Эсташ Доже и его дьявол

Хрустальная струя со звоном лилась в подставленные ладони серебряного морского божка. Божок в грациозной позе полулежал в огромной раковине. Он, видимо, только проснулся и хотел умыться, поэтому и тянулся к воде. Вокруг него резвились рыбы и диковинные морские существа и росли живые цветы. Эсташ не мог отвести глаз от этой картины, потому что никогда прежде не видел настоящего фонтана в жилой комнате. Но и без фонтана в покоях герцога Анжуйского было на что посмотреть: картины, зеркала, ковры, гобелены, канделябры и курильницы для благовоний, мозаики, мрамор, драгоценная мебель – всего этого было столько, что анфилада дворцовых зал казалась тесной. Эсташу было безумно стыдно, что он появился среди этой прихотливой роскоши в таком виде – грязный, осунувшийся, небритый, пропахший конским потом, да к тому же в сером домотканом крестьянском плаще. Они с Гишем разжились такими плащами по пути, потому что сбежали из замка без верхней одежды и скоро ощутили, что околевают от холода. Покупка плащей, сыра и хлеба, да смена лошадей, – вот единственное, ради чего они останавливались. Гиш твердил, что им непременно надо оказаться в Париже, прежде чем столицы достигнет весть о скандальном происшествии в Руасси-ан-Бри, иначе их могут задержать на заставе. Поэтому они целый день скакали без отдыха, дабы опередить возможных гонцов проклятого отца Лактанса, а хлеб и сыр ели прямо в седле. Зато, когда они наконец оказались в Пале-Рояле, благодаря их дикому виду тамошние обитатели сразу поверили, что граф де Гиш действительно имеет крайне важное и не терпящее отлагательств дело к его высочеству. Маркиз д’Эффиа, вопреки опасениям Эсташа, не велел немедля вытолкать их взашей, а выслушал очень серьезно, склонив голову на бок и задумчиво лаская крохотного спаниеля, которого держал на руках. Единственным, что смущало д’Эффиа в данных обстоятельствах, было то, что Монсеньор уже удалился на покой. - Если хотите, я сам войду к нему и разбужу, а вас тут как и не было, – предложил Гиш. Его-то не смущало вообще ничего, и даже серый крестьянский плащ он носил, точно пэрскую мантию. - Нет уж, лучше я, – решил д’Эффиа, погладил напоследок свою собачонку (запутавшись перстнями в длинной шерсти) и вдруг сунул ее Эсташу: – Будьте любезны, подержите. Сам же он проскользнул в последние двери, замыкающие анфиладу. Там-то, должно быть, располагалась святая святых – опочивальня герцога Анжуйского. Спаниель брезгливо завозился на руках у Эсташа, как будто потревоженный дурным запахом. Впрочем, возможно, так оно и было, потому что сама эта псина благоухала фиалкой и чем-то сладким, кондитерским. Д’Эффиа вернулся с сальной улыбочкой. - Вы побеспокоили его не в самый подходящий момент, – сообщил он, многозначительно подвигав бровью. – Но он сейчас выйдет к вам. Бедненький Бобо, соскучился по папочке? – это уже относилось, разумеется, к собаке. Д’Эффиа схватил спаниеля и принялся нежно баюкать. – Мой маленький обжорка, тебя обижали эти два чудовища? Ну конечно, они даже не догадались угостить тебя вкусненьким. Кто еще позаботится о малыше, кроме папочки? Он унес собаку, но Эсташ успел увидеть, как он на ходу открывает бонбоньерку и засовывает в рот спаниелю конфету. Гиш проследил направление оторопелого взгляда своего спутника и пожал плечами с философским видом, как бы напоминая, что у каждого свои слабости и причуды, некоторые вон любят на досуге вызвать дьявола. Тем временем двери опочивальни приоткрылись, но не более, чем на ширину ладони. Из полумрака сверкнули два черных глаза, полные лукавства и наигранного смущения. Тот, кто подглядывал из-за двери, как бы оценивал обстановку и находился в раздумьях, стоит ли ему показаться или лучше сбежать от бесцеремонных пришельцев. Гиш помог ему решиться. - Монсеньор! - воскликнул он, кланяясь. Эсташ поклонился тоже. Убедившись, что его заметили, герцог Анжуйский соблаговолил явиться целиком. Эсташ наконец-то увидел глянцевитые иссиня-черные кудри, о которых говорил давеча Гиш. Их было очень много, целый водопад, тяжело спадавший на плечи и вдоль спины, они вились мелким бесом и были влажны и в ужасном беспорядке, растрепанные любящей рукой в порыве страсти. Так и представлялись пальцы, путающиеся в этой черной гриве, ибо даже без комментариев д'Эффиа было с первого взгляда понятно, чем занимался Месье вот буквально минуту назад. Эту минуту он потратил на умывание холодной водой, но она не смягчила лихорадочные краски на его лице и не сняла блудливую пелену с глаз. Его губы были даже не красные, а почти черные и пьяно разделялись, пропуская быстрые, судорожные вдохи-выдохи, будто он до сих пор не мог поймать обычный ритм дыхания. Он был в парчовом халате, плотном и тяжелом, как броня, и одной рукой придерживал воротник у горла, но именно этот целомудренный жест намекал, что шитая золотом парча скрывает наготу, и заставлял гадать, как ощущается тяжесть халата на голом, разгоряченном теле. До сих пор Эсташ думал, что повидал в этой жизни все, но нет, никогда еще он не сталкивался с такой концентрированной, такой яркой чувственностью. При появлении Месье сгустился воздух в комнате, а огоньки свечей померкли (или это потемнело в глазах Эсташа?). - Я хотел извиниться перед вами, Гиш, за свой слишком непринужденный вид, - заговорил принц, и его голос прозвучал с легкой хрипотцой, будто был присыпан пеплом, - но вы и сами выглядите... необычно. - И притом своим видом я обязан причинам, совсем не столь сладостным, - вздохнул Гиш. - Это вам наказание за то, что вы приняли приглашение своих отвратительных приятелей и предпочли их мне. - Никогда и никого я не предпочту вам, монсеньор. И я в отчаянии, что вы столь неблагосклонно смотрите на моих друзей, ибо один из них вместе со мной собирается умолять вас о покровительстве. Его имя Доже де Кавуа и я прошу вас, монсеньор, отнестись к нему столь же милостиво, как вы всегда относились ко мне, поскольку однажды на войне он спас мне жизнь. Эсташ выступил вперед и преклонил колено. Тут он заметил, что герцог Анжуйский вышел к ним еще и босиком. Как же надо потерять голову в постели, чтобы забыть обуться? - Я рад каждому из бесчисленного сонма людей, однажды спасших жизнь графу де Гишу, - объявил Месье, и Эсташ увидел перед своим лицом белую руку, протянутую для поцелуя. Она оказалась такой неправдоподобно горячей, что ему словно опалило губы. При каждом движении Месье из складок халата веяло живым теплом, а еще - запахом похоти, столь отчетливым, что у Эсташа закружилась голова, и он только со второй попытки смог подняться на ноги. Он не мог не думать о том, каким горячим должен быть монсеньор Анжуйский, если обнять его, и как силен этот душный телесный запах, если уткнуться лицом в то место, где шея переходит в плечо… Кажется, Эсташ пялился слишком откровенно, или Месье просто обладал острым чутьем в таких делах, но он взглянул прямо в лицо представленному ему кавалеру с томным любопытством - и тут же строго нахмурился, дескать, не забывайтесь, сударь, и эта стремительная смена настроений окончательно свела Эсташа с ума. Желание было настолько неуместно в данных обстоятельствах, что жуть брала, но разгоралось, как лесной пожар. Меж тем герцог Анжуйский расположился в кресле и велел Гишу рассказать, наконец, все. И Гиш принялся рассказывать. Из его слов выходило, что герцог де Фуа забавы ради держал в своем доме какого-то безобидного безумца, считающего себя чародеем, и они, выпив лишнего, подыгрывали этому бедняге, но едва ли кто-то отнесся к вызову дьявола всерьез и поверил в эту фантасмагорию, разве что де Фуа упал в обморок, но он был пьян вусмерть. Эсташ сначала решил, что его друг нарочно представляет случившееся в наиболее комичном и легкомысленном ключе, чтобы потенциальный заступник отнесся к ним снисходительнее, но, кажется, Гиш даже не думал кривить душой и действительно видел их эскападу именно так. А может, всё так и было, а все фантастические и страшные события - просто порождение слишком пылкого воображения и винных паров? Пале-Рояль с его прихотливой роскошью и соблазнами отстоял так же далеко от мрачного леса Руасси-ан-Бри - далеко не географически, а с точки зрения атмосферы, - как собачка маркиза д'Эффиа от того зверя, который явился им в замке... или не явился? Эти два мира просто не могли существовать одновременно, и, раз так, Эсташ был склонен поверить скорее в Пале-Рояль. Крещение свиньи Гиш представил как шутку, и у Месье такое толкование не вызвало возражений. Шокировать его нарушением поста и вовсе было невозможно, ибо Месье сам не постился (и не далее как на той неделе прилюдно удостоился нескольких оплеух от августейшей руки своего брата, когда неосмотрительно потребовал к столу мясо в его присутствии). Но вообще Гиш в своем рассказе не слишком упирал на темы религии и суеверий. Гораздо подробнее он остановился на оргии - по его мнению, это было самое важное, что вообще произошло в замке. Однако эту часть его сообщения Месье слушал с неодобрением, морща нос и тяжело вздыхая. Кажется, ему почему-то не пришелся по душе состав участников или их сочетание друг с другом, и он счел все бездарной тратой времени. Лучше бы они продолжали крестить свиней! Наконец он перебил Гиша прямо в кульминационном месте и капризно потребовал: - Ох, расскажите лучше про дьявола! Я так и не понял, явился он вам или нет? И тут дьявол в самом деле явился - вышел из спальни герцога Анжуйского, ступая так мягко и неслышно, будто выслеживал неосторожную душу. Если первый раз он предстал перед смертными в чудовищном обличье, то сейчас воплотился в виде юноши несравненной красоты. Великолепная жестокость, совершенное бессердечие, безмерная гордыня, извращенные страсти проступали в его облике, в сущности, еще мальчишеском, но он казался таким умудренным опытом, столько запретных знаний таилось на дне его неподвижных темных глаз, что никто не назвал бы его мальчиком. Он был стар как змий со своим нежным чистым лицом и едва заметным пушком на щеках. Будто решив не вносить диссонанса в общество господ, выглядевших совершенно неподобающе, дьявол сам был одет довольно небрежно, даже не потрудился заправить сорочку в кюлоты и натянуть как следует чулки, чтобы не морщили. Он как будто впопыхах накинул то из одежды, что нашел на полу, и бальные туфли с огромными парчовыми бантами и драгоценными пряжками, на высоких изогнутых каблуках (на которых он никогда не смог бы ходить так легко и бесшумно, не будь он дьяволом), только усиливали это впечатление. Он был ужасно бледен, с синевой под глазами и прочими следами излишеств и, подобно Месье, производил впечатление человека, только что вставшего с ложа страсти. Да что там греха таить, они встали с одного ложа, и страсть у них была одна на двоих. - Я не помню, знакомы ли вы с шевалье де Лорреном? - спросил Монсеньор. Гиш ответил, что не имел до сих пор такого удовольствия, но мечтал о нем с тех самых пор, как впервые услышал о шевалье и его бесчисленных достоинствах. И они раскланялись так церемонно, будто были послами двух равно могущественных и находящихся в чрезвычайно натянутых отношениях держав, встретившимися на официальном приеме. Гиш даже подмел пол плюмажем шляпы. У шевалье не было при себе шляпы, и ему пришлось проявлять любезность исключительно на словах. Он сказал своим глубоким, завораживающе медленным голосом, с первого звука наводившим соблазн и наваждение, что восхищен военными подвигами графа де Гиша и испытывает смущение, встретившись лицом к лицу с таким прославленным героем. Он, шевалье де Лоррен, чувствует себя прямо-таки недостойным подобного общества. Эсташ сразу почувствовал к шевалье безумную и страстную ненависть и не смог заставить себя даже поклониться. Впрочем, шевалье на него и не смотрел и едва ли это заметил. Эсташ сам быстро отвернулся от него: долго смотреть на кого-либо, кроме герцога Анжуйского, никак не получалось, тот притягивал взгляд против воли, хотя Эсташ уже вполне серьезно боялся проесть в нем дыру. Тут он заметил, что у Месье озябли босые ноги, и он безуспешно пытается согреть их в густом ворсе тигриной шкуры, брошенной на пол. Почему-то ни шевалье, ни Гиш не заметили этого вовсе и не помогли ему обуться. Эсташ бы помог, но он не знал, где найти туфли принца. Тогда он, поддавшись порыву, сбросил плащ и, опустившись на колени, укутал в него узкие ступни Месье. Тот просто кивнул с рассеянной улыбкой. - Я уверен, что ваши собственные подвиги впереди, шевалье, - сказал Гиш. - Какие ваши годы? Еще успеете покрыть себя славой. - О да, - подхватил Месье, - вы знаете, мой дорогой, что шевалье в скором времени вступит в воинство Иоанна Иерусалимского? Эсташ заметил, что шевалье просто перекосило при этих словах. Гиш удивился. Оно, конечно, приятно в знатных семьях, что младшие дочери, которым родители не хотят или не могут выделить приданое, становятся монахинями, а младшие сыновья при схожих обстоятельствах - мальтийскими рыцарями, но ведь для шевалье де Лоррена такая необходимость отпала: его будущее выглядело вполне обеспеченным. - Зачем вам это? - спросил Гиш. - Надеюсь, я не задену ничьих чувств, если признаюсь откровенно, что у меня не вызывает доверия эта странная помесь монашества и воинства. Лучше бы разграничить эти два состояния раз и навсегда. Да, я знаю, иоанниты не раз показывали себя храбрыми ребятами и еще покажут, но, право, это всё так странно... Если вы желаете быть монахом, шевалье, к вашим услугам прекрасные обители нашей Франции. Хотя, если мне будет позволено маленькое замечание, это не совсем ваша стезя. Намерены быть солдатом - добро пожаловать во Фландрию. Можете, кстати, присоединиться ко мне, как начнется летняя кампания. Мы с вами отлично погоняем испанцев. Эсташ поперхнулся. Перспектива воевать в обществе шевалье де Лоррена привлекала его разве что возможностью организовать для того шальную пулю. - Неожиданное предложение, - ответил шевалье и вдруг улыбнулся не как дьявол, а почти как человек, и притом человек юный и даже, можно сказать, непосредственный, - но оно мне чертовски нравится. Если вы не шутите, я готов воспользоваться им. - Что вы такое несете, шевалье? - нахмурился Месье. - Не бойтесь обидеть нашего друга отказом. Он поймет, что у вас другие планы. - Мои планы ведомы только мне, - очень мягко ответил шевалье и добавил: - Монсеньор. - Тут вы ошибаетесь. - Это вы ошибаетесь. - Я никогда не ошибаюсь, любовь моя, особенно в том, что касается вас. Не спорьте, сделайте одолжение. К тому же, мы говорим сейчас о делах графа де Гиша, а вовсе не о ваших. - Хорошо, - бросил шевалье и, ни с кем не прощаясь, удалился обратно в спальню и в довершение громко хлопнул дверью. - Знаете ли вы второго такого нахала? - выдохнул герцог Анжуйский в явном восторге от собственного умения избаловать миньона. И они вернулись к скорбным делам Гиша и его друга, но Месье уже потерял интерес к разговору и, судя по нетерпеливым взглядам, которые он бросал на дверь спальни, мечтал о страстной ссоре и соответствующем примирении с шевалье. К тому же, обсуждать было нечего, все и так выглядело ясным, как божий день. - Ни о чем не тревожьтесь, мой дорогой, - сказал Месье Гишу. - Вам ничто не грозит. Арестовать за такой пустяк, и кого - вас!.. Король этого никогда не допустит. Он ведь любит вас не меньше, чем я. - Но он стал так строг в последнее время, - засомневался Гиш. - О, это только потому, что, в отличие от нас с вами, он постился. Если вы понимаете, о чем я... Однако завтра Пасха, а значит, он снова подобреет, слава тебе, господи. Я уверен, что все образуется, но для вашего успокоения завтра же поговорю с ним и с Мазарини. А вы оба пока останьтесь в Пале-Рояле. Полагаю, вас не узнали, когда вы сюда прибыли? Вот и чудно. Вы в полной безопасности. На следующий день герцог Анжуйский встал спозаранку и, как и обещал Гишу, отправился в Сен-Жермен, где королевский двор праздновал Пасху. Он хорошо подготовился: не взял с собой никого из своих постоянных спутников, зная, как неприятны они королю, скромно оделся, не стал ни краситься, ни взбивать аллонж облаком и в полдень появился на мессе таким ангелом с опущенным взором, что у случайного свидетеля, не знающего, кто он такой, мог бы вызвать слезы умиления. Но при дворе случайных свидетелей не было, и все знали Месье, поэтому его трогательный вид не произвел впечатления ни на кого, кроме, разве что, королевы-матери, которая и без того обожала его. После мессы король и его брат, как всегда, помогли матушке подняться с подушки для коленопреклонений, поддерживая под локти с двух сторон, и - тоже как всегда - королю достался в благодарность лишь кивок, а Филиппа матушка любовно погладила по щеке. Король не был в обиде. Он понимал, что его особу не следует прилюдно тискать за щеки. Матушка, впрочем, и наедине этого не делала, но он всё равно не был в обиде и не сомневался в ее любви, просто эта любовь была другой, более рассудочной и требовательной. Филипп - иное дело, его можно было баловать, нет, его нужно было баловать, как советовал мудрый кардинал, баловать как можно больше и безогляднее, и, пожалуй, никаким его советам королева-мать не следовала с таким удовольствием. Конечно, ей нравилось, что Филипп такой нежный лизунчик и, более того, не перестал им быть, даже когда вырос. Ему исполнилось восемнадцать, а его по-прежнему можно наряжать, причесывать, подкладывать ему лучшие кусочки за столом и чуть ли не кормить с ложечки, целовать эти чудесные ямочки на щеках, которые появлялись, когда он улыбался. - Давайте останемся одни, - предложил Месье, когда они выходили из церкви. Король сделал знак придворным, и те отстали на добрых два десятка шагов, дав семейству иллюзию уединения и возможность поговорить без любопытных ушей. Впрочем, на первых порах они говорили о всяких пустяках, например, о том, почему на Пасху всегда такая прекрасная погода, ведь не было же ни одного случая, чтобы в этот день лил дождь или было просто облачно. Король шел впереди с матушкой. В кои-то веки во время их совместного променада она опиралась на его руку, а не на руку Филиппа, но это чудо случилось, скорее всего, только потому, что с Филиппом хотел поговорить Мазарини. Месье сегодня, против обыкновения, был исключительно мил даже с ним, чем кардинал и воспользовался - когда его еще будут вот так внимательно и серьезно слушать, склонив голову на бок? Королева, видя эту идиллию, была на седьмом небе. - Ваш брат, - сказала она, - сущий ангел. - Умеет быть им, когда хочет, - уточнил король. - Ну, раз он пожелал, чтобы мы остались одни, думаю, скоро мы узнаем, что ему надо. Готов поспорить, опять начнет ныть, чтобы ему разрешили представить ко двору этого... как же его?.. словом, его друга. - Вы ведь отлично знаете, как его зовут, - проницательно заметила королева. - Уверяю вас, матушка, забыл. Этот человек мне неинтересен, и я не могу упомнить имена всех проходимцев, трущихся вокруг Филиппа. - Но как такое возможно, что вы знаете брата шевалье де Лоррена, однако не знаете его самого? Виконт де Марсан был недавно представлен ко двору - вопреки легкому сопротивлению короля, который, по милости шевалье, был полон всяческих предубеждений по отношению ко всей этой семейке, но не нашел предлога для решительного отказа. И, как выяснилось, зря он был настроен против виконта, тот оказался весьма достойным юношей. "Ваш брат, помнится, состоит в свите моего брата", - сказал ему король. Виконт де Марсан по тону его величества понял, что может не скрывать неприязни к младшему брату, скорее, наоборот. "Увы, сир, я действительно должен называть этого человека братом", - вздохнул он. "Да уж, не могу поздравить вас с таким родством", - согласился король, и они обменялись глубокими сочувственными взглядами, а если бы были ровней, то еще и пожали бы друг другу руки. Король охотно подружился бы с виконтом де Марсаном, то есть, приглашал бы его регулярно составить партию в карты и звал с собой на охоту. Но если бы он приблизил к себе брата шевалье де Лоррена, составилась бы совершенно непристойная фигура, о которой остроумцы немедленно начали бы слагать басни. Получилось, что и этой радости Филипп со своим шевалье лишили его величество. - К тому же, - продолжала королева-мать, - несправедливо, что ко двору представлен один брат, а второму вы упорно отказываете. Король молчал, думая о мадемуазель Манчини, которая недавно отправилась в Рим, чтобы там выйти замуж за другого и никогда больше не возвращаться во Францию, и он, Людовик, которому достаточно было шевельнуть пальцем, чтобы этому помешать, не сделал ничего, смирился, отступился, потому что такова была необходимость. Когда же он решился заговорить о своем разбитом сердце с матушкой (по правде, ему хотелось не говорить, а просто упасть на колени, уткнуться лицом в ее юбки и рыдать - тут можно было бы сказать: "Как в детстве", но ему даже в детстве не позволялось так рыдать), королева просто посмотрела на него с удивлением. "Что это, сир? - говорил ее взгляд. – Вы несчастны? Вы, король Франции, хотите быть счастливы, как простой смертный? Разве так я вас воспитывала? Разве этому учил вас господин кардинал?" И он, скрепя сердце, заговорил о пустяках. Потом, правда, ему удалось выговориться перед Филиппом и даже встретить сочувствие, но король уже забыл об этом. К тому же, Филипп послушал его излияния, а потом, точно предъявляя к оплате счет за свои услуги ангела-утешителя, снова завел речь о том, чтобы представить ко двору шевалье де Лоррена, они в очередной раз поругались, и все пошло по-прежнему. Филипп еще посмел обидеться! «Я, – заявил он, – думал, что вы хоть теперь меня поймете». «Может, вы попробуете для разнообразия понять меня? – мог бы ответить король, если бы не зарекся (в который раз!) откровенничать с этим типом. – У меня забрали мою любовь. Нет, я сам от нее отказался. А у вас кто-нибудь забрал вашего шевалье (хотя следовало бы)? Ну так какое право вы имеете выставлять себя жертвой? Что вы вообще знаете о жертвах?» И их матушка – та самая матушка, которая так удивилась, когда старший сын попытался пожаловаться ей на сердечную тоску, – как ему доносили, в неофициальной обстановке преспокойно принимала шевалье де Лоррена и даже допускала его к руке, а при их самой недавней встрече сама облобызала его лоб. В последнее король, впрочем, не верил: это было бы уже слишком. И вообще, матушка сама была не в восторге от шевалье и его роли при Филиппе, и ее отношение к нему было примерно такое, как у всякой матери, чье балованное чадо вдруг притащило с улицы грязного шелудивого щенка или котенка. Сначала родительница пытается выставить животное из дома, потом, в качестве компромисса, – поселить его на кухне, но дитятко знай себе вопит и топает ногами, и тогда зверь водворяется в господских комнатах, а мамаша, чтобы сделать приятное своему малышу, может иногда преодолеть брезгливость и погладить его. Но почему даже такая, слегка унизительная снисходительность не распространялась на Людовика? Он иногда задавался вопросом, почему так получается: король здесь он, а творит что хочет и ни в чем не знает отказа его брат? Нет, на самом деле, он знал ответ на этот вопрос. Более того, иногда чувствовал вину перед Филиппом, поскольку верил (как и многие другие), что из того сделали женоподобного извращенца специально, примерно как в Турции, Персии и среди других варварских народов выбирают мальчиков самого нежного возраста и воспитывают в качестве гаремных игрушек, в результате чего бедные создания становятся не способны к нормальной жизни, - и вот так же, как с малолетним рабом с невольничьего рынка в Стамбуле, поступили с Сыном Франции, благороднейшим принцем, чтобы ему, Людовику, было легче править, а если бы не эта жестокая необходимость, то Месье сейчас, конечно же, был бы славным малым, любителем поохотиться и поиграть в мяч и задирающим каждую встречную юбку. "Матушка, - говорил, бывало, Людовик, - что же вы сделали с ним? Лучше бы вы ему сломали ноги или руки или искривили хребет, чтобы у него был горб. Но вы искалечили его гораздо хуже и безнадежнее", - и, сочувствуя несчастному, принесенному в жертву ради спокойствия в королевстве, он был готов закрывать глаза на все. Почти на все. Но иногда не выдерживал. Когда на той неделе он надавал Филиппу по физиономии, дело было не в мясе в пост, а… во всем сразу. Тем временем Месье решил, что уже достаточно всех очаровал, и приступил непосредственно к своей миссии. Сразу выяснилось, что и король, и Мазарини прекрасно осведомлены о происшествии в Руасси-ан-Бри и вовсе не склонны смотреть на него так легкомысленно, как хотелось бы герцогу Анжуйскому. - Я читал отчет эмиссара, которого отправил в Руасси-ан-Бри кардинал, - с отвращением сказал король, - и у меня волосы вставали дыбом. Если хотя бы половина написанного - правда (а у меня есть основания полагать, что правда в отчете все, от первого до последнего слова), то там происходили чудовищные вещи, которые нельзя оставить безнаказанными. - Они просто выпили лишнего и немного разгулялись, - мягко возразил Месье. - Немного разгулялись, немного вызывали дьявола с помощью чернокнижника, которого герцог де Фуа приютил в своих владениях... - Сир! - рассмеялся Месье. - О чем вы говорите? Вы всерьез можете представить себе графа де Гиша или герцога де Фуа вызывающими дьявола? - Я никого не могу представить вызывающим дьявола. Это преступление во всех смыслах странное и безумное, зачастую бессмысленное, а наказание за него ужасно. И всё же люди время от времени дерзают на это. Месье умоляюще посмотрел на матушку, и она, конечно же, не могла не могла не откликнуться на безмолвный призыв своего дорогого Пило, своего душечки, своего ненаглядного маленького извращенца: - Но, сир, граф де Гиш - исключительно достойный юноша, образец благородства и благовоспитанности! Не могу поверить, что он способен сделать что-то дурное. - Матушка, я бы дал вам отчеты для ознакомления, если бы только было допустимо предложить женщине такое чтение, - ответил король холодно. - Но, поскольку это невозможно, просто поверьте: ваш драгоценный благовоспитанный Гиш превзошел по части бесчинств всю остальную компанию. Если он повинен только в безобидных юношеских шалостях, почему же он сбежал и скрывается неведомо где?.. - и тут короля осенило, и он испытующе уставился на брата: - Кстати, не вы ли его прячете? - Я?! - переспросил Месье с непередаваемым удивлением, прижав к жабо трепещущую руку. - Да или нет? Отвечайте! - Конечно, нет! - Вы лжете, Филипп! - закричал король, потеряв терпение. - Лжете, как всегда! Откуда вы успели узнать об этой истории, если не от самого Гиша? Только не надо мне рассказывать, что о ней болтают в Париже. Я сам получил отчеты нынче утром. Имейте в виду, я пришлю в Пале-Рояль солдат, и они обыщут ваш бордель сверху донизу! - Сир!.. - возмутилась королева, пока Месье только удивленно и обиженно моргал, ошеломленный обрушившимися на него ни с того ни с сего криками и угрозами. - Что с вами случилось? Вы набрасываетесь с оскорблениями на родного брата! Вы готовы преследовать юношей из лучших семей только за то, что они напились и наделали глупостей! Опомнитесь, сын мой! - Начнем с того, что они напились не когда-нибудь, а в Великую Пятницу, - откашлявшись, вмешался Мазарини. - Блудили с целой толпой девиц легкого поведения, которых герцог де Фуа собрал у себя со всей округи специально для этого случая. Далее, они грубо выставили из замка моего посланца, духовное лицо, причем герцог де Фуа нанес ему оскорблением действием. Затем свидетели описывают богохульное представление - крещение в купели живого поросенка, сопровождавшееся грубым шутовством и циничным искажением обрядов Святой Церкви. После вызывали дьявола. Вы все еще находите, мадам, что это просто глупости? - А если ваш посланец, движимый личной обидой, несколько сгустил краски? - каверзно поинтересовался Месье, разозлившись от предательства кардинала. Вот так, обхаживай его, обхаживай... - Или у него слишком богатое воображение? - Скажите на милость, Филипп, почему, едва где-то происходит нечто возмутительное и непристойное, так вы тут как тут и защищаете виновную сторону? - спросил король. - Может быть, потому, что у меня есть сердце? Вспомните, сир, что граф де Гиш - ваш друг детства. - Мои друзья детства несут ответственность за свои проступки наравне со всеми, - отрезал король. - А эта славная компания должна получить урок. Запомните, я не стану вмешиваться в это дело, пусть его рассудят по закону. Что до графа де Гиша, то ему бы лучше объявиться поскорее. Сегодня праздник, но завтра я начну его искать. Между тем Эсташ и граф де Гиш пробудились в Пале-Рояле. Они спали в одной постели, но это произошло просто от недостатка места и ничего не значило, поскольку они давно договорились, что не станут портить чистые братские отношения всяким вздором, а кроме того, они так устали после своих многодневных похождений, что уснули мертвым сном сразу, как только упали на подушки. Они бы проспали целый день, но на Пасху в Париже колокола звонили неумолчно, и особенно неистовый благовест, раздававшийся как будто прямо над головой, в конце концов разбудил юношей. Эсташ как уснул с мыслью о герцоге Анжуйском, так и проснулся с воспоминаниями столь отчетливыми, что когда он сонно провел рукой по лицу, то почувствовал, что ладонь до сих пор пахнет духами Месье. Это, скорее всего, было просто фантазией, но она сама по себе являлась показателем умопомрачения, до которого дошел Эсташ. Ему хотелось снова увидеть Месье, и он с надеждой спросил Гиша, не следует ли им сейчас пойти к своему гостеприимному хозяину и коленопреклоненно благодарить за приют. Но Гиш, бросив взгляд на напольные часы, заметил, что Месье уже, вероятно, укатил в Сен-Жермен. - Удивительный ты все же человек, – заметил Эсташ с тайной завистью. – Подумать только, брат короля встает с утра пораньше и куда-то мчится, и все ради тебя. - Я думаю, ему это вовсе не трудно и даже в радость, – беспечно ответил Гиш. – Он обожает это все – улаживать, устраивать, интриговать. Только представь, ему ведь совсем нечем заняться. Его отодвигают ото всех мало-мальски серьезных дел. Едва ли такая праздная жизнь его удовлетворяет, у него ведь характерец весьма боевой. В детстве они с братцем дрались так, что пух и перья летели. Поэтому-то Мазарини и решил воспитывать его как девочку. Эсташ выслушал его объяснение завороженно. За неимением возможности увидеть Месье, он хотел, по крайней мере, поговорить о нем и засыпал друга сотнями вопросов, пока они вместе совершали туалет и ели белый хлеб с горячим шоколадом. Разговор продолжался и после завтрака, когда они вышли в сад и прогуливались в тени померанцевых деревьев. Гиш понимал, что Месье способен поразить воображение неподготовленного человека, и терпеливо отвечал на самые наивные вопросы, даже когда Эсташ набрался наглости и спросил: - А ты с ним...? - Нет, - честно ответил Гиш, - по-настоящему - нет. У нас было когда-то давно что-то вроде ухаживания, но исключительно платонического, потому что я думал, что он еще маленький. Потом я, конечно, узнал, сколько мерзавцев успело вперед меня благодаря моей щепетильности, но было уже поздно. Теперь я никак не могу влезть между двумя его увлечениями. Когда я уезжал во Фландрию, он сходил с ума по Эффиа. Возвращаюсь - а тут уже шевалье. Как можно было понять из дальнейших объяснений Гиша, герцог Анжуйский, при всём своем легкомыслии, в любви отличался поистине лебединым постоянством и, пока длилось увлечение, хранил объекту безупречную верность. Он может, сказал Гиш, любить тебя только полчаса, но ты можешь быть уверен, что в эти полчаса он будет любить одного тебя, самозабвенно и всей душой, а это такая редкость в наше время. Разговор был прерван появлением других кавалеров. Они вышли в сад, горделиво ступая на высоких красных каблуках, опираясь на драгоценные трости, украшенные атласными бантами, играя всякими прелестными мелочами вроде табакерок и лорнетов, благоухая духами, щеголяя самыми шикарными и изысканными манерами. Если бы не Месье, Эсташ неминуемо влюбился бы в одного из них, в первого же, кто попался ему на глаза. Начались шумные приветствия, Гиш представил всем Эсташа, а потом ему пришлось на бис повторить свою повесть о развлечениях в Руасси-ан-Бри. Пока он рассказывал, кавалеры играли в шары под померанцами. Маркиз д'Эффиа, даже играя, ухитрялся не выпускать из рук своего спаниеля. Эсташ про себя задавался вопросом, приходилось ли песику хоть раз за всю жизнь передвигаться на своих ногах, да и вообще, умеет ли он ходить. Тут появился шевалье де Лоррен, с головы до ног осыпанный бриллиантами. Он был один (он вообще держался несколько обособленно, то ли по причине своего исключительного положения при Месье и разыгравшейся гордыни, то ли некоторая нелюдимость и замкнутость была изначально присуща его характеру) и казался не в духе. - Как, шевалье, - удивились все, - неужто Монсеньор не взял в Сен-Жермен даже вас? - Сегодня он хочет казаться паинькой, - шевалье хмуро глядел на солнце из-под оперенной шляпы. Его пригласили играть в шары. Он был не в настроении, и его стали уговаривать, точно малое дитя. Эсташ никак не мог ни побороть в себе острой неприязни к шевалье, ни даже скрыть ее, и тот в конце концов почувствовал его злобный взгляд и, в свою очередь, оглядел Эсташа с удивлением и насмешкой. Даже от внимания Гиша это не укрылось. - Дружище, - тихо сказал он Эсташу, - если ты рассчитываешь на помощь и поддержку Монсеньора, ссора с шевалье де Лорреном - не то, с чего следует начинать. Если ты не можешь смотреть на него немного приветливее, лучше скройся. И Эсташ в самом деле покинул общество, тем более, что у него имелись свои заботы. Их с Гишем слуги остались в Руасси-ан-Бри, и Эсташ успел сполна вкусить трудности существования без лакея. К счастью, в Пале-Рояле было полно челяди, слоняющейся без дела, и Гиш уже успел временно нанять какого-то малого. Эсташ собирался сделать то же самое, благо, деньги у него в кои-то веки были. Он бродил по дворцу, выискивая кого-нибудь подходящего, и сам не заметил, как забрел на кухню. Тамошняя обстановка нимало не напоминала праздную, блестящую и беспечную атмосферу остального Пале-Рояля: не менее сотни человек одновременно резали, рубили, шинковали, мешали, месили, взбивали, жарили, варили, снимали пенки, ошпаривали кипятком, чистили, ощипывали, драили посуду, раздували огонь с помощью мехов. В воздухе висели клубы дыма. Запах жареного лука смешивался с тонкими кондитерскими ароматами. На полу рыбья чешуя и птичий пух намокали в лужах крови, натекшей из разрезанных шей молочных поросят. С потолка свисали связки колбас и огромные окорока. На столах громоздились груды овощей, от вульгарных лука и репы до связок ранней оранжерейной спаржи и изумрудных артишоков. И вот среди этого хаоса Эсташ заметил человека, который энергично растирал в ступке ароматные травы. Сперва он решил, что это обман зрения. Потом подумал: случайное сходство. Но человек поднял голову, и на Эсташа уставились разноцветные глаза, один светлый, другой - темный. - Что ты тут делаешь? - выдохнул Эсташ. - То же, что и вы, - улыбнулся Лазар. - Прячусь. Я тоже подумал, что лучше двора монсеньора Анжуйского места не найти. - Однако, неплохо ты устроился. И как скоро! - О, меня просто взяли на кухню помочь. И не сказал бы, что эта работа по мне. - И Лазар вдруг вкрадчиво попросил: - Вот если бы вы, сударь, приняли меня к себе на службу... - Но зачем ты мне нужен? - рассмеялся Эсташ. - И ты сам понимаешь, что мое положение сейчас несколько... э-э-э... неопределенно. Таскать за собой личного чародея мне совершенно не с руки. - Я могу быть просто вашим слугой. Уверяю вас, сударь, я умею все необходимое. И я обойдусь вам недорого. Мне будет достаточно, если вы станете кормить меня, дадите новую одежду, когда эта износится, и позволите называться слугой господина Доже де Кавуа. Хочу начать новую жизнь. Впрочем, если вам понадобятся особые услуги... Если Эсташ и согласился на это странное предложение, то главным образом из-за них - из-за особых услуг. Коль скоро Лазар смог устроить ему карточный выигрыш, то, наверное, сможет и привлечь к нему благосклонный взор Месье. При мысли об этом Эсташа бросило в жар и холод, колени обмякли, во рту пересохла слюна. Если раньше он вожделел принца как недоступное божество, то теперь ему открылось, что в этом божестве нет ничего недоступного, и все может случиться. Господи боже. Господи боже. - Я сразу понял, что вы человек без предрассудков, сударь, - сказал Лазар, следя за тем, как его новый хозяин меняется в лице. - Еще при первой нашей встрече, когда вы были так добры, что спрятали мои книги, хотя тогда вы еще меня не знали и не могли предвидеть, что я вам пригожусь. Тогда я и подумал: вот бы мне такого господина. С улицы через открытые настежь двери кухни донесся конский храп, цокот копыт и шум экипажа. - Вот и Монсеньор вернулся, - прокомментировал Лазар. - Боюсь, сударь, что он сообщит вам не самые лучшие новости. Эсташу было плевать на новости. Гораздо больше, чем собственная судьба, его занимала возможность снова увидеть герцога Анжуйского, и он бросился навстречу, молясь и надеясь, что не успел пропитаться гадкими кухонными запахами. Скромно (по своим меркам) одетый, Месье выглядел ужасно юным, а темный кафтан почти без украшений делал его силуэт еще более тонким и хрупким. - Увы, господа, мне нечем вас обрадовать, - сообщил он Гишу и его другу. - Король намерен раздуть ваше дело в назидание всему свету. Не могу представить, почему он настроен столь сурово. Мне казалось, что после окончания поста он станет несколько человечнее, но он, видно, еще не успел. Герцог де Фуа и другие ваши друзья уже в Бастилии, кроме брата герцога, которого, ввиду его юных лет, передали под надзор родни. Мне очень жаль, милый Гиш. - Умоляю, монсеньор, не говорите так. Я всей душой признателен вам за хлопоты, - Гиш поцеловал затянутую в перчатку руку Месье. Он выглядел совершенно спокойным, разве что самую малость расстроенным, будто новость ему сообщили хоть и огорчительную, но не касающуюся его напрямую. - Вы сделали все, что могли. - Пока еще нет, - скорбно покачал головой Месье. - Но непременно сделаю все. Клянусь вам, я этого так не оставлю. Вы меня знаете, мой дорогой: меня гонят в дверь - я лезу в окно. Я бы и не уехал из Сен-Жермена без положительного решения, но мой брат и Мазарини навалились на меня вдвоем, представляете? - Жуткое, должно быть, было зрелище. - Ах, что и говорить. Как несчастны мы оба! Что же делать теперь, ума не приложу. - Сдаваться, разумеется, - бесшабашно откликнулся Гиш. - Ты как, Доже? Придем в Бастилию сами и постучимся в ворота или дождемся, когда нас арестуют? Я лично за первое: терпеть не могу, когда арестовывают. Почему-то именно после этих слов друга на Эсташа навалилось ощущение кромешной безысходности. Встреча с Лазаром наполнила его сладостными предчувствиями, в мечтах он уже видел исполнение всех своих желаний и запускал пальцы в смоляные кудри герцога Анжуйского (а что еще и куда он запускал, о том умолчим)… И вдруг оказалось, что вместо этого счастья его ждет Бастилия. Эсташ не мог смотреть на такую перспективу так же спокойно, как Гиш. Он еще ни разу не попадал в Бастилию и сразу вообразил себе множество всяких ужасов. Гиша, может, и выпустят, а он уж точно останется там на годы, если не навсегда. Родители не станут хлопотать за него, скорее, отрекутся, узнав, где он оказался и по какому обвинению. Герцог Анжуйский еще не отведал приворотного зелья и завтра же о нем забудет… Словом, так ужасно было это падение с небес на землю, что у Эсташа даже впервые в жизни кольнуло сердце. Он побледнел и схватился за грудь, и это не укрылось от внимания Месье. - Боже мой! – воскликнул тот. – Держите господина Доже, он же сейчас лишится чувств! – и сам, первый протянул к нему руки, готовясь подхватить, хотя едва ли Месье, такой маленький и тоненький, смог бы удержать Эсташа. Принц простер участие до того, что даже собственноручно промокнул своим благоуханным платочком испарину со лба бедной жертвы, приговаривая: - Бедный юноша!.. Хорошо моему брату творить зло, заперевшись с Мазарини в тихом кабинете. Если бы он хоть столкнулся с последствиями своих жестоких решений, интересно, смог бы он так легко обрекать на муки заточения живых людей? - Да наш друг просто растерялся от неожиданности и сейчас придет в себя, – со смехом заявил Гиш. – В самом деле, Доже, неужели ты рассчитывал прожить жизнь в свое удовольствие и ни разу не увидеть, как Бастилия выглядит изнутри? Раньше или позже, а тебе этого не избежать, старина. - Не говорите так, Гиш, – вскинулся Месье. – Не все такие толстокожие, как вы, и не всем, представьте себе, нравится сидеть за решеткой. Не волнуйтесь, сударь, – это было уже сказано Эсташу, – я не отдам вас. Знаете, что? Оставайтесь у нас, а мы будем вас прятать. И начался один из знаменитых монологов Месье, который нельзя ни сократить, ни пересказать своими словами, а можно только привести целиком, не меняя ни слова: - Однажды у нас уже вышел такой номер. Шевалье прикончил на дуэли… кого же? Ох, не помню. Шевалье! Где вы, мой ангел?.. Так что же вы думаете, сударь? Мы укрывали шевалье почти месяц, до тех пор, пока не подоспело прощение. Когда за ним приходили, он прятался, случалось даже, у меня под кроватью. Но, конечно, шевалье не был бы шевалье, если бы смог усидеть в четырех стенах и не дерзнул однажды осчастливить Париж своим преждевременным появлением за стенами дворца. После этого мы все стали свидетелями поразительного зрелища: наш дорогой друг со всех ног несется по улице Сент-Оноре, а за ним по пятам гонится отряд гвардейцев. Шевалье успел добежать до цели и ворвался в ворота, точно дева из баллады, преследуемая злым волком, которая ищет спасения в церкви. Гвардейцы, в отличие от волка, унялись не сразу. Они имели наглость войти сюда, хотя им объясняли, что никакого шевалье тут никогда не было, нет и быть не может. Дошло до того, что я сам был вынужден выйти и велеть им убираться. Кстати, каково было мое удивление, когда я увидел, что отрядом командовал виконт де Марсан. Ну, как вам это понравится? Гонять свою родную кровь по улице Сент-Оноре! Ох уж эти старшие братья, которые во что бы то ни стало хотят наставить младших на путь истинный! Я знаю, о чем говорю, я сегодня сполна омыл душу в сладостных водах братской любви. Незабываемое удовольствие. Если бы вы только знали, Гиш, что мне пришлось выслушать по вашей милости! Я его позорю. И себя позорю. Мой двор погряз. Доколе? Он не потерпит. Кстати, господа! – это было уже адресовано свите. – Король столько мне о вас рассказал! Не знаю, как так получилось, но он знает каждого из вас лучше, чем я. Многое стало для меня откровением. Вард, это правда, что второй сын мадам де Шамон родился от вас? - Монсеньор, с таким же успехом он мог родиться и от… - Все так говорят, милейший, абсолютно все. Беврон, ваша дуэль с герцогом де Лозеном, говорят, произошла вовсе не из-за любви, как вы мне рассказывали, а из-за карточного проигрыша. - Монсеньор, это… - Ох, молчите лучше. Марсийяк! Идите ко мне и расскажите, как вас угораздило пьяным в присутствии короля похваляться, что вы однажды залезли под кровать герцога де Невера и слушали, как он проводил время. Почему вы мне никогда об этом не рассказывали? - Но, монсеньор… - Все. Все, хватит! Кто-то мог подумать, что Месье, уйдя в такие дебри, уже никогда не сможет вернуться к своей первоначальной мысли. Но нет, он сумел блестяще выпутаться из этого клубка: - В общем, господа, король вами недоволен. Это недопустимо. Я требую, чтобы вы исправились. Но ведь вы неисправимы, знаю я вас! Что же делать? Не можем же мы и дальше гневить короля! К счастью, философы утверждают, что и для таких, как вы, есть путь к спасению: нравственное возрождение начинается после того, как погибшая личность достигает дна. Поэтому, господа, я считаю, что нашему кругу крайне необходим человек, который вызывал дьявола. Только его нам не хватало, правда? Ответом на это неожиданное заключение стали бурные аплодисменты и возгласы восторга. Эсташ потерянно озирался, не веря своим ушам. Месье воздел руку в царственном жесте, призывая к тишине: он еще не закончил. - А если, господа, вам вдруг мало дьявола, то узнайте, что господин Доже де Кавуа переспал с герцогом де Фуа. Аплодисменты стали еще громче. Маркиз д’Эффиа аплодировал передними лапками своего спаниеля. - Между прочим, сударь, – обратился Месье персонально к Эсташу, – я не хотел говорить вам об этом вчера, но раз уж нам суждено жить под одной крышей, то выхода нет. Вы должны узнать, что года два тому назад я ужасно сох по герцогу де Фуа. А он смотрел на меня, как баран, и не знал, что надо делать. - Ну, теперь-то он знает, – заметил Гиш. - Зато я больше не знаю, – отрезал Месье. – Я не шучу. Погасил свой светильник. Ума не приложу, что надо делать с мужчинами, за исключением одного-единственного. Кстати, где он, наконец? Позовите его, кто-нибудь! Он выдохнул после монолога, повертелся перед зеркалом и спросил как ни в чем не бывало: - Ну так что же, Гиш, вы все еще намерены добровольно сдаться в Бастилию? - С вашего позволения, монсеньор. Доже, конечно, пусть остается, если хочет, но мне кажется, что чем скорее его величество получит меня, тем скорее успокоится. Его, полагаю, так рассердило главным образом то, что я сбежал от его правосудия и лишил его возможности явить великодушие. Кроме того, меня слегка мучит совесть перед друзьями, которые уже сидят в Бастилии, ведь на добрую половину проделок подбил их я сам. Как же мне скрываться после такого? Ну а главное, боюсь, что безвылазно сидеть в Пале-Рояле – не по мне, я слишком нуждаюсь в частых переменах обстановки. - Можно подумать, безвылазное сидение в Бастилии для вас приятнее. - Оно будет короче, монсеньор. А если я спрячусь у вас, то, боюсь, буду сидеть всю жизнь. - Ладно, мой друг. Мне не по душе ваше решение, но знаю, что у вас свои представления. Вы совсем как… Кстати, я, кажется, приказывал привести шевалье де Лоррена! В чем дело? Неужели это так трудно? Шевалье наконец-то соизволил явиться. - Милый! – Месье кинулся к нему на шею и пылко поцеловал. – У меня есть новость, которая вас обрадует. На Пасху к нам прибыл Антуан де Реден, великий магистр ордена, к которому вы скоро будете иметь честь принадлежать. Я его встретил в Сен-Жермене, и мы побеседовали о вас. Он так мил и на все, на все согласен! Я пожалел, что не взял вас с собой. Вы могли бы прямо сегодня принести обеты. - Нет, не мог бы, – отозвался шевалье. – Ни сегодня. Ни завтра. Ни когда-либо. Ни за что. - Могли бы, – с нажимом повторил Месье. – Я все устроил для вас. Мазарини пригласил магистра в Париж по моей просьбе. Короля сегодня едва не хватил удар, когда он узнал, для чего. Я рискнул ради вас здоровьем своего брата, а вы допустите, чтобы это было напрасно? Чего вы молчите, шевалье? - На такие темы уместнее говорить наедине, монсеньор, – шевалье покосился на придворных, притихших в ожидании драмы. - Так давайте уединимся скорее! – обрадовался Месье. – Я целый день мечтаю только об этом… Хотя нет, не сейчас, я ведь должен еще проводить графа де Гиша в Бастилию. Гиш скромно заметил, что не хочет мешать разговору наедине, несомненно, очень важному, и готов отправиться в свой скорбный путь без всяких онеров. Но Месье запротестовал: нет, нет, это исключено, раз уж он не смог отстоять друга перед королем, то надо хоть проводить его достойно. И проводы состоялись. Несомненно, отца Лактанса это импровизированное празднество возмутило бы не меньше, чем разгул в замке Руасси-ан-Бри, хотя общество в Пале-Рояле было гораздо более изысканным. Эти люди не стали бы затевать свальный грех, о нет, они с достоинством разошлись бы по своим комнатам. Они присылали друг другу за пиршественным столом маленькие букетики, в которых каждый цветок что-то значил, корзиночки со сластями и сушеными фруктами и сочиняли мадригалы. Каждый в этом обществе играл на лютне или верджинеле и мог исполнить свое произведение самым прелестным образом. Было тут и несколько дам, и эти последние были всего загадочнее. Эсташ знал их, кого лично, кого просто по именам: все они были красавицы, веселые, бойкие, избалованные, все имели любовников и поклонников без счета, и было совершенно непонятно, что вынуждает их проводить время в кругу мужчин, не обращающих на них ни малейшего внимания? Видимо, этих многоопытных красавиц возбуждала сама мысль о существовании недоступного для них вида разврата. Когда им удавалось подсмотреть какую-нибудь пикантную сценку (например, как герцог де Креки привлек к себе на колени пажа, разливавшего в бокалы золотистый мускат), в их глазах вспыхивал сладострастный блеск. Эсташ совсем потерял голову от этой утонченной и порочной обстановки и от фантастических перемен в своей судьбе. Он не сводил глаз с герцога Анжуйского, который был так юн, непосредствен, человечен и доступен, что трудно было помнить о его высочайшем положении. Шевалье де Лоррена на празднике не было. Вообще между ним и Монсеньором чувствовался разлад, в природе которого Эсташ не мог разобраться, но который дарил ему надежду. Когда празднество перевалило на вторую половину, и все начали свободно перемещаться вокруг стола, меняясь местами, Эсташ решился. Намеренно не давая себе времени подумать и испугаться, он дерзко сел рядом с принцем и приблизил губы к его ушку: - Монсеньор, вы имеете все основания прогневаться, но я не могу удержаться. Я люблю вас безумно. Месье звонко расхохотался. - А вы не теряете времени зря. - Как волшебно вы смеетесь, – прошептал Эсташ с мукой, пожирая его глазами. – Как волшебно все, что вы делаете. - Вот что, сударь, если вы решили, что это – необходимая расплата за мое покровительство, то оставьте. Это лишнее. - Я вовсе не думал об этом! Право, я так люблю вас, что забываю о том, кто вы. Я любил бы вас, даже будь вы просто парнем, убирающим хмель в деревне. Нет, я хотел бы, чтобы вы были им. Тогда я мог бы обладать вами, – Эсташ сам не понимал, что несет. Месье посмотрел на него с настоящим любопытством. - Однако! Но ведь вы видите меня впервые в жизни. - Второй раз, монсеньор. Первый был вчера, и именно тогда я был сражен любовью. Это произошло с первого взгляда. – Эсташ нашел под столом его руку и крепко стиснул лихорадочно горячие пальцы, чему Месье не противился, только сказал, смеясь и сверкая глазами: - Так значит, в то время, как герцог де Фуа сидит в Бастилии, вы преспокойно жмете другому ручки под столом? Фи, сударь! Это характеризует вас не лучшим образом. Он смеялся и кокетничал! Он не сказал: «Убирайтесь немедленно, наглец»! Эсташ, тоже смеясь и подхватывая галантную игру, принялся уверять, что герцог достался ему по жребию, и даже если бы их не прервали, едва ли они повторили бы свой опыт когда-нибудь и уж тем более не вступили бы в продолжительные отношения со взаимными обязательствами. Но Месье сделал вид, будто не верит ни единому слову: - Ах, нет. Сначала извольте дождаться герцога и объясниться с ним, потом уж приходите ко мне, и я подумаю. Рассудите сами, милый мой, как я могу увести возлюбленного у несчастного узника? Что обо мне люди скажут? И он отобрал у Эсташа свою руку и ускользнул из-за стола. В тот же вечер граф де Гиш с большой помпой отправился в Бастилию в карете герцога Анжуйского. Эсташ остался в Пале-Рояле. Было очень весело.