас беспечно насвистывал посреди зловещей тишины леса, пока седлал свою лошадь. Но Эсташ не мог молчать, ему надо было поделиться своими страхами. — Кажется, в этом лесу живут волки, которые нападают на людей, — пробормотал он, вглядываясь в темноту под деревьями. Она была такая густая, что хоть режь ножом. И если бы из леса вышел кто-то, Эсташ заметил бы его не раньше, чем он подошел бы вплотную (и хорошо, если это будет стая волков, пусть даже самых опасных на свете, а не уродливая фигура с собачьей головой и коленями, выгнутыми назад). Лучше отвернуться и не смотреть туда вовсе. Тогда не увидишь ничего страшного. Только почувствуешь, как тебе лягут на плечи лапы, поросшие длинной жесткой шерстью. — Волки! — Гиш умело затягивал подпругу. — Если бы они были главной из наших бед, мой друг, я был бы счастлив. Мы выставили из замка священника, крестили свинью в купели, вызывали дьявола… Думаю, ты сам понимаешь, как это называется и что с нами могут сделать, если нам совсем не повезет. Больше всего я соболезную Лазару, но и наши дела могут сложиться куда как скверно. Эсташ только после этих слов как следует осмыслил ситуацию с юридической точки зрения — и закрыл лицо руками. — Зачем же мы сбежали? — простонал он. — Куда мы, собственно говоря, скачем? Домой нельзя: нас будут искать первым делом именно там. И найдут. И арестуют. Гиш был полон презрения к его малодушию. — Я исхожу из того, что лучше быть на свободе, чем под арестом. На свободе всегда можно что-то предпринять. — Да? И что ты собираешься предпринять в данном случае, скажи на милость? Мы убежим за границу? Или будем вечно жить в этом лесу? Гиш поднял голову, глядя на тонкий серпик месяца, и надолго задумался. — Я знаю, кто нам поможет, — сказал он наконец. — Герцог Анжуйский. Для Эсташа мысль о помощи со стороны герцога Анжуйского была не более обнадеживающей, чем совет уповать на милость Провидения или еще что-то в том же духе. Он знал, что Гиш в детстве играл с королем и его братом. Для них он свой и может обратиться к ним в любой момент. Эсташ Доже де Кавуа не мог похвастаться такими товарищами детских игр. — Станет ли его высочество помогать мне? — Я попрошу его. Не волнуйся. Месье — это самое нежное сердце на свете. Самое испорченное и самое нежное и доброе. Ты спросишь: «Как такое возможно?», но это истинная правда. Сам увидишь.