Эсташ Доже и его дьявол

Отец Лактанс терпеливо ожидал в саду, окружавшем охотничий домик в Севре. Он довольно коротко общался с кардиналом Мазарини и привык видеть сильных мира сего на самом близком расстоянии, поэтому не слишком волновался перед предстоящим свиданием. К тому же, он не исключал, что просто-напросто стал жертвой розыгрыша, ибо не мог представить, зачем герцогу Анжуйскому понадобилось иметь с ним беседу, да еще в обстановке такой секретности. Но отец Лактанс был не тщеславен и не самолюбив. Даже если над ним посмеются, ничего страшного. Наконец он увидел приближающуюся карету. Она была довольно скромной и неприметной, но отца Лактанса предупредили, что принц прибудет инкогнито. Лакей без ливреи спрыгнул с запяток и открыл дверцу, выпустив на волю одну маленькую собачку и двух юношей, которые тоже старались выглядеть настолько неприметно, насколько может быть неприметным человек, разряженный по придворной моде – в сложные, живописно бесформенные кафтаны и весты, длинные многослойные ренгравы и штаны с несколькими рядами кружева у колен. Отец Лактанс хотел поклониться принцу, но тот жестом удержал его и сам согнул колено, подставив склоненную голову под пастырское благословение. Его спутник проделал то же самое. - Я должен, прежде всего, попросить у вас прощения, отец мой, – с мягким вздохом признался герцог Анжуйский. – Не знаю, известно вам или нет, но это я встал на пути вашего расследования в Руасси-ан-Бри и добился освобождения лиц, которых вы упекли в Бастилию. В свое оправдание могу сказать, что я не верил в вину ни одного из них, иначе никогда бы не стал вам препятствовать. - Умоляю ваше высочество не говорить так, – любезно ответил священник. – Это я должен просить прощения за доставленное вам огорчение. К тому же, вашему высочеству не в чем винить себя: история в Руасси-ан-Бри закончилась благополучно. Этот край избавлен от зла. Вот уже несколько месяцев там все спокойно, ни одного убийства или исчезновения человека. Правда, меня не оставляет опасение, что в это самое время они происходят где-то еще. - И я даже скажу вам, где, – подтвердил Месье. – У меня в Сен-Клу. Началось следствие, но оно сразу пошло по неверному пути. Я подозреваю, что почтенные магистраты заинтересованы не в том, чтобы открыть истину, а в том, чтобы угодить его величеству. Поэтому, отец мой, я хотел бы выслушать от вас правдивую историю о том, что произошло в Руасси-ан-Бри, и на этот раз можете быть уверены, что я полностью на вашей стороне и готов выслушать любую правду, какой бы тягостной для меня она ни была. Вдруг вам удастся навести нас на след? Вы не откажетесь прогуляться по этому очаровательному саду, пока мы будем беседовать? Отцу Лактансу было бы крайне трудно отказать герцогу Анжуйскому не только в прогулке, но и вообще в чем-либо, не будь он даже принцем крови, стоящим в одном шаге от трона, – таково было очарование этого юноши, красивого, непосредственного и в то же время изысканно любезного и такого живого, без следа ледяной напыщенности, свойственной, к сожалению, его царственному брату. Они беседовали почти два часа кряду, прогуливаясь вокруг обширных квадратных клумб. Слуга нес над ними зонтик. Сзади брел Эффиа и думал: как все-таки хорошо, что у этой сцены нет свидетелей, потому что Месье и священник образовывали весьма странную пару. Отец Лактанс не походил на тех симпатичных, любезных аббатов, которые приняты при дворе. Его ноги были обуты в грубые сандалии на деревянной подошве, а когда он наклонял голову, из-за воротника сутаны выглядывал край власяницы. Отец Лактанс рассказывал и рассказывал, но не давал никаких объяснений. Это было просто бесконечное перечисление ужасов, происходивших в Руасси-ан-Бри, найденных в лесу трупов и загадочных исчезновений. Потом Месье рассказал о нападении на шевалье. Отец Лактанс заинтересовался описанием волка и особенно настойчиво выспрашивал, какой была луна, но Месье не смог вспомнить и не понимал, для чего это нужно. - Полнолуние, конечно же, – пробормотал отец Лактанс. – Ручаюсь, что было полнолуние. - Отец мой, – не выдержал Месье, – я вижу, что вы намекаете на что-то, но не могу разгадать ваших намеков. Скажите же прямо, как объясняются эти зловещие события. Что это за волк, по-вашему? - Ответить мне нетрудно, – протяжно вздохнул священник, – гораздо труднее будет вашему высочеству принять мой ответ. Но если вы приказываете, я должен говорить. Это не волк, ваше высочество. Это оборотень. Эффиа за спиной принца трескуче закашлялся. Это был тот самый кашель, которым принято маскировать неуместный смех. Месье и сам не смог скрыть досады. Он обратился к отцу Лактансу, надеясь услышать какие-нибудь здравые соображения, а не бабьи сказки. - Позволю себе угадать, о чем думает ваше высочество: старый поп сошел с ума, – отец Лактанс нисколько не обиделся. – Но подумайте о том, что, каким бы невероятным это ни казалось, подобные случаи происходят время от времени, и многие из них вполне официально задокументированы. Например, во время гугенотских войн в Доле был осужден некий Жиль Гарнье. Он сам признался в том, что является оборотнем и по ночам в полнолуние убил и сожрал множество жертв, в основном детей. Его признания записаны и до сих пор хранятся в судебных архивах. - Будет вам, все мы знаем, как добываются признания в делах такого рода, – Месье пренебрежительно отмахнулся перчаткой. – Если нас с вами подвергнуть такому же допросу, то и мы в два счета признаемся, что мы оборотни. Рекомендую вам, кстати, книгу немецкого иезуита Фридриха фон Шпее. В ней убедительно доказывается, какую пагубную роль сыграли пытки в делах о колдовстве, и сколь мало веры заслуживают признания, добытые таким путем. - Я знаю эту книгу, – подтвердил отец Лактанс. – Я сам рекомендовал ее господину кардиналу, а он, полагаю, в свою очередь, предложил ее вашему вниманию. - Господин кардинал предпочел бы, чтобы я вовсе не умел читать, – огрызнулся Месье, явно уязвленный. – А с сочинением фон Шпее я ознакомился по собственному желанию. Отец Лактанс склонил голову. - Любознательность и гуманные устремления делают честь вашему высочеству. Однако, возвращаясь к делу Жиля Гарнье из Доля, обращаю ваше внимание на то, что к нему не применялись пытки. Против него возникли сильные подозрения, и он, видя это, сначала сбежал, но через некоторое время вернулся в Доль по собственной воле, как он объяснил, для того, чтобы обратиться к Богу и быть сожженным. - И это желание, конечно же, было безотлагательно исполнено, – не сдержал иронии Месье. – По крайней мере, вторая его часть. - Вижу, что не победил скептицизма вашего высочества. Но как вы объясните это добровольное возвращение и признание? - А как объясните его вы? Откуда вдруг раскаяние в закоренелом служителе зла? - Мне нет нужды придумывать объяснения, потому что Жиль Гарнье объяснил все сам. По его словам, дьявол вовсе не заботится о своих приспешниках и не стремится облегчить их существование. Гарнье не получил ни богатства, ни магических способностей, ни здоровья и долголетия, ни тайных знаний – ничего из того, на что рассчитывают смертные, заключая договор с нечистым. Страшный дар превратил его жизнь в ад на земле. Представьте только себе, каково это – три ночи каждый месяц человек не властен над собой, теряет облик, дарованный ему Господом, и совершает кровавые убийства, которым сам же ужасается при свете дня, но от которых не может удержаться. Постоянный страх разоблачения, висящий над ним дамокловым мечом, и отвращение к самому себе, нет, ужас перед самим собой – вот из чего состояло существование Гарнье, и диво ли, что несчастный не выдержал и решил положить ему конец? Он пытался наложить на себя руки, рассудив, что и так уже достаточно прогневил Всевышнего и обречен на вечное проклятие, но даже в этом избавлении ему было отказано: он всегда оживал, ибо, видите ли, ваше высочество, оборотня нельзя убить обычным способом. Его тело непременно нужно сжечь, иначе он воскреснет и в ближайшее полнолуние примется за старое. Впрочем, некоторые демонологи также утверждают, что оборотня может убить серебряная стрела, пуля, наконечник копья или лезвие – словом, что-то, что может проникнуть в его тело, – но за это уже не поручусь. - Но прежде чем убить, его надо найти, – заметил Месье. – Мне кажется, что наш экземпляр не так совестлив и по своей воле не сдастся, поэтому мы должны его вычислить его сами. Я помню, отец мой, что вы не довели дело в Руасси-ан-Бри до разоблачения злодея, но были же у вас подозреваемые? - Их великое множество, ваше высочество. В Руасси-ан-Бри можно подозревать каждого второго. Герцог де Фуа молод и беспутен, его трудно назвать хорошим христианином. Он развлекался недозволенными практиками и для этого держал в своем доме настоящего колдуна. Остальные домочадцы и челядь ему под стать. - А если герцог де Фуа и есть оборотень? – Месье обрадовался, решив, что нашел удачное объяснение: не случайно зловещие события в Сен-Клу начались с появлением герцога. Но отец Лактанс спустил его с небес на землю: - Я сам думал на него, ваше высочество, или на его брата. Но герцог де Фуа некоторое время сидел в Бастилии. Мне точно известно, что одно из полнолуний он провел как раз там и не проявил никаких странностей, иначе это не прошло бы незамеченным. - Ну а его брат? – спросил Месье, поскучнев. - Он после скандала по настоянию семьи отправился в большое заграничное путешествие и сейчас находится, если я не ошибаюсь, в Италии. Едва ли недавние преступления – дело его рук. Месье был так разочарован, что даже отвернулся от него, и бедному отцу Лактансу сразу показалось, что солнце зашло. Видит Бог, он подал бы принцу этого оборотня на блюде, если бы только знал, где его взять. После бесславного падения шевалье де Лоррена многие сторонние наблюдатели пророчили возвращение высшей милости Монсеньора к маркизу д’Эффиа (в то время как другая часть наблюдателей предлагала пари, что Монсеньор обратится за утешением к новому лицу, а именно, к Доже де Кавуа). Сам же Эффиа не предпринял ничего, чтобы воспользоваться счастливым случаем. Он относился к тем философам, которые готовы к любому повороту в жизни, но отнюдь не торопят события. К тому же, хотя он понимал все выгоды, которые можно извлечь из статуса любимого супруга, признавал многочисленные достоинства Месье и вспоминал не без нежности о некоторых сценах, которые происходили между ними в прошлом, все же здравый смысл подсказывал ему, что лучше быть необходимым, нежели любимым. Уж как любили шевалье де Лоррена, а что хорошего он извлек из этой любви? Один год счастья – и камеру в Бастилии, из которой он вряд ли когда-нибудь выйдет. «Мы не хотим в Бастилию, правда, малыш? – сказал Эффиа своему спаниелю, единственному живому существу, перед которым обнажал душу (что заставило графа де Варда однажды воскликнуть: «Ах, если бы эта чертова блоховозка умела говорить!..»). – Мы, положительно, обойдемся без этого». Когда Месье под большим секретом зазвал Эффиа к себе для разговора наедине, могло показаться, что правы те, что предсказывал его возвращение в объятия Монсеньора. Но оказалось, что ему, в точности как он сам того хотел, предназначено быть не любимым, но нужным. Месье хотел найти злодея, чью вину взвалили на шевалье. Сделать это он намерен самостоятельно и под покровом глубокой тайны, ведь подлинным виновником может быть кто угодно, даже самый близкий к нему человек. Но, кто бы ни являлся преступником, он не должен догадаться, что его подозревают. Судя по тем кровавым делам, которые он уже успел натворить, он крайне опасен и, почувствовав себя под угрозой, не остановится ни перед чем, и даже брату короля следует опасаться его. Месье не сразу решился открыться даже Эффиа, но ему был необходим помощник, и он в конце концов рассудил, что если кому-то и можно поверить, то только маркизу. «Ваше доверие наполняет меня несказанным счастьем, монсеньор», – поклонился Эффиа. Он сомневался, что из затеи с поимкой преступника что-то выйдет. Если уж целый отряд судейских бился над этой загадкой и в конце концов принужден был схватить и объявить виновным первого попавшегося, то на что рассчитывать таким неопытным следователям, как они с Месье? Однако загадки и тайны обещали стать недурным развлечением на время и отвлечь принца от мрачных дум, поэтому Эффиа честно выполнил все задачи, которые поставил перед ним Месье. Он отправил курьера к бальи Амьена с приказанием прислать как можно более точный и подробный рассказ о том, что случилось с шевенкурским сеньором Франсуа Доже де Кавуа. Сначала Месье для сохранения пущей секретности хотел, чтобы Эффиа потащился в Амьен сам, лучше даже инкогнито, и все разузнал на месте, но потом смилостивился, потому что верный сподвижник был нужен ему в Сен-Клу. Пока ожидали курьера, Эффиа организовал для Месье описанное выше свидание со священником отцом Лактансом. - Удивительно, монсеньор, как у вас достало терпения довести до конца этот безумный разговор, не подавая даже виду, что вы считаете его безумным, – заметил Эффиа, когда они сели в карету и отправились в обратный путь. – Когда вы начали вполне серьезно обсуждать оборотней, я испугался, что вы сами в это верите. - Я не знаю, мой дорогой, – раздумчиво ответил Месье, глядя в окно. – Конечно, трудно поверить в такое, но скажите мне, что в этом разговоре было безумного, не считая его предмета? Святой отец выглядит вполне здравомыслящим и излагает свои идеи довольно связно и логично. Если бы он рассказал, что в Руасси происходило нечто привычное нам и обыденное, например, орудовала шайка разбойников, – разве вы не поверили бы ему? - В разбойников – куда ни шло. Но оборотень… - Я понимаю, как дико это звучит, но ведь другого возможного объяснения у нас нет. Вы же не допускаете, я надеюсь, что это шевалье совершал человеческие жертвоприношения дьяволу? Эффиа сосредоточенно вынимал приставшие к хвосту спаниеля иглы чертополоха. - Я бы сказал, монсеньор, что для меня нет разницы между этими двумя… ммм… гипотезами. Обе они в равной степени абсурдны. - Но все-таки гипотеза насчет шевалье несколько более абсурдна, – настаивал Месье, – хотя бы потому, что он никогда не был в Руасси-ан-Бри. Более того, первые убийства там случились, когда шевалье было примерно десять лет от роду. Он у нас, конечно, развит не по летам, но едва ли настолько, чтобы уже в том возрасте заделаться дьяволопоклонником. - Может быть, вам стоит поделиться этими соображениями с его величеством? - Бесполезно. Ему слишком сильно хочется верить в вину шевалье, а когда он хочет во что-то верить, то становится слеп и глух ко всему, что опровергает его любимую теорию. Он заявит, что в Руасси действовал какой-то другой дьяволопоклонник, или станет упирать на фантастический клад, который нашли в комнате шевалье… «И кто же виноват, что ваш родной брат настолько настроен против вас двоих, что не захочет вас слушать?» – подумал Эффиа, но благоразумно удержался от комментария вслух. - Мы найдем настоящего виновника, кто бы он ни был – человек, зверь или оборотень, – закончил Месье. – И тогда им придется отпустить шевалье. - Но как мы будем его искать? Я бы на вашем месте пригласил священника в Сен-Клу, и пусть он ищет. У него уже есть опыт в таких делах, и он, как я погляжу, все знает про оборотней. - Но и его тоже знают многие после скандала в Руасси. Если он появится в Сен-Клу, наш злодей может догадаться, что это неспроста, и в лучшем случае мы спугнем его, а в худшем – даже думать страшно. Нет, мой дорогой, нет, все должны сделать мы сами. - И с чего же мы начнем? – обреченно вздохнув, спросил Эффиа. Принц приуныл. - Это слабое место всего моего замысла,– признал он. – Я не знаю, с чего начать. У меня была надежда, что священник наведет нас на след, но, сами видите, пользы от него немного. Эффиа счел своим долгом утешить его. - Подождите, монсеньор, не отчаивайтесь. Вернется курьер из Шевенкура, и, может, нам откроется что-то новое. Месье, который все это время рассеянно смотрел на дорогу, при слове «Шевенкур» вдруг вскинул голову, отвернулся от окна и возбужденно уставился на собеседника. - Я знаю! Я знаю, кто оборотень! Доже. Эффиа прыснул. - Кто?! Нет, монсеньор, только не он. - Но почему? Все сходится. Он был в Руасси и близок с герцогом де Фуа. В Шевенкуре случилась какая темная история, как раз когда он был там. А главное, Эффиа, знаете, что я вспомнил? – Месье от волнения схватил спутника за руку. – Однажды он сам заявил мне: «Я пробудил к жизни слишком страшные силы, ради вас я продал душу»,– и дальше позволил себе некие странные угрозы. В тот момент я не придал этому значения. Мало ли чего наговорит человек от отчаяния? Но ведь в ту самую ночь волк напал на шевалье! - Но, монсеньор, в те часы, когда это случилось, Доже был в Сен-Клу. Я точно это помню. Он был в нашем обществе весь вечер, если, конечно, не считать это дьявольским наваждением и не допустить, что вместо него мы видели призрак. Было ли это чудесное озарение или простое упрямство, но Месье не отказался от своей догадки. - Даже если он сам не оборотень, то он что-то знает об оборотне. Надо понаблюдать за ним и выяснить, как он проводит время, где бывает, с кем общается, не исчезает ли куда по ночам… - Хотите, я расспрошу его слугу? – предложил Эффиа. – Он-то знает все, что нам надо. - Милый, я же вам все время твержу, что никто не должен знать о нашем предприятии! – с досадой вскричал Месье. – Любой, кого вы посвятите в него хотя бы частично, может оказаться злодеем или его сообщником. И слуг это тоже касается. - Но я ведь не стану выкладывать сразу карты на стол и объяснять ему, что мы считаем его хозяина оборотнем. Я могу притвориться, будто имею виды на Доже… О! Или, лучше, я намекну, что это вы подумываете предпринять с ним путешествие в страну нежности, – Эффиа игриво вскинул бровь, – но желаете сначала убедиться, что он достоин такой чести. Ради вас слуга расстарается, а из меня, возможно, будет просто тянуть гонорары, но ничего путного не скажет. - Замечательно, – протянул Месье, в задумчивости водя по губам гладко отшлифованным гелиодором[1], оправленным в перстень. – А мысль насчет путешествия в страну нежности хороша… Будет куда удобнее наблюдать за Доже, если держать его при себе. Эсташ ночью накануне увидел кошмар, который оказал на него тягостное воздействие - то ли потому, что он отвык от кошмаров (в последнее время он от усталости и излишеств засыпал вообще без сновидений), то ли оттого, что в нем действовал не покойный отец, не мамаша Като и не Пьеретта и даже не Лазар, а неожиданное лицо. В этом сне Эсташ вошел в свою комнату и увидел на кровати Месье. Тот лежал именно в такой позе, в которой Эсташ любил представлять его, когда предавался сладострастным мечтам, - на боку, спиной к зрителю, - и был накрыт тонким шелковым покрывалом, обрисовывающим линии его тела и особенно пикантно подчеркивающим изгиб бедра. В своих фантазиях Эсташ приближался к лежащему и медленно сдвигал с него покрывало, так он поступил и во сне. Месье томно повернулся к нему, протянул руки, чтобы обнять, и улыбнулся медленной, соблазнительной улыбкой, обнажив ряд звериных, острых как бритва зубов. Проснувшись, Эсташ до утра маялся без сна. За окном висела почти полная луна, и он вспоминал, как точно так же лежал в своей постели в Шевенкуре, уже решившись на отцеубийство и заключив договор с дьяволом, смотрел на луну и ждал. Как изменилась его жизнь. Вместо мрачного неказистого Шевенкура - роскошный дворец Сен-Клу. Вместо убогих провинциалов - король, его брат, блистательное общество. Вместо унизительного безденежья и страха перед отцом - свободное, счастливое житье. И, наконец, вместо того, чтобы ждать смерти деревенской девственницы, а затем отца, он ждет собственной смерти, которая придет с полнолунием. Но почему именно сейчас? Рано требовать расплаты, дьявол. Ты еще не выполнил главного условия, ради которого Эсташ Доже продал душу. Ты только дразнишь, все время останавливая жертву на волосок от заветной цели. Вот и теперь ты убрал с ее пути шевалье де Лоррена ровно накануне полнолуния, как будто в насмешку. Жизнь сама по себе давно уже была в тягость Эсташу, и он свел бы с ней счеты сам, не дожидаясь ужасной кончины, однако не мог уйти, получив столь многое, но не то единственное, чего действительно хотел. Он вылез из постели, отыскал в потайном ящике бюро полученную днем записку и перечитал. -Нет уж, - пробормотал он, шаря взглядом по сторонам, точно ожидал, будто тот, к кому обращены слова, находится где-то поблизости (и, право, он вовсе не удивился бы, если бы так оно и оказалось). - Сначала монсеньор полюбит меня. А потом приходи за мной. Интересно, если все-таки уехать на эти три дня, что длится полнолуние? Никому не сказать ни слова о своих планах, даже герцогу (ведь тварь всегда поблизости, она может услышать!). Затаиться в Париже под вымышленным именем... Месье не понравится, если его придворный исчезнет без предупреждения. А предупреждать - опасно. Но утром Эсташ увидел другую возможность спастись. О, утро - какое прекрасное время, как он начал любить утра, сведя знакомство с дьяволом! Утром и дышится легче, и в голове проясняется, и все страхи отступают. Итак, утром король, как обычно, пошел к мессе, и все его сопровождали. В часовне Сен-Клу Эсташа посетила счастливая мысль: провести здесь все ночи полнолуния. Сюда тварь не войдет. Конечно, убежище несовершенно. Эсташ сходу смог придумать сразу несколько способов выкурить из него намеченную жертву (например, устроив пожар), а Лазар чертовски умен и, несомненно, изобретет еще сотню. Но, возможно, в нем удастся продержаться три ночи, только три ночи, а там можно попытаться атаковать в ответ, разыскать тварь и убить, только чтоб наверняка. Ясным утром, да еще в безопасной часовне, где поднималась к куполу струйка ладанного дыма и вместе с ней стремились ввысь звуки мотета, который выводили ангелочки-певчие, боевой дух Эсташа был высок. Преклоняя колени и снова садясь на скамью в толпе придворных, крестясь и механически перебирая бусины розария, Эсташ думал, не получил ли и герцог привет от Лазара. Видимо, нет, иначе он сообщил бы об этом. Надо его предупредить. После мессы Эсташ поехал к герцогу, но не застал его дома. Тогда он отправил записку, к которой приложил послание Лазара (понадобилось решиться, чтобы взять его в руки). Из осторожности он не стал писать, что намерен предпринять для своего спасения, но в обтекаемых выражениях посоветовал быть осторожнее в ближайшие ночи. На записку герцог не ответил. В остальном день прошел спокойно - к немалому облегчению короля, который ожидал от своего брата более бурной реакции на камуфлет с шевалье де Лорреном. Месье был, конечно, несколько подавлен и на первых порах заперся у себя, но вскоре вышел и как ни в чем не бывало присоединился к обществу, хотя и не демонстрировал прежней веселости. Могло показаться, что он в самом деле был околдован, а теперь чары спали, оставив вместо прежней любовной эйфории лишь пустоту в душе. А может, он просто наконец-то вспомнил о своем достоинстве. Как бы то ни было, король был благодарен ему за эту сдержанность и самообладание. Он не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить благодарность, но его величество вообще не был мастером говорить утешительные речи. Он просто, как ему было свойственно, обходил неприятную тему стороной, будто ничего не случилось, а поддержку и братскую любовь проявлял на деле, окружая Месье чрезвычайно трогательными заботами. Среди дня Месье отправился на долгую прогулку инкогнито в обществе одного лишь Эффиа. Вернувшись, они вдруг решили поупражняться в стрельбе и установили мишени прямо на внутреннем дворе. Мушкетная пальба под окнами привлекла внимание короля. Он выглянул и впал в величайшее изумление, увидев своего брата и маркиза д'Эффиа за столь несвойственным им занятием. Стрелял один Эффиа, Месье же в основном работал вахтмистром (если можно представить себе вахтмистра, прячущегося под зонтиком от солнца) и следил, чтобы тот не отлынивал. Постепенно на стрельбище потянулись остальные дружки Месье. Всем им хотелось попробовать. Зрелище получилось завораживающее. Забыв обо всем, король с приближенными высунулись из окон и любовались этим, как выразился граф де Сент-Эньян, священным отрядом из Фив. Некоторым удавалось сделать приличный выстрел, особенно Эффиа наловчился и почти не мазал мимо мишени, но в основном кавалеры как будто объявили между собой конкурс на самую нелепую ошибку. Они гасили фитили, слишком слабо забивали заряд, отчего вместо выстрела из ствола извергался фейерверк, а один особо одаренный забыл перед залпом извлечь шомпол из дула. Месье тоже решился разок пальнуть, и его едва не свалило не землю отдачей. И, конечно, после каждого выстрела все разбегались в разные стороны, и даже сам стрелок бросал мушкет и пускался в бегство, чтобы не покрыться копотью. Последним на импровизированном стрельбище появился Эсташ. Он был слишком погружен в свои мысли, чтобы заметить, какими взглядами обменялись при его приближении Месье и Эффиа. К тому времени Эффиа уже успел приватно побеседовать с его слугой Жюльеном, а этот последний был их тех, что за сходную цену маму родную продадут, не то что хозяина. Жюльен сразу сообщил, что Эсташ действительно имеет привычку исчезать по ночам. Где он бывает и с кем, Жюльен до сих пор не интересовался, но поклялся все выяснить и представить полный отчет. И вообще, чем больше Месье и Эффиа наблюдали за Эсташем, тем больше замечали деталей, которые прежде ускользали от их внимания в блестящей суете, царившей в Сен-Клу, но стоило присмотреться, как многое бросалось в глаза – болезненная бледность, синяки под глазами, дрожание рук, сосредоточенность на каких-то мрачных мыслях, привычка беспокойно оглядываться или всматриваться вдаль, словом, множество странных непроизвольных реакций. «Похоже, у него в самом деле совесть неспокойна», – заметил Месье, но Эффиа возразил: «А мне кажется, что он просто умирает со страху». Поэтому, когда Эсташ неожиданно предстал перед ними собственной персоной, после того как они столько обсуждали его, щекоча себе нервы, они настороженно переглянулись. Но Месье тут же овладел собой и вспомнил о своем намерении подпустить объект поближе для более плотного наблюдения. - Мы решили посостязаться в меткости, Доже, – сказал он сладким голосом. – Не хотите посрамить нас? - Кажется, этот лучше всех, - заметил король, понаблюдав, как быстро и умело Эсташ заряжает мушкет и целится. - Доже де Кавуа хорошо показал себя во Фландрии, ваше величество, - сообщил Вильруа. - Он был при Ландреси и при взятии Дюнкерка вместе с графом де Гишем. - Как жаль, - сказал король, - что такие храбрецы, которые могли бы и дальше покрывать себя славой, предпочитают достойному призванию жизнь под крылышком моего брата. Это большая потеря и для королевства, и для них самих. Эсташ сделал три выстрела подряд, и все с такой быстротой и ловкостью, что при взгляде со стороны казалось, будто нет ничего проще, чем стрелять из мушкета. Видя это, Месье загорелся желанием попробовать еще раз. Он сделал один выстрел, но опять неудачно. - Этот мушкет слишком тяжел для вас, монсеньор, – объяснил Эсташ. – Отдача большая, из-за нее вы так сильно мажете. Попробуйте с подсошника. Принесли «шведское перо»[2] и надежно укрепили в щели между каменными плитами, которыми был вымощен пол. С ним дело пошло лучше, но все-таки не идеально. Отдача была такой, что у Месье зубы лязгнули, и, конечно, рука и плечо ходили ходуном. К тому же, он был мал ростом, а мушкет – слишком велик и громоздок для него. - Попробуйте целиться с земли, монсеньор, – посоветовал Эсташ. - Бог мой!.. – ахнул король, следя из окна за тем, как его брат под руководством Эсташа опускается на одно колено. Не успел Месье прицелиться, как тут же пожаловался, что ему больно стоять на твердом камне. Тотчас – к восторгу зрителей, облепивших окна, – ему принесли диванную подушку, которую Месье и подложил под пострадавшее колено. - Упирайтесь прикладом в землю, – Эсташ опустился на землю позади него и помогал поставить мушкет поудобнее. – Мягче ставьте курок, вот, смотрите, он слушается вас, необязательно так дергать. Осторожнее, фитиль!.. У Месье не получалось раздуть огонек на фитиле, и Эсташ помог ему, подув на тлеющий кончик. Они были так близко друг к другу, что он почти касался щекой гладкой щеки принца. Показывая, как правильно ставить курок на боевой взвод, он накрыл его руку своей и направлял движение его пальцев. Месье глубоко вздохнул, его длинные, черные, похожие на перышки ресницы затрепетали, а когда он наконец нажал на спусковой крючок и его все-таки немного тряхнуло отдачей, он привалился к Эсташу спиной. Эсташа вдруг охватила злость. Вот ради чего он рискует жизнью, оставаясь в Сен-Клу, – ради этих игр, которые никогда ни к чему не ведут! Он ужасно, нестерпимо захотел причинить Месье боль и, помогая ему подняться на ноги, с силой стиснул его локоть, постаравшись оставить синяк. Месье нисколько не разгневался, только глубоко вздохнул от боли. - Вот это темперамент… Между прочим, Доже, сегодня я целый думаю о вас. - В самом деле, монсеньор? – сухо спросил Эсташ, не веря ни единому слову. - О, да. Не знаю, с чего бы это, но вы не идете у меня из головы. Надеюсь, вы-то не прибегали к черной магии? Просто шутливый вопрос требовал ответной шутки, не более («Это потому, что вам срочно нужен новый любовник, монсеньор, ведь вы уже целые сутки соломенная вдова»), но почему-то Эсташ запнулся, и у него дернулось веко. Что-то странное померещилось ему в пристальном взгляде Месье, как-то коварно змеился его голос. Эсташ приоткрыл рот, но так и не смог придумать достойного ответа, за что потом страшно на себя злился. Вот так он на ровном месте сам против себя возбуждает подозрения. Впрочем, Месье как будто вовсе не обратил внимания на его странную реакцию и не заподозрил ничего. Весь оставшийся день он был как никогда внимателен к Эсташу и не отпускал его от себя. Стоило ему отлучиться, как немедленно прибегал паж с сообщением, что Монсеньор спрашивал о нем, или даже сам Месье находил Эсташа в уединенном уголке парка, где тот прятался, надеясь хоть немного передохнуть и успокоить нервы. - Вы больше не любите меня, Доже, – пожаловался в конце концов Месье, проскользнув в искусственный грот, где Эсташ рассчитывал переждать очередной приступ паники. Тот принялся вяло и неубедительно отнекиваться. У него не осталось душевных сил на галантные речи. - Нет, нет, я вижу, – настаивал Месье, присев рядом с ним на каменную скамью и настойчиво ловя его взгляд. – Вы так холодны со мной. Вы как будто смотрите сквозь меня. - Я просто устал, монсеньор, – не выдержал наконец Эсташ. - Устали? Но чем же вы занимались? - Я устал бегать за вами. Раньше меня поддерживала надежда, но ее давно уже не осталось. Вы столько времени держали меня на коротком поводке, но любой поводок износится, если за него все время дергать. Вы твердите о любви, но знать не знаете, что это такое, иначе сами видели бы, что я, увы, по-прежнему люблю вас слишком сильно. Вам хочется, чтобы я пожирал вас глазами, вздыхал и целовал ваши руки, но ведь любовь измеряется совсем не этим. Я совершил нечто большее, много большее, но вам и невдомек. Месье придвинулся ближе и взял его за руку или, вернее, вложил свои горячие пальцы в его ладонь. - Вы не первый раз намекаете, будто совершили ради меня нечто невероятное, но так и не соизволили объяснить, что же именно. Эсташ промолчал. - О, как вы суровы со мной, – пальцы принца легко поглаживали его ладонь изнутри. Бархатные подушечки пальцев, твердые острые ногти. Эсташ рефлекторно поежился от щекотки. – Наверное, я и впрямь виноват перед вами. Я слишком долго испытывал ваше терпение. Но подумайте сами, стал бы я так мучить вас, если бы был равнодушен к вам? – Месье придвинулся еще ближе, но не удовлетворился этим, и вдруг приподнялся и ловко оседлал его бедра. – Ах, все-таки вы разлюбили меня совершенно. Прежний Доже непременно поцеловал бы меня сейчас. - Вы просто-напросто ищете замену шевалье, – холодно заметил Эсташ. - А вы разве не хотели заменить его? – и Месье недвусмысленно поерзал у него на коленях, потершись об него животом и бедрами. «Да, – подумал Эсташ, – я же в самом деле этого хотел. Он бессердечный, избалованный ребенок. Он даже своего шевалье по-настоящему не любил и забыл на следующий же день. И меня он тоже любить не будет. И все же я хочу его». Как и предупреждал герцог де Фуа, Месье оказался довольно тяжелым, но это была приятная тяжесть, так сладостно, так плотно прижавшая Эсташа к скамье. Из складок его одежды, как обычно, веяло лихорадочным жаром тела и пряным запахом духов. Его губы были слаще меда и нежнее сливок, но за ними прятались острые зубки – только растворишься в нежности поцелуя и зазеваешься, как сразу чувствительно цапнут. А еще он был действительно охвачен желанием – гораздо сильнее, чем Эсташ, в котором вожделение боролось со страхами и тягостными предчувствиями. Завтра полнолуние. Эта мысль стучала ему в голову с равномерностью маятника, пока они с Месье целовались. Завтра полнолуние. До чего же не вовремя на вас нашел любовный стих, монсеньор! Эсташ чувствовал себя больным и слабым. И вздохнул с облегчением, когда за стенами грота послышались голоса, и Месье разорвал поцелуй, настороженно вскинул голову, а затем, хотя гуляющие прошли мимо, слез с его колен. - Нет, милый, так не годится. Терпеть не могу эти обжимания в темных уголках, точно лакеи, фу! Наша любовь заслуживает достойных декораций. Я все устрою и позову вас. Обещаю! Хотите, составлю письменное обязательство? – смеясь и играя глазами, Месье взял руки Эсташа в свои. Но тот видел его точно сквозь мутное стекло и ничего не мог с этим поделать. - Уф! Нас едва не застукали! – делился позднее Месье с Эффиа. – Надеюсь, шевалье, когда вернется, не узнает о моем поведении, иначе мне конец. - Вы ведь пошли на это только ради него, – заметил Эффиа. – На месте шевалье я был бы вам благодарен. - Вы знаете сами, дружок, что чувство благодарности ему незнакомо. К тому же, – Месье поймал конфидента за перевязь, притянул к себе и прошептал ему на ухо, – мне ужасно стыдно, но я действительно захотел его. Вы представляете, мой ангел? Не знаю, что со мной случилось. Это было какое-то помрачение рассудка, вакхическое безумие, другого слова не подберу. Я повторял себе, что, возможно, целуюсь с убийцей или даже с чем-то худшим, нежели просто убийцей, но от этого хотел его еще сильнее. Чем вы это объясните? Эффиа вслух признал, что это величайшая загадка, хотя на самом деле не усматривал ничего загадочного в том, что Месье воспылал, сидя на коленях у привлекательного кавалера и целуя его. Ему, слава богу, вообще немного нужно, чтобы воспылать. Месье, откинувшись на диванные подушки, обмахивался веером. - Я с трудом удержался и до сих пор не могу прийти в себя. Потрогайте мою руку, какая горячая… Ах, нет, лучше не трогайте меня сейчас. Право, я как шальной. Готов наброситься даже на вас. - Э-э-э… Я к вашим услугам, монсеньор. Чтобы удобнее было набрасываться, Эффиа даже спустил с коленей на пол собачку, но Месье проявил истинно спартанскую выдержку. - Что за вздор! Сейчас не время для глупостей. Я хочу вам кое-что показать, идите сюда. Принц легко вскочил с дивана и вытащил Эффиа за собой на балкон. На Сен-Клу уже опустились бархатные летние сумерки. Кусты, окаймлявшие газоны, были усыпаны светлячками. Над курдонером и террасами парка рывками носились летучие мыши. Их крошечные силуэты четко высвечивала луна – огромная и яркая. - Видите? – сказал Месье, понизив голос. – Сегодня полнолуние. Как кстати. - В таком случае, – Эффиа разглядывал луну, запрокинув голову, – мы можем окончательно сбросить Доже со счетов. Насколько я могу судить, он сохраняет человеческий облик. - Но знали бы вы, как странно он себя ведет. Вы правильно сказали: он умирает от страха. Сегодня что-то произойдет. – И Месье щелкнул пальцами, вдруг поймав важную мысль: – Зарядите свой мушкет серебряной пулей. - Но где я возьму ее, монсеньор? – страдальчески спросил Эффиа, который уже начал уставать от этой эпопеи. - Отлейте, – безжалостно приказал Месье. – Возьмите пару серебряных ложек, и будут у вас пули. - Но, монсеньор, может быть, сгодятся обычные пули? Воля ваша, я не могу себе представить существо, которое не остановил бы старый добрый свинец. – Эффиа с тоской подумал о зеленых столах в салоне аккурат этажом ниже. А еще – о синеглазом голосистом отроке, принятом недавно в труппу господина Мольера. Этот отрок не успел получить ни единой роли, а здешние распутники, соответственно, не успели его приметить. Сам Эффиа узнал о таком удачном пополнении труппы по счастливой случайности и хотел бы воспользоваться своим преимуществом. Словом, ему было чем заняться в этот вечер, помимо литья серебряных пуль. Но Месье взял его под руку: - Я помогу вам. Пойдемте скорее, мне не по себе, когда за нашим милым Доже никто не приглядывает. Эсташ в это время тоже смотрел на луну. Он бы сказал, что она полная, несомненно, полная. Но ведь полнолуние завтра. Круглый диск – это только видимость. Тварь сама написала ему, что невооруженным глазом трудно отличить прибывающую луну от полной. Месье куда-то исчез, и Эсташ в одиночестве неприкаянно бродил по анфиладе первого этажа, где всегда по вечерам собиралось общество. С ним заговаривали, но он отвечал невпопад – или не отвечал вовсе, окинув собеседника диким взглядом. Он пытался отвлечься за игрой, но не мог сосредоточиться, путался в правилах, не узнавал собственные карты и в конце концов был вынужден покинуть ломберный стол. И все-таки, хоть остатками разума Эсташ понимал, что наносит урон своей светской репутации, он не мог уйти: среди людей было как-то спокойнее. Но, когда время перевалило за полночь, кавалеры стали расходиться (король, который в десять часов неукоснительно шел к мессе, приучил их к упорядоченному образу жизни). Эсташ тоже пошел к себе. Он, пожалуй, не станет сегодня гасить свечи до утра. И заставит Жюльена лечь на пол возле кровати. Но Жюльена на месте не оказалось. Он даже не потрудился принести свет, и комната тонула бы во мраке, если бы не сияющая за окном луна. Но Эсташа не успокоило это сияние, и он медлил у порога. К тому же, в комнате пахло. Или это разыгравшиеся нервы?.. Нет, определенно пахло звериной шерстью. За кроватью (там, где Эсташ спрятал труп Лазара) шевельнулся край занавески. Эсташ бросился вон и захлопнул за собой дверь. У него не было при себе ключа, и он, не зная, как еще задержать возможного преследователя, привалился к двери спиной. Он молился, чтобы все это было только пугающей иллюзией, порожденной страхом и нервным напряжением, а на самом деле в комнате никого нет… Но тут он почувствовал, как что-то тяжелое налегло на дверь с той стороны. Поскреблось. Эсташ услышал тяжелое, сипящее, булькающее дыхание, совсем как в Руасси, когда они вызывали дьявола. Хриплый, непослушный, будто заржавевший голос прошептал: - Су-дарь… Вот и я… Эсташ затравленно огляделся. Это ведь не пустынный Шевенкур, это Сен-Клу, где ни на минуту не остаешься по-настоящему в одиночестве – всегда есть кто-то если не в пределах видимости, то за углом уж точно. Кругом челядь и другие придворные. 800 человек состоят в штате герцога Анжуйского, и это не считая их собственной прислуги, а также короля и его людей. В парке расставлены караулы. Но Эсташ в этом пышном муравейнике был все равно что в пустыне. Его комната располагалась на первом этаже. Окна выходили в парк, в то время как дверь вела в просторную галерею, которая смотрела окнами на курдонер. К этой же галерее примыкало еще несколько комнат, занимаемых другими придворными. Каменная винтовая лестница вела на второй этаж, где по левую сторону начинались покои шевалье де Лоррена (ныне запертые и даже отпечатанные), а по правую - покои Месье. Поэтому неудивительно, что в обычное время галерея была такой же многолюдной, как пятачок на пересечении бойких торговых улиц. Тут постоянно толклись слуги, посетители, торговцы, явившиеся предложить господам свой товар. Но сейчас в галерее было пусто. Белый лунный свет совершенно поглощал робкие красные огоньки лампионов, подвешенных к потолку. Все двери были плотно закрыты, и из-за них не доносилось ни звука. Если бы Эсташ позвал на помощь, кто-нибудь, несомненно, услышал бы, но как он мог позвать на помощь? Что он сказал бы? Тварь снова поскреблась и окликнула его. - Уходи… – прошептал Эсташ. Из-за двери послышалось низкое бульканье – не то смех, не то тихое рычание. - Ты ведь написал, что только завтра… – не иначе как со страху Эсташ сам не понимал, что говорит, потому что предъявлять такие претензии твари всерьез было в высшей степени странно. - А вы и пове-рили… Военная хить… сть… сударь… – тварь говорила с трудом, проглатывая некоторые слова. – Откройте, – она снова толкнулась в дверь, но Эсташ держал крепко. – Посм… трите… что вы со мной сделали. Я даже прв.. прев… првратиться не могу плнстью… потмучто вы меня убили… Но ничего… поем… наберусь сил… и првр… щусь… На лестнице послышались шаги. Эсташ задрожал еще сильнее, не зная, кого он должен бояться больше – твари за дверью или возможного свидетеля. - Доже? С кем вы разговариваете? Это Эффиа. - С моим слугой, – быстро ответил Эсташ, постаравшись принять непринужденную позу возле двери. Тварь, как он заметил, затихла и перестала ломиться. Ей тоже лишние очевидцы ни к чему. – А… что? Сначала в поле зрения оказались ноги в туфлях и узорчатых чулках, и наконец Эффиа явился целиком. - Ничего, – ответил он, остановившись на одной из нижних ступенек. – Просто… Эсташ попытался улыбнуться ему, но, кажется, получилось неудачно. Во всяком случае, он заметил, как размалеванную женственную физиономию Эффиа искажает неподдельный испуг. Он что-то услышал? Он что-то понял? - А почему вы там стоите? - Просто так, – Эсташ сделал шажок от двери, дрожа от напряжения. Вот сейчас дверь распахнется, и когтистая лапа затащит его внутрь. Но в присутствии Эффиа тварь не решалась обнаружить себя. И тут Эсташа осенило: это же шанс спастись! - Прошу меня простить, – сказал он Эффиа, насколько мог, светски – и бросился бежать со всех ног. Утром он все объяснит, усыпит все подозрения. Сейчас главное – попасть в часовню. Эффиа по-прежнему стоял на лестнице, вцепившись в перила и не сводя глаз с закрытой двери. Какие пустяки – открыть, заглянуть. Утолить любопытство. Наверняка окажется, что это действительно Жюльен переговаривался с хозяином через дверь. Конечно, Жюльен, кто же еще? Но ведь Доже держал дверь, как будто для того, чтобы помешать кому-то выйти. И его лицо было ужаснее маски Горгоны. А это паническое бегство! - Какой вздор, – пробормотал Эффиа себе под нос, нерешительно нашаривая ногой нижнюю ступеньку. Там кто-то есть, за этой дверью. И этот кто-то – не Жюльен. Эффиа оглядел пустую галерею. «Я не могу туда войти, – подумал он. – Нет. Ни за что». Он снова взлетел на безопасный второй этаж – и первым делом увидел пару швейцарских гвардейцев, как всегда, стоявших на часах перед дверями, ведущими в покои герцога Анжуйского. - Мне показалось, во дворец проник посторонний, – сказал Эффиа. – Пусть один из вас сходит со мной. Швейцарец вошел в комнату Эсташа совершенно бестрепетно, однако Эффиа даже в присутствии этого бородатого гиганта, закованного в панцирь, не смог преодолеть страха и стоял за дверью, шепча Pater Noster и готовясь самым вульгарным и постыдным образом дать деру, если из темноты донесется хоть один подозрительный звук. Только когда швейцарец доложил с сильным и сочным немецким акцентом: - Тут никого, – Эффиа собрал все свое мужество и переступил через порог. Ему пришлось убедиться, что комната в самом деле пуста. Единственное, окно было распахнуто во всю ширь. Эффиа выглянул, надеясь обнаружить следы на земле, но упругая газонная травка в этом отношении не могла помочь. Маленький газон спускался под откос, окаймленный шаровидными кустами барбариса. Дальше парк тонул в темноте. Разочарованный Эффиа хотел уже отойти от окна, но тут заметил кое-что. Зацепившийся за раму клочок жесткой темной шерсти. - ...Должно быть, он ушел через окно, - завершил свою волнующую повесть Эффиа и, снова ощутив холодок ужаса, крепче сжал ствол мушкета, заряженного серебряной пулей. С этим мушкетом швейцарцы сначала не хотели пропускать его к Монсеньору. Пришлось поспорить, а потом, когда словесные аргументы и угрозы не возымели действия, одному дать пинка, а второму, более настырному, отвесить прикладом по мориону[3], иначе, видите ли, входить с оружием в покои брата короля запрещено. Расстаться же с мушкетом хотя бы на минуту, даже просто выпустить его из рук Эффиа был не в состоянии и готовился таскать эту тяжесть до рассвета. - А может, и через дверь, - заметил Месье, который в это время преспокойно прихорашивался перед зеркалом. - Особенно если это был действительно слуга Доже. - Говорю же вам, монсеньор, это был он - оборотень! Я слышал собственными ушами! - Что вы такое слышали, скажите на милость? - Месье держал на кончике пальца крошечную мушку, выбирая, куда бы ее прилепить. - Как Доже разговаривает с кем-то? Пф! Если уж у вас возникли подозрения, заставили бы его сразу открыть дверь и показать, кого он там прячет. - Тогда я, возможно, был бы уже покойником. Месье подкрасил сурьмой один глаз и принялся за второй. - Подумать только, а ведь не далее как сегодня днем вы были таким скептиком, таким рационалистом, внушали мне, что оборотней не существует, что это, видите ли, невозможно... Все вы, господа картезианцы, признаете верховенство разума только при дневном свете и становитесь суевернее деревенских старух, едва настанет ночь... Что это?! Какая гадость, уберите сейчас же! - вскричал принц, когда Эффиа положил перед ним на столик, между изящными драгоценными баночками с помадами, пудрами, белилами и сурьмой, свой носовой платок, в который был завернут комок шерсти. - Это я нашел на окне в комнате Доже. А сам он сейчас знаете, где? Ни за что не догадаетесь. В часовне! Монсеньор, - Эффиа умоляюще протянул руки, - с меня хватит этой чертовщины. Пошлите стражу, чтобы вытащила его оттуда, и пусть он встанет здесь, перед вами, и расскажет все, как есть. - И вы воображаете, что он действительно расскажет? - насмешливо спросил Месье. - Сами вы на его месте признались бы? Заставить его мы не сможем, а это - он брезгливо указал на комок шерсти, - не доказательство. Надо действовать тоньше. Как вы думаете, что он делает в часовне? - Прячется, - убежденно ответил Эффиа. - Вот именно, прячется от некой опасности. Значит, надо выманить его оттуда и посмотреть, что будет. Идите в часовню и скажите, что я был премного огорчен, не застав господина Доже в его комнате, ибо рассчитывал перед сном выпить бокал вина в его обществе. Эффиа обомлел. - Но... Вы ведь на самом деле не собираетесь, монсеньор?.. - пролепетал он, цепляясь за мушкет. - Собираюсь, - Месье повертел головой перед зеркалом, полюбовавшись танцем жемчужин в ушах. - Разве вы не видите, что я весь в приготовлениях? Кстати, что скажете, мне идет такой воротник? Он оставляет шею почти открытой, это весьма уместно сейчас, но он какой-то слишком мягкий и бесформенный, вам не кажется? Хотя герцог Анжуйский занимался своим туалетом с такой тщательностью, будто собирался на бал, результат его усилий был продуманно небрежным, что соответствовало позднему часу. Месье счастливо избежал искушения показаться слишком нарядным и постарался обойтись необходимым минимумом предметов одежды. Он не стал надевать ни камзол, ни весту, ограничившись коротким бархатным кафтаном, мягким, уютным и, сверх того, свободно ниспадающим и оттого подчеркивающим фигуру, в отличие от принятых при дворе жестких и громоздких жюстокоров. Также он отказался от ренгравов, что позволило показать в весьма выгодном свете ладные бедра. Не надел он и парик, и его собственные кудри подчеркивали своей полуночной чернотой белизну кружевного воротника, лежавшего на плечах, будто иней, ибо в кружево были вплетены серебряные нити. Словом, Месье мог бы служить живой иллюстрацией для любого учебника галантного обхождения, точнее, той его главы, что трактует тему первого свидания, на котором, как известно, нельзя показаться ни слишком торжественным, ни слишком развязным. Но Эффиа был не в состоянии отдать ему должное. - Заклинаю вас, - воскликнул он, - не делайте этого! Это не игра и не веселое приключение. Если бы вы видели и слышали то же, что и я... - Я и этого и хочу - увидеть и услышать то же, что и вы, даже более, - нетерпеливо перебил Месье. - Подумайте сами, если бедненький Доже просто исчезнет или будет найден мертвым - что это даст нам? Ничего! Поэтому я должен быть поблизости и увидеть все своими глазами. - Но вы подвергаете опасности самого себя! - Вы ведь будете рядом и защитите меня, мой герой? У вас же есть оружие. - Ох, монсеньор... - только и мог ответить Эффиа, хватаясь за голову. - Идите, - приказал Месье. - Нужно спешить, до рассвета не так далеко. Эффиа представил себе путь в часовню. Туда вела длинная открытая галерея. Разумеется, пустая: часовня и в дневные часы не относилась к самым посещаемым местам в Сен-Клу, а уж ночью-то… Как он пройдет эту галерею из конца в конец, вслушиваясь в стук собственных каблуков по холодному камню и рискуя встретиться с тем, от кого прячется Доже? И у самых дверей он остановился. - Простите, монсеньор, но я не могу пойти туда. Без сомнения, завтра я либо буду смеяться над этой ночью вместе с вами, либо наложу на себя руки от стыда за такое малодушие, но сейчас я просто не могу. Видите ли, я умираю со страху. Я обмочиться готов со страху, и это никакое не преувеличение. - Возьмите с собой свою псинку, – посоветовал Месье, смачивая духами местечко за левым ухом. – Куда вы ее дели? Присутствие дорогого существа придаст вам мужества. – Но видя, что Эффиа даже не улыбнулся шутке и в самом деле весь раскис, он с возгласом досады взвился со стула. – Боже мой, возьмите же себя в руки! Вы же еще ничего не видели, только навоображали себе всяких ужасов, а уже трясетесь! Вы вооружены и наготове, чего вам бояться? Вас всего-то просят пойти в часовню и привести ко мне Доже. - Но это может стоить мне жизни, монсеньор! – крикнул Эффиа, не зная, как еще достучаться до него. В глазах Месье загорелся настоящий гнев. Он не привык слышать слово «нет», тем более, от своих людей, тем более, от Эффиа, и с его подкрашенных кармином уст уже было готово сорваться недвусмысленное повеление либо идти немедля за Доже, либо убираться и никогда больше не показываться на глаза… Но он так и не сказал того, что собирался. То ли его посетило воспоминание, вызвавшее укол совести, то ли врожденная дипломатичность подсказала, что это не лучший способ добиться желаемого, но его гнев улегся так же стремительно, как до этого вспыхнул. - Хорошо, – просто сказал Месье, – тогда я пойду сам. Видимо, моя жизнь стоит дешевле вашей. - Ваша жизнь не стоит ломаного гроша, судя по тому, как вы ей играете! – Эффиа встал в дверях, расставив руки и загородив проход. – Возьмите с собой хотя бы стражу! - Никакой стражи, я не хочу лишнего шума, – Месье силился отвести его руки. – Пропустите! Но риск, которому он готовился подвергнуть себя, кажется, напугал Эффиа еще сильнее, чем угроза собственной жизни. Он не давал повелителю пройти, отчаянно вступив с ним в борьбу, и так они толкались, пока не сжали друг друга в тесной хватке, и тогда Месье улучил момент и вдруг одарил наперсника одним из тех жгучих и пьянящих поцелуев, которыми тот наслаждался только в воспоминаниях, не надеясь когда-нибудь вкусить их снова. И, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы отпустить в одиночку навстречу опасности того, кто умеет так целовать. Часовня Сен-Клу сохраняла свой облик со времен прежнего владельца имения, кардинала Гонди. Месье, который уже успел основательно переделать весь дворец под свои нужды, в ней ничего не тронул: то ли не дошли руки, то ли ему просто нравилось убранство часовни, выполненное в ту эпоху, когда в искусстве ценились не величественность и импозантность, а драматизм. Алтарная роспись, барельефы на стенах, статуи святых в нишах - все было сложно, причудливо, гротескно, жестоко и даже сладострастно. Мученики мучились по-настоящему - в изломанных позах, с вытаращенными глазами, искривленными и разинутыми ртами. Сатана и его присные были изображены столь же натуралистично и внушали своим гнусным обликом омерзение и страх. Богоматерь плакала хрустальными слезами, взирая на эти ужасы с облачка, на котором покоилась, как изнеженная дама на мягкой кушетке. Спаситель на троне был грозен, в то время как Спаситель на кресте изнемогал от жестоких телесных мук, о причине которых не приходилось гадать, ибо каждая рана на Его теле, каждая капелька холодного смертного пота была запечатлена педантично и правдоподобно. Так выглядело убежище, в которое Эсташ ворвался на бегу, затворил за собой тяжелые позолоченные двери и без сил упал на заднюю скамью, поставив рядом с собой фонарь, который успел схватить где-то в переходах дворца. Света, который давал этот фонарь, было недостаточно, чтобы разогнать мрак во всем помещении, узком, но длинном, с высоченным потолком, который сейчас было даже не видно, только красные витражные стекла под крышей поблескивали, точно глаза невидимых чудовищ. Варфоломей с наполовину содранной кожей, искалеченный пытками Викентий Сарагосский, Святая Варвара, покрытая ранами от бичевания, и другие гротескные фигуры выглядывали из полумрака. Эсташ обнял себя за плечи, чтобы согреться: каменная часовня оказалась настоящим ледником. Как ему выдержать здесь всю ночь - в холоде, темноте и одиночестве (не считая твари, караулящей за дверью)? Будто в тюрьме, но не в Бастилии, а в какой-нибудь страшной крепости в горах. Почему-то его даже на минуту не посетила, казалось бы, очевидная в таком месте мысль о том, что нужно помолиться. Миновали те времена, когда Эсташ собирался пойти в Рим пешком. Размышляя над своими деяниями, он пришел к выводу, что никакого посмертного воздаяния не существует, по крайней мере, не существует в том виде, в каком его представляет рядовая паства или, скажем, художники, написавшие эти грозные, полные неистовства картины и фрески для часовни Сен-Клу. Ад творят себе сами люди. Единственное наказание, которое они получают за грехи, вытекает напрямую из их поступков, и его не отменить и не смягчить никаким покаянием, потому что бесполезно каяться перед причинно-следственными связями. И в этом смысле он, страшный грешник Эсташ Доже, уже давно пребывал в аду. Он наказан за сделку с дьяволом, за душегубство и отцеубийство. Он наказан даже за то, что мужеложец, ибо чем, как не наказанием, была его гибельная страсть к герцогу Анжуйскому? Сидеть было слишком холодно, и он встал и прошелся по часовне от алтаря до маленького нартекса[4]. Достаточно ли надежно это убежище? Что, если он сидит тут и воображает себя в безопасности, которой на самом деле в помине нет, и тварь потешается над ним, прежде чем войти и сделать свое дело? Словно в ответ на эти мысли из-за дверей часовни послышался какой-то звук. Эсташ отступил ближе к алтарю. Возможно, тварь может войти в переднюю часть храма, но сюда-то она не подойдет! Со скрипом разошлись тяжелые створки дверей. Эсташ, пятясь, взобрался на алтарные ступени, не сводя взгляда с медленно расширяющегося темного проема. И вдруг в круг света, образованного фонарем, который по-прежнему стоял на задней скамье, вступил не кто иной как Месье. Эсташ оцепенел от изумления. - Говорят, этот Страшный Суд написал сам Россо, - сообщил Месье как ни в чем не бывало. - Во всяком случае, это полотно привезли сюда из Фонтенбло, где сто лет назад для короля Франциска работали лучшие итальянские живописцы. - Рассмеявшись все возрастающему изумлению Эсташа, он шутливо пояснил: - Я рассказываю вам это, так как подумал, что вы пришли сюда смотреть картины. На молящегося вы, воля ваша, не похожи. Хотя... на ценителя изящных искусств вы не похожи тоже: ни один ценитель не станет любоваться картинами в темноте. Так что же вы делаете тут, Доже? Неужели прячетесь? Уж не от меня ли? - Нет, монсеньор, - выдавил из себя Эсташ. - От вас?.. Как можно!.. - Тогда от кого же? - вопросы, которыми забрасывал его Месье, были шутливыми, но взгляд - пристальным и настороженным, и Эсташ, обретший обостренное чутье загнанной дичи, смутно заподозрил какую-то ловушку. - Ни от того, монсеньор, я вовсе не прячусь. - В таком случае, - с пленительным лукавством проговорил Месье, - может быть, мы с вами переместимся в какое-нибудь место поуютнее? Эсташ напряженно сглотнул. Ощущение, что его заманивают в ловушку, усиливалось. Ему вспомнился сон, увиденный минувшей ночью. - Знаете, Доже, - не получив ответа, Месье надменно и капризно свел брови, - я не имею привычки повторять приглашения дважды. Днем вы изволили пожаловаться, будто устали бегать за мной. Так вот, я тоже устал бегать за вами. В последний раз спрашиваю: идете вы со мной, сударь, или нет? "Это ловушка, - окончательно уверился Эсташ, - он хочет выманить меня из часовни. И, собственно говорят, он ли это на самом деле? Может, это только одна видимость, иллюзия, призрак... короче говоря, колдовство?" Тварь уверяла, будто не умеет колдовать, но стоит ли ей верить? - Я пойду с вами, монсеньор, - хрипло выговорил Эсташ, - если это действительно вы. Месье по-детски округлил глаза. - Кем еще я могу быть, как не собой? - Тогда подойдите сюда, - велел Эсташ, - и дотроньтесь до Него, - он указал на грандиозное распятие, висевшее над алтарем. Месье прыснул, пожал плечами, показывая, что он слишком миролюбив, чтобы препираться даже по поводу таких диких условий, и не спеша пересек часовню и поднялся к алтарю. Эсташ пристально следил за ним. Месье достаточно было просто прикоснуться к распятию, но он, конечно же, выбрал наиболее театральный способ сделать это - преклонил колени и припал губами к ранам на костлявых ступнях Спасителя. - Ну как, я выдержал ваше испытание? - со смешком спросил он и легко поднялся на ноги. Эсташ судорожно кивнул. Ощущение опасности не проходило, хотя у него уже не было никакого предлога для того, чтобы оставаться в часовне. - Что происходит, милый? - спросил Месье с нежным беспокойством. - Я вижу, вы как будто озабочены чем-то. Почему вы не откроетесь мне? Или вы сомневаетесь, что я могу вам помочь? - Ровным счетом ничего не происходит, - возразил несчастный Эсташ, - просто я удивлен, с чего вдруг вы решили меня осчастливить. Не скрою, что ваше нетерпение кажется мне... странным. -Я не святоша, - игриво улыбнулся принц, - и все-таки мне кажется, что здесь не самое подходящее место для объяснений, коих вы требуете. Пойдёмте же, - и он протянул Эсташу сверкающую драгоценностями руку. "Я сам этого хотел, - подумал Эсташ, вспомнив, как прошедшей ночью дал зарок: "Он будет любить меня, а потом я умру". - Видно, время пришло. Будь что будет". - Что ж, я пойду с вами, - ответил он сильным, полным голосом, будто давая торжественную клятву. - Но только вы будете моим, вы слышите, моим! Он схватил принца в судорожные объятия, из которых тот утек, как вода. - Что вы, сударь, опомнитесь! Мы в святом месте. Идите сюда, здесь можно, - он вытащил Эсташа из промозглой часовни в открытую галерею, в летнее тепло и на свежий воздух и сам привалился к стене еще до того, как его прижали к ней руки любовника. Эсташ набросился на него и впился в его губы с таким напором, что Месье слегка стукнулся затылком о стену. За спиной шелестел темный парк, из которого за ними наверняка наблюдала тварь. Наблюдала и выжидала. - Я отдал душу, чтобы быть с вами, - прошептал Эсташ между поцелуями. - А теперь, видимо, отдам и жизнь. - Опять эти зловещие намеки, как в трагедии, - Месье то ли вздохнул, то ли коротко рассмеялся, прижимая к себе его голову. - Может, когда-нибудь вы все-таки расскажете мне, что же случилось с вашей душой... Он иронизировал, но, кажется, шестым чувством понимал, насколько серьезно то, что происходит, потому что отвечал Эсташу с такой отчаянной страстью, будто тоже был обречен. Он полузадушенно стонал и извивался и выгибался как припадочный, но каждая эта судорога волшебным образом приводила к еще более тесному контакту их тел, к новым и новым возможностям обнимать и трогать - здесь, там, везде и сразу. Только когда Эсташ, дрожа от возбуждения, хотел уже приспустить его кюлоты, Месье остановил его. - Нет, не здесь, прошу вас. Я хочу лечь с вами в постель. Хочу, чтобы вы сняли с себя всю одежду. Хочу потом, когда мы устанем, любоваться вами – долго, долго… Эсташа, напротив, сжигало нетерпение, и он совсем не был уверен, что у них в запасе достаточно времени для таких изысков. Но он не мог навязать свою волю Месье и был вынужден подчиниться его воле. Они отклеились от стены и пошли своей дорогой, но не так быстро, как хотелось бы обоим, потому что каждый встреченный ими на пути темный уголок, куда не проникал нескромно яркий свет луны, оказывался непреодолимым искушением: они забивались в него для новых и новых поцелуев и яростных объятий, забирались друг другу под одежду, отстегивали пряжки, распутывали завязки, обрывали с мясом непослушные пуговицы. Когда они добрались до галереи, куда выходили двери камер-юнкерских комнат (и где Эффиа застал Эсташа в момент диалога с тварью), оба уже были полураздеты – просто счастье, что никто им не встретился по дороге. Эсташ направился было в сторону лестницы, ведущей на второй этаж, но Месье сказал: - Пойдемте к вам. Эсташ, побледнев, попытался переубедить его: в покоях Месье, которые надежно охранялись днем и ночью, было во всех отношениях безопаснее, а в свою комнату он вообще не хотел даже заглядывать после того гостя, который там побывал (и как бы не оставил каких-нибудь следов). Но, конечно, и в этом вопросе ему пришлось подчиниться. В комнате, как ему показалось, до сих пор держался звериный запах. И все-таки он закрыл распахнутое настежь окно – так было как-то спокойнее. Но Месье, уже забравшийся на постель, сказал: - Нам будет жарко. Откройте. - Но, монсеньор… - Откройте скорее и идите сюда. Я горю от нетерпения, разве вы не видите? Оборотень распластался в тени, образованной фигурными кустами по краям газона, и ждал, когда же тот, кто был ему нужен, останется один. Имени он уже не помнил, как не помнил и многих других обстоятельств. Только запах был знаком. Чем более глухим был ночной час, чем больше им овладевала луна, тем меньше оставалось в нем человеческого. Пожалуй, сейчас оборотень не смог бы заговорить: он забыл, как это делается, и не видел необходимости. Кое-какие мысли сохранились в его голове, но в форме императивов, как команды хозяина в голове дрессированного животного. Он знал, кого надо убить, а кого убивать ни за что нельзя. А именно, того, кто полулежал на кровати, сильно выгнувшись, кусая кулак и метя по подушкам спутанной черной гривой, – нельзя, а того, кто склонился над первым, головой между его раздвинутых ног, – наоборот, надо, но только когда первый уйдет. Нельзя, чтобы первый видел. Ветерок принес запах человеческого тела и гари. Тут кто-то есть. Кто-то третий. Да, в самом деле: в кустах на другом краю газона светился крохотный красноватый огонек. Оборотень дождался нового дуновения ветерка и принюхался еще. Этого третьего он узнал по запаху, а приметил впервые возле часовни, где он, третий, крался вдоль галереи следом за тем, кого надо, и за тем, кого нельзя. Оборотень тогда не придал этому значения и решил пропустить его. Люди, бывало, охотились друг на друга и друг друга выслеживали. Но сейчас становилось ясно, что третий шпионил не за людьми, нет. Недаром при нем был мушкет. Оборотень не особенно боялся мушкета: он знал, что в полнолуние никакая рана не будет для него смертельной. А вот соглядатай – это плохо, соглядатая придется убить первым. Это был еще один императив – всегда начинай с тех, кто на тебя смотрит. Оборотень пополз кустами по периметру газона туда, где светился огонек. Вот плохо, он был слишком слаб и оттого медлителен и неуклюж. Третий, кажется, заметил его продвижение и отступил на холм, насыпанный над декоративным прудом. Это место он хорошо выбрал: туда не подберешься незамеченным. Если бы оборотень был прежним, он в два прыжка вскочил бы на этот жалкий холмик, прежде чем человек успел бы выстрелить из своего мушкета или позвать на помощь. Сейчас так просто не получится. Оборотень не мог стать собой в полной мере, ему даже бегать на четырех лапах было трудно, на задних лапах удобнее, хотя тоже не совсем. В общем, и так плохо, и так плохо. Но третьего он все равно убьет. Луна скрылась за облачком, и, пользуясь временной темнотой, оборотень переместился –соскользнул в искусственный прудик. Посередине этого пруда бил фонтан, большая скульптурная группа, в тени которой можно было укрыться. Человек на холме так и подскочил со страха, услышав плеск, но, пока он озирался, оборотень уже спрятался за мраморными греческими богами, в их изломанной тени. Вот сейчас человек немножко утратит бдительность, и тогда надо выскочить из пруда – и на холм. Это шагов десять, не более. Конечно, оборотень не сможет преодолеть это расстояние достаточно быстро. Надо быть готовым к тому, что человек его заметит раньше или позже, и не избежать криков и стрельбы. Но убить его оборотень успеет все равно. Человек на холме дышал так громко, что его было слышно даже сквозь шум фонтана, и вертел головой во все стороны. Видно, паниковал, и это хорошо. Паникующие, они становились совсем легкой добычей. Когда человек в очередной раз отвернулся, оборотень всплыл на берегу у подножья холма, среди декоративной осоки. Человек, естественно, увидел его и заорал. Нежность Месье оказалась обманчивой. Как бархатные подушечки кошачьих лап прячут острые когти, так и она скрывала натуру непокорную, эгоистичную и жестокую, причем жестокую одновременно и по-мужски, и по-женски. Сначала Месье вел себя примерно так, как ожидал Эсташ, исходя из самодовольных рассказов шевалье де Лоррена и того, что ему самому удалось в свое время подслушать в «пыточной» комнате Пале-Рояля: он позволил любовнику лечь сверху и принимал его ласки, но едва Эсташ захотел большего, как сразу услышал категорическое: «Нет». Сначала он решил, что надо просто подождать, но каждая следующая попытка оказывалась не успешнее предыдущей. Если Эсташ дерзал настаивать, принц сердито отбивался и отвешивал ему крепкие пощечины, про которые, впрочем, невозможно сказать с уверенностью, были ли они серьезным предупреждением или частью изощренной любовной игры. В конце концов Эсташ смирился с тем, что никогда не совладает с этой стихией, и нашел странное удовольствие, приправленное унижением и болью, в том, чтобы, в свою очередь, уступить ей. И тут за окном послышался дикий крик и выстрел. Любовное настроение сразу развеялось у обоих. Эсташ был парализован ужасом. Он до сих пор не знал, что будет хуже: если тварь доберется до него или если ее обнаружит кто-то другой и каким-то образом схватит. Месье же как будто услышал сигнал, которого ждал с нетерпением все это время. Не успел Эсташ глазом моргнуть, как он уже вскочил и накинул рубашку, в порыве страсти разорванную у ворота. - Нет, монсеньор, не ходите туда! – закричал из алькова Эсташ, но Месье, не говоря ни слова, убежал. В галерее он встретился с Эффиа, который был смертельно бледен и шатался как пьяный. В глазах стоял кромешный ужас. - Кажется, я убил его, – сообщил Эффиа и бессильно повис, схватившись за плечи принца и в помрачении рассудка не думая о том, по чину ли он выбрал себе подпорку. Месье великодушно не обратил на это внимания и даже сам его поддержал, насколько мог. - Кого? – спросил он. - Оборотня! - Тсс! – Месье зажал ему рот рукой. – Не так громко! Так это был настоящий оборотень? - Если нет, то я не знаю, какой тогда настоящий. Монсеньор, я никогда, ни наяву, ни во сне, не видел такого ужасного облика! Ох, мое сердце сейчас разорвется. – Эффиа все-таки не удержался на ногах и рухнул на колени, молитвенно сложив руки. – Зачем только Господь допускает подобное в сотворенный Им мир?.. - Будет вам, милый, встаньте. Пойдемте, посмотрим, кого вы уложили. Но Эффиа обнял его ноги, не давая сдвинуться с места. - Нет, монсеньор! Там опасно! Подумайте, вдруг я только ранил его, вдруг оно… вылезет назад? - Туда уже, кажется, подошла стража, – заметил Месье, выглянув в окно и увидев в парке огни факелов. – Не бойтесь. Идемте. В самом деле, выстрел среди ночи не мог не достигнуть слуха караульных, и на место происшествия немедленно явился целый отряд. Мушкетеры бродили вокруг пруда (откуда, как они абсолютно верно определили, донесся грохот выстрела), раздвигая высокую траву, освещая факелами кусты и пытаясь понять, что тут произошло. Если не понять и не доложить, с них шкуры спустят. Проклятые придворные хлыщи, сначала устраивают какую-нибудь пакость, потом удирают, а ты отвечай за них. Тут и состоялось незабываемое явление герцога Анжуйского в одной рубашонке, сопровождаемого маркизом д’Эффиа. Пока они шли к пруду, последний успел все рассказать Монсеньору. Конечно, рассказ человека, пережившего такое потрясение, был и сбивчив до крайности, и неумеренно эмоционален, но из него можно было понять, как Эффиа сначала маялся за дверью комнаты Эсташа Доже, готовый в любой момент прийти на помощь, а потом увидел в окне какую-то тень, прячущуюся среди кустов. Он вовсе не был уверен, что это не просто тень, а... скажем так, кто-то из плоти и крови, но на всякий случай пошел посмотреть. Сомнения отпали, когда Эффиа увидел, что сгусток темноты не лежит неподвижно, а ползет, причем по направлению к нему. Оно передвигалась как человек и очертаниями тела, насколько можно было рассмотреть в темноте, походило на человека, а не на зверя, и это отчасти успокоило Эффиа, хотя, конечно, было всё равно страшно, особенно оттого, как скоро существо заметило его присутствие и безошибочно вычислило его местоположение, хотя он тоже добросовестно прятался в кустах (и, между прочим, весь исцарапался об этот проклятущий барбарис). Но потом Эффиа осенило: его просто-напросто выдал тлеющий фитиль! Не нужны никакие сверхъестественные способности, чтобы разглядеть огонек в ночной мгле. Первым побуждением Эффиа было потушить фитиль, но кто-то (сам Эффиа без ложной скромности решил, что это сам Всевышний или, в крайнем случае, Антоний, его святой покровитель) как будто крикнул ему в ухо: "Не вздумай! Ты оставишь себя безоружным!" После этого предупреждения свыше Эффиа понял, что придется стрелять, и позаботился о том, чтобы занять позицию на возвышении. После этого в развитии событий наступила маленькая пауза. Враг то ли устрашился и бежал, то ли затаился, чтобы истомить противника долгим ожиданием. Если последнее, то ставку он сделал абсолютно верно. Эффиа скоро уже проклинал себя за то, что залез на этот чертов холм, с которого, если не случится чуда, не решится сойти до самого утра. Нервы его были на пределе. Позвать на помощь он не решался, принимая во внимание упорное нежелание Монсеньора поднимать шум, тем более, без веской причины (а тени в темноте, которые то ли были, то ли померещились, трудно было счесть веской причиной), но, по правде, он уже был готов пренебречь запретом и заорать что есть мочи, и пошло оно все к чёрту. И тут оборотень вынырнул из пруда. Он был не такой, как описывал шевалье: не волк, но и не человек, а... нечто среднее. Таких существ можно увидеть на старинных миниатюрах или на картинах всяких сумасшедших фламандцев. Передвигался по-человечьи, то есть на двух ногах, но ноги были скорее звериные, с коленями, выгнутыми назад, поэтому держался на них он неуклюже, но бегал достаточно быстро, во всяком случае, для Эффиа, который при этом явлении просто прирос к месту и в течение кошмарно долгого времени не мог даже пошевелиться. Оборотень даже успел протянуть к нему руки, которые были непропорционально длинными, но по своему строению вполне человеческими, с длинными пальцами, если не считать густой шерсти и звериных когтей. Тут Эффиа наконец-то пришел в себя и выстрелил в него почти в упор. - Где он теперь? - спросил Месье. - Упал назад в пруд, - ответил Эффиа, стуча зубами. - Надеюсь, там и остался. - Маркиз д'Эффиа видел, как в пруд упало какое-то тяжелое тело, - обратился Месье к командиру стражи. - Найдите его. Командир принялся в осторожных выражениях убеждать Монсеньора, что никакое тело не могло туда упасть ни по своей воле, ни по воле злоумышленника: пруд декоративный и совсем мелкий и расположен, к тому же, у самых стен дворца. Неподалеку протекает Сена, вот туда, бывает, падают тела, это верно. Но Месье твердо повторил приказ, и командир жестом велел своим людям лезть в воду. Кряхтя и чертыхаясь, несчастные мушкетеры шарили по дну своими шомполами и пытались осветить факелами неглубокую, но непроницаемо черную воду. Эффиа зажмурился и беззвучно шевелил губами. Месье следил за поисками во все глаза. - Господи Иисусе! - вдруг воскликнул один мушкетер, нащупав в воде что-то тяжелое, но со страху выпустил из рук находку. Эффиа заорал. Месье бросился к нему в объятия и по-детски закрыл глаза руками, но по-детски же не забывал подглядывать в щелочку между пальцами. - Это человек, - прошептал он досадливо, когда мушкетеры вытащили из воды раздутое голое тело. - Самый обыкновенный. Справедливости ради надо заметить, что мертвец был всё же не совсем обыкновенный, а весьма несвежий. Смрад от него шел такой, что одного мушкетера вырвало, да и прочим стало не по себе. В его груди зияла сквозная огнестрельная рана. -Я не знаю, в чем тут дело, монсеньор, - покачал головой Эффиа, когда решился наконец-то бросить взгляд на покойника. - Рана у него примерно там, куда я стрелял. Это он, храни на всех Господь. Но почему он так выглядит?.. - Ума не приложу, откуда он тут взялся, - стенал командир стражи. - Так вы говорите, господин маркиз, он упал в воду только что? Но это невозможно! Вы только присмотритесь к нему! Он отдыхал в пруду, по меньшей мере, неделю. Но как его до сих пор не нашли?.. Вокруг пруда поднялась суматоха. Несмотря на глухую ночь, слух о страшной находке распространился моментально, и из дворца высыпали любопытные. Придворный врач, прославленный старец Бувар читал всем желающим лекцию о том, что мертвые тела имеют свойство сначала раздуваться от ядовитых газов, а затем эти газы выходят с громким шумом. Таким образом, тот плеск, который маркиз д'Эффиа принял за падение в пруд тела, был, вероятно, вызван подводным взрывом. О, не сомневайтесь, господа, этот красавец пролежал там долго - прямо у стен дворца, под носом у стражи и у садовников, регулярно чистивших все водоемы парка. И это как раз в то время, когда в Сен-Клу гостит король. Ух, и полетят же наутро головы! Прибежал Паво. - Монсеньор, его величество проснулся и желает знать, что произошло, - доложил он, заботливо набрасывая халат на плечи Месье, который все еще щеголял в одной рубашке. Принц многозначительно посмотрел на Эффиа. - Ну что ж, пойдёмте к нему и расскажем, что произошло. - Филипп, - сказал король страшным голосом, - вы видели себя в зеркале? Сам он как будто вовсе не спал, а так и сидел всю ночь в постели, чопорно выпрямившись и лишь слегка опираясь спиной на высокие подушки. Горловина сорочки была застегнута на все пуговицы, кружевной воротник аккуратно расправлен, халат плотно запахнут. Чёрт побери, даже на одеяле не было ни единой морщинки! В общем, его величество как всегда был само совершенство и имел полное право возмущаться при виде брата, который ворвался к нему босиком, живописно растрёпанный, в халате, наброшенном поверх короткой рубашки. Добавим еще, что слишком нежная кожа Месье хранила следы всех полученных им лобзаний, а так как рубашка была разорвана у ворота и сползла с одного плеча, картина открывалась пусть не во всей полноте, но близко к тому. - Ох, - закатил глаза Месье, - нельзя ли немного отложить суровый, но справедливый выговор, который я, конечно же, заслужил, но который немного не ко времени? Позвольте сначала рассказать вам... - Сначала вы пойдете к себе и оденетесь. Я не желаю разговаривать с вами, пока вы в таком виде. Потрясающая распущенность! Даже скотница постесняется выйти на люди в одной рубашонке. Стыдитесь, брат! - Но, сир, я торопился сообщить вам, что произошло страшное... - Ни одно сообщение не может быть настолько срочным, чтобы до такой степени забыть о правилах приличия. Довольно, Филипп! Мне противно на вас смотреть. Идите к себе и оденьтесь. Я бы даже выразился иначе: прикройтесь. У Месье нехорошо зажглись глаза, но он сумел смирить свой гнев и сказал покладисто: - Хорошо, сир, я пойду, а вы пока выслушайте маркиза д'Эффиа. Он выглядит достаточно пристойно, чтобы не оскорбить вашего взора, - при этих словах принц заботливо отправил на Эффиа воротник и манжеты, сбившиеся во время битвы с оборотнем, - и он проник в тайну, которую вам непременно нужно знать. Эффиа жалобно взглянул на него, ибо испытывал понятную неловкость перед перспективой остаться наедине с неблагосклонно настроенным королем и излагать свою безумную и неправдоподобную историю без поддержки словоохотливого и находчивого Месье. Но тот уже ускользнул в показательной спешке, будто получил важное задание от его величества. Тем временем Эсташ (тоже весьма небрежно одетый) в кругу других кавалеров склонился над найденным трупом. Сначала он долго наблюдал за суматохой, прячась за деревьями, но, когда к пруду высыпали герцог де Креки, Маникан, Вард со своим милым и все остальные, Эсташ решил, что не будет ничего подозрительного в том, если и он присоединится к ним. Лик мертвеца, и без того раздутый и почерневший, менялся с каждой секундой: разложение делало свою работу с пугающей скоростью, как будто стремилось наверстать то время, когда его ход был противоестественным образом остановлен. Поэтому неудивительно, что никто не узнал его, тем более в темноте, кроме Эсташа. Эсташ не мог бы объяснить, откуда в нем такая уверенность, но ему казалось, что на этот раз он мертв по-настоящему. Может, дело было в скорости, с которой разлагалось тело, а может, в выражении лица - ибо, хотя лицо все сильнее поддавалось тлению, на нем сохранилось выражение, и оно было очень умиротворенным, а запавшие губы наполовину улыбались. Несмотря на ужасную рану на груди, казалось, что смерть стала для него облегчением и чуть ли не радостью. Такого выражения у него не было, когда Эсташ убил его первый раз. Но кто был вторым убийцей? Как ему это удалось? Понял ли он, кого убивает? Как вообще это произошло? А главное, Эсташ не знал, радоваться ли ему или это только начало новых бедствий. Когда чуть позднее Месье, безупречно одетый, спешил в опочивальню короля, он столкнулся с Эффиа, который как раз вышел оттуда. Вид у него был не самый праздничный. - Вы все рассказали ему? - нетерпеливо спросил Месье. Эффиа уныло кивнул. - И что он сказал? - Он сказал: "Понятно". - И это все?! - вскричал Месье, не веря своим ушам. - Еще он допытывался, много ли я выпил. И спросил, часто ли я такое вижу. В общем, он не поверил мне, монсеньор. Сердито застонав, Месье отодвинул Эффиа с дороги и бросился в спальню брата. - Я не понимаю вас, Филипп, - король слегка развел руками. Он больше не лежал в постели, а неторопливо прохаживался по комнате. Полы длинного халата с легким шелестом стелились за ним по ковру. - Помнится, вы так весело смеялись, когда Доже де Кавуа и его приятелей обвинили в том, что они вызывали дьявола в Руасси-ан-Бри. Не было на свете человека, более чуждого суевериям, нежели вы. Теперь вы являетесь ко мне и выдвигаете в отношении того же Доже де Кавуа еще более дикие обвинения. Что с вами произошло? - Сколько еще раз я должен повторить, - воскликнул Месье, потеряв терпение, - что я сожалею о том, что вмешался в то дело?! Простите меня. Я никогда больше не встану на пути у вашего правосудия. Клянусь вам чем хотите. Я признаю раз и навсегда, что эти дела выше моего разумения. - Это все очень трогательно, - кивнул король. - Может, вы начнете с того, что перестанете вмешиваться в новое дело и не будете указывать мне, кого надлежит подозревать? - О, как вы можете быть так слепы?! - Быть зрячим - это, значит, поверить, что юноша из хорошей семьи якшается с оборотнем (Господи, помилуй)? - Вы же смогли поверить, что шевалье де Лоррен якшается с дьяволом, - ядовито напомнил Месье. Взгляд короля потяжелел. - Я напоминаю вам, что в комнате этого человека нашли вещественные доказательства. А против Доже де Кавуа нет ничего, кроме бредней вашего Эффиа. Кстати, было очень мило с вашей стороны оставить меня наедине с сумасшедшим. В какой-то миг я всерьез испугался, что он меня укусит. -Давайте уж, признайте честно, что вы просто не любите шевалье. Король тоже вышел из себя и повысил голос: - Да, не люблю! Но Доже я люблю не больше! Как всех остальных, кто трется возле вас! Я каждого из них с радостью упек бы в крепость пожизненно, если бы было за что. Впрочем, я уверен, что они еще себя покажут, ибо они все преступники, все до единого. Я не верю в оборотней и, признаться, сомневаюсь, что смертный в этом мире может вступить в отношения с дьяволом, но я вижу вокруг вас полнейшую распущенность, безнравственность, вседозволенность, излишества и праздность, а это сочетание всегда ведет от мелких грешков к большим грехам, от неблаговидных поступков к настоящим преступлениям... "Ну все, понесло", - с тоской подумал Месье и отвернулся к окну, за которым начинало светать. - ...Вам всё равно, что творится за вашей спиной, лишь бы вас развлекали и потворствовали вашим омерзительным страстям. Я ведь говорил вам, Филипп, я говорил вам тысячу раз, что это не просто безобидные слабости... "Неплохо, - подумал Месье, - но чего-то не хватает. Ах, да. "Погрязли". Как он умудрился ни разу не употребить своего любимого слова?" - ...Это - беспорядок, - вдохновенно продолжал король, - а где беспорядок поддерживается и пестуется, он дает такие плоды, как, например, трупы, всплывающие из ваших прудов. Вы должны быть примером в своих владениях - примером порядка и добродетели. Но какой порядок может быть там, где сеньор позволяет себе бегать по дворцу босиком и полуголым (и это только один, весьма ничтожный пример того, что он позволяет себе на виду у всех)? - Да идите вы к чёрту, Луи, - не сдержался герцог Анжуйский. - Нашли время читать морали. Если вам нечего больше сказать мне, кроме этих словес, я, пожалуй, оставлю вас отдыхать. В дверях он оглянулся на опешившего брата: - Подумать только, а все потому, что вы не решились переспать с мадемуазель Манчини. Отсюда произрастает весь "порядок", которым вы мучаете и себя, и других. Король вспыхнул и бросился за ним. -Вы помните, Филипп, как я болел лихорадкой в прошлом году? Знаете, благодаря чему я выздоровел? Благодаря вам, любимый брат! Жизнь уже оставляла меня, но тут я подумал, что мой наследник - вы. Эта мысль оказалась целительной. Я ожил от страха, что вы можете стать королем. Утром Монсеньор был не в духе – несомненно, оттого, что неприятное ночное происшествие подействовало на его нервы, – и валялся на кушетке в своем будуаре в томной позе. Посовещавшись, кавалеры вытолкнули вперед Эсташа. - Смочите ему лоб лавандовой водой, – шепотом посоветовал герцог де Креки. Эсташ приблизился к кушетке не без опаски. Он все еще не был до конца уверен в своем положении при особе герцога Анжуйского (по правде, после этой ночи – еще менее уверен, чем обычно). Когда он нерешительно коснулся лба Месье платком, смоченным в лавандовой воде, тот распахнул глаза и гневно приподнялся, недовольный тем, что его потревожили. Но тотчас сердитое и надменное выражение лица сменилось печальной и усталой, но все же пленительной улыбкой, и он нежно пожал руку Эсташа. - Монсеньор, – решился Маникан, видя, что гроза если не миновала совсем, то, по крайней мере, улеглась, – вы пойдете к мессе? Время уже близилось к заветным десяти часам. - Не пойду, – отрезал Месье. – Скажите моему брату, пусть не ждет меня. Нет, скажите, что я не хочу его видеть сегодня. Маникан слабо вздохнул. Он, разумеется, просто скажет королю, что Монсеньор будет сегодня молиться у себя. Но король – что тоже разумеется – все равно поймет его правильно. Вошел какой-то погасший от усталости, бледный и потерянный Эффиа, который все утро отсутствовал невесть где. - Но вы все идите, – добавил Месье. – Король не любит, когда пропускают мессы. И вы тоже идите, мой дорогой, – сказал он Эсташу, еще раз погладив его руку. – Увидимся позже. Эффиа, вы останьтесь. Кавалеры откланялись и оставили их вдвоем. - Я узнаю, что у него на сердце, – по-змеиному прошипел Месье, проводив взглядом Эсташа. – Пусть не сейчас, пусть когда-нибудь, но он расскажет мне все. Как вы, управились? Эффиа кивнул. Опустившись в кресло, он тер воспаленные красные глаза. От него разило дымом. Король распорядился поскорее захоронить труп, найденный в пруду, – как он выразился, пока в Сен-Клу не началась чума, и скромные похороны состоялись на заре на маленьком кладбище городка. Эффиа же с помощью троицы нанятых им отбросов общества раскопал оборотня и предал его огню. - Я думаю, может, не надо было его сжигать? – задумчиво проговорил Месье. – Пусть бы он воскрес в следующее полнолуние и опять явился за Доже, а мы бы пронаблюдали все феномены. И позаботились, чтобы Луи их тоже пронаблюдал. - Нет, монсеньор, – серьезно возразил Эффиа, – это плохой план. Не надо ему воскресать. Ей-богу, я рад, что с ним покончено. На том свете нам зачтется, что мы избавили от него мир. - А что мне делать на этом свете? – мрачно спросил Месье. – Как мне вернуть шевалье? - Отдохните немного, и придумается какой-нибудь выход. – Эффиа выразительно потянулся в кресле. Он рассчитывал, что после сожжения оборотня его отпустят поспать. – Вы ведь, надо думать, со вчерашнего дня не сомкнули глаз. - Я не могу уснуть! – Месье вскочил и забегал по будуару. – Я все думаю и думаю… Может быть, нам разыграть Доже? Переоденем кого-нибудь и сделаем вид, будто оборотень вернулся? Эффиа? Что скажете? Эффиа! Измотанный Эффиа задремал в глубоком кресле. Месье сначала собирался растолкать его, но потом пожалел. Пусть отдохнет, сказал он себе, отдохнуть действительно необходимо. Он вернулся на свою кушетку и через минуту тоже спал. Им обоим предстояло незабываемое пробуждение. Месса в присутствии короля, как всегда, привела Эсташа в приподнятое расположение духа. При дневном свете часовня выглядела вовсе не страшной, а упаднически красивой, как и все в Сен-Клу. Тварь была, скорее всего, мертва. Монсеньор, скорее всего, любил Эсташа. Во всяком случае, король глядел на него испытующе и неприязненно, по-видимому, перенеся на него нелюбовь, которую питал к шевалье. Но даже это не смутило душу Эсташа. Наоборот, то, что король выделял его из других придворных Месье, было хорошо само по себе и свидетельствовало об его изменившемся положении. «Если моя жизнь действительно идет на лад, – подумал Эсташ, глядя на распятие (то самое, которое Месье сегодня ночью целовал по его просьбе), – Господи, я больше никогда… никогда…» Что именно «никогда», он не хотел додумывать, вмещая сюда сразу все неблаговидные, плохие и ужасные поступки, которые совершил, чтобы стать тем, кем стал. Скорее всего, стал. После мессы ему вручили записку, в которой герцог де Фуа просил его поскорее прийти. Эсташ заколебался, не зная, разумно ли это в его теперешнем положении. Но, наверное, встретиться все-таки было нужно – хотя бы для того, чтобы объяснить, что все кончено. Герцог сидел при закрытых ставнях, неодетый, без парика, небритый. Кроме того, он, очевидно, пил всю ночь и еще не до конца пришел в себя. Сообщение Эсташа о том, что ему удалось добиться Месье, герцог выслушал с полным равнодушием: накануне он получил гораздо худшее известие, после которого едва ли что-то еще могло произвести на него впечатление. И этим известием он, со своей стороны, поделился с другом: - Я болен, Доже. Ужасной болезнью. Вы догадываетесь, наверное, какой. Эсташ едва не сел мимо стула. - Это точно? - Я вызвал трех врачей из Парижа, – герцог вытряхнул в свой бокал последние капли вина из бутылки. – Говорят, лучших по этой части. Вчера они осмотрели меня по очереди и все сказали одно и то же. - Так, может быть, и я тоже… – Эсташ задохнулся и судорожно рванул галстук. - Как вы понимаете, этого нельзя исключить полностью. Поэтому я и сообщаю вам – чтобы вы ненароком не принесли подарочек брату короля. В припадке бешенства и отчаяния Эсташ смел со стола бутылки. - Это Паво! – закричал он. - Скорее всего, – вяло согласился герцог. - «Скорее всего»?! Совершенно точно! Я же предупреждал вас, а вы не захотели меня послушать! О, почему вы не были осторожнее?.. - Вы и сами были не очень-то осторожны, – справедливо заметил герцог. В жуткой тоске, в кромешном безумии Эсташ метался из угла в угол, швыряя на пол бутылки и бокалы, пинками переворачивая стулья, проклиная те черные дни, когда ему было настолько наплевать на свою жизнь, что он позволил увлечь себя в эту пучину оргий с заведомо больным мальчишкой. О, если окажется, что он тоже болен!.. Лучше бы его прикончила тварь, чем это! И тут злой рок принес к ним Паво собственной персоной. Пользуясь тем, что Монсеньор уснул, паж решил нанести визит герцогу и в ту самую минуту, когда Эсташ дошел до полного умоисступления, нарисовался на пороге со всем своим набором ужимок, по привычке обтирая спиной и боком дверной косяк. - Ты помнишь, Паво, как я спрашивал тебя, не растет ли у тебя какая капустка на конце? – задыхаясь, спросил герцог и намотал на кулак шейный платок мальчика. – И помнишь, как я сказал, что убью тебя, если ты мне соврешь? Паво округлил свои прелестные глазенки. Он ничего не понимал. Господин герцог нездоров? У него язва там? Так это же пустяк! У Паво была такая же – и прошла. - О, чтоб ты сдох! – закричал герцог и швырнул его, как котенка, через всю комнату. Паво ударился головой и заверещал – не столько от боли, сколько от испуга, такое у господина герцога было выражение лица. Эсташ сам не помнил, как так вышло, что он достал шпагу. Дальнейшее походило на бойню. Паво оказался ужасно прытким. Им с герцогом пришлось гонять его по всей комнате, и они нанесли ему не меньше десятка ран, прежде чем он наконец-то свалился, но и тогда он долго не умирал, и они кололи и кололи, веером разбрызгивая кровь. Потом, отдышавшись, они переглянулись и послали друг другу жуткие безумные улыбки, поняв друг друга без слов. Кажется, им предстоит опять прятать вместе тело. К счастью, это происходило не во дворце Месье, а в уединенном доме, где они были одни. На кухне нашлось достаточно воды, чтобы смыть с себя кровь. Потом они разыскали достаточно вместительный сундук, в который Паво удалось засунуть целиком. Косточки, правда, хрустнули, так что, скорее всего, они что-то ему сломали напоследок, но, как сказал со все той же ужасной улыбкой герцог: «Ничего, переживет». Они выносили сундук через заднюю дверь, когда вдруг услышали стальной голос полицейского чинуши: - Именем короля! Роковую роль в этой истории сыграл лакей Эсташа Жюльен, которого маркиз д’Эффиа накануне попросил проследить за хозяином и узнать, куда тот ходит. Жюльен добросовестно проследил – и стал свидетелем убийства Паво, после чего с криками и выпученными глазами примчался прямо на рыночную площадь Сен-Клу, заявив, что знает злодеев, растерзавших людей шевалье де Лоррена в лесу. Тут надо сказать, что у слуг в Сен-Клу сложилась своя мифология касательно той истории. Слуги приняли ее ближе к сердцу, чем господа, ибо хорошо знали покойных, и испугались гораздо сильнее, ибо были менее циничны и менее образованы и оттого охотнее верили во всякие небылицы. На кухнях, на конюшнях, на антресолях, где жили камердинеры придворных, циркулировали слухи и толки, один другого страшнее. В вину шевалье де Лоррена в людских верили не больше, чем в гостиных и салонах. Слуги были убеждены, что настоящий виновник до сих пор гуляет на свободе, а значит, каждый из них под угрозой. Поэтому, когда Жюльен увидел своими глазами жестокое убийство Паво, он сразу решил, что это – новое звено старой кровавой цепочки. Окровавленное и истерзанное тело мальчика навело власти на ту же мысль. В Сен-Клу немедленно выехал президент де ла Ревельер, который уж было поздравил себя с успешным завершением миссии: настоящего убийцу, может, и не нашел, но избавил королевскую семью от шевалье де Лоррена, что тоже можно считать полезным и богоугодным делом. Во всяком случае, король был доволен и благодарил. И вот вам опять. Только потом, при более детальном осмотре тела Паво, выяснилось, что два преступления не имеют между собой ничего общего, но было поздно: семена уже были посеяны – по крайней мере, в сердце герцога де Фуа. Эсташ был спокоен и уверен в себе. Он признал убийство Паво, потому что глупо было отрицать нечто, настолько очевидно, однако объяснил случившееся тем, что они пили втроем и мальчишка нанес им с герцогом оскорбление, которого они не смогли потерпеть. Герцог поначалу придерживался той же версии, о которой они успели договориться с Эсташем, пока по приказу президента де ла Ревельера их не разлучили. Но когда он узнал, в чем именно их обвиняют, то заметно занервничал. Ему было известно, что его друг повинен в каких-то ужасных деяниях, которые тяжелым грузом лежат на его совести. Что это может быть? Кого же он, герцог, покрывает? Та сверхъестественная кровожадность, которую проявил Эсташ, убивая Паво (ведь это он начал, он первым обнажил клинок, а герцог только последовал за ним, опьянившись видом крови!), наводила на самые пугающие подозрения. Хотя герцог оставил эти подозрения при себе, замкнувшись в молчании, чутье сразу подсказало президенту де ла Ревельеру: этому есть, что сообщить следствию. Поскольку день уже клонился к вечеру, парочку душегубов не отвезли в Париж, а оставили под арестом в доме герцога, чтобы утром без спешки доставить в Бастилию. Чем ближе была ночь, тем большее беспокойство и тоска овладевали герцогом. В конце концов он попросил, чтобы к нему привели священника. Он особо оговорил, что не собирается ни молиться, ни исповедаться. Ему просто надо, чтобы священник находился рядом с ним до утра. Узнав об этом, свои услуги немедленно предложил не кто иной как духовник герцога Анжуйского, элегантный и вкрадчивый иезуит отец Дзокколи. Духовник Месье – это само по себе являлось рекомендацией или, если угодно, диагнозом. Отец Дзокколи был довольно молод (не старше тридцати лет), щеголеват, отличался красноречием и безупречными манерами. Он был, кроме того, не дурак перекинуться в картишки. Поговаривали, что он разделяет и другие интересы своего духовного чада. В общем, он производил впечатление понимающего и снисходительного пастыря, поэтому герцог сразу отнесся к нему с доверием, которого у него не вызвал бы другой священник. Но, по-видимому, отец Дзокколи, отпуская грехи Месье, на самом деле мечтал спасти хоть чью-то душу и, когда ему в кои-то веки представилась такая возможность, выполнил свой долг с блеском и за одну ночь привел герцога к полнейшему раскаянию. Под утро полицейский надзиратель, заглянув через замочную скважину в комнату, в которой заперли герцога, увидел, что арестант распростерся на полу и рыдает, уткнувшись в подол элегантной шелковой рясы отца Дзокколи. В восьмом часу иезуит вышел и своим медоточивым голосом объявил, что герцог де Фуа примирился с Господом и теперь желает, дабы окончательно очиститься, облегчить совесть перед лицом земного правосудия. Пусть же придут магистраты и запишут его признания. И признания прозвучали и были записаны.