Эсташ Доже и его дьявол

Над Сен-Клу разразился ливень - один из тех, которые обрушиваются ни с того ни с сего в очень жаркие ночи, без ветра, без грозы, просто равномерный водопад с небес. Из спальни, и без того отвратительно душной, как закуток любви в борделе, и пропитавшейся всеми соответствующими запахами, как будто выкачали весь воздух. Эсташ курил давамеск[1], сидя совершенно голый у стола, заставленного винными бутылками и тарелками с недоеденными лакомствами, и размышлял о том, как некоторые умудряются в такой духоте вообще шевелиться, не говоря уж о том, чтобы кувыркаться в постели. Но герцог и Паво, похоже, справлялись: деревянная спинка кровати билась в стену с впечатляющим напором, но даже этот яростный стук не заглушал влажных шлепков тела о тело. Паво еще и издавал совершенно непотребные низкие, мурлычущие стоны, заканчивающиеся на выдохе то болезненными вскриками, то восторженными смешками. В этом, как и во многом другом, он копировал Месье (что ж, у мальчишки были все шансы набраться премудрости). Паво скоро стал третьим участником их союза - главным образом, по желанию герцога, который был просто заворожен этим существом, но и Эсташ особенно не возражал, потому что Паво вносил оживление в их мрачноватые, полные надрыва оргии. К тому же, герцог, набравшись опыта, начал ценить разнообразие. Ему было по душе – если пользоваться языком двора Месье – играть обе роли, тогда как Эсташу вторые роли не нравились, и он охотно передал эту обязанность Паво. Самому же мальчику ужасно льстила страсть герцога, кроме того, тот баловал его и расплачивался за наслаждения подарками, настолько дорогими, что даже Месье однажды заинтересовался - поймал своего пажа прямо за ухо, украшенное редкостной жемчужиной, и притянул к себе поближе, чтобы рассмотреть. - Да у тебя жемчуга почище, чем у меня, Паво! Откуда, скажи на милость? Мальчишка без стеснения забрался к нему на колени и что-то прошептал на ухо. Что именно он наплел, Эсташ так и не узнал, но, видимо, более или менее откровенно объяснил появление подарков, потому что Месье звонко шлепнул его по заднице, обтянутой пурпурным атласом, и воскликнул с восхищением: - Вот паршивец! Его забавляли похождения пажа, и он не особенно сердился, если тот иногда не откликался на звонок по ночам. Эти ночи Паво проводил в доме, который герцог снимал в городке, потому что апартаментов во дворце ему не предоставили. Но это было к лучшему: во дворце бы их давно уже застукали, а так Эсташ мог посещать его, сохраняя тайну. Оргии начинались с застолья, обильных возлияний и давамеска. Паво, обнаженный, усаживался к кому-нибудь на колени или даже ложился на стол, сервируя на самом себе десерт, который полагалось есть без помощи приборов и, желательно, без помощи рук. Эсташ участвовал в этих играх неохотно, предпочитая роль наблюдателя, ибо подозревал, что Паво болен какой-то дурной болезнью. Он поделился подозрениями с герцогом, и тот не на шутку перепугался и устроил мальчишке допрос, но Паво держал себя с совершенной беспечностью, даже не понял, о чем речь. Он находился еще в том возрасте, когда врачей боятся до смерти и принципиально не желают вникать в состояние своего здоровья. По его словам, он действительно был болен (но не мог сказать, чем именно, и из его невнятных описаний выходило, что это была то ли какая-нибудь краснуха или ветрянка, то ли впрямь что-то венерическое), но Месье пригласил к нему врачей, и они вылечили его, пусть Паво сопротивлялся как мог, убегал и прятался. Язв во рту у него больше не было, хотя зубы оставались в жутком состоянии. Герцог совершенно успокоился. По его мнению, будь Паво болен чем-то действительно серьезным, он не относился бы к этому так наплевательски. Но Эсташ все равно соблюдал меры предосторожности и употреблял Паво исключительно между бедер – не столько из боязни заразиться (он и раньше не верил, что проживет долгую жизнь, теперь же чувствовал, что его и без того невеликий срок сократился еще сильнее, и никакой риск для здоровья сам по себе не остановил бы его), сколько из брезгливости. Раздался громкий, довольный вскрик герцога, за которым последовало несколько долгих стонов, соответствующих последним медленным движениям, и буйство на кровати затихло. Эсташ, впавший в наркотическое оцепенение, посасывал мундштук турецкой трубки и слушал доносящееся из алькова тяжелое прерывистое дыхание. Потом и оно стихло. Кажется, герцог и Паво задремали. В спальне звучал только шум ливня. Плотная стена воды колыхалась, как занавес, за высокими окнами, распахнутыми настежь из-за жары. Вдруг в маленьком внутреннем дворике, среди зарослей рододендронов, пригнутых к земле ливнем, мелькнула тень. Вор, которого привлекли открытые окна? Или шпион, нанятый кем-то из придворного гадючника, чтобы разузнать, где шляется по ночам этот таинственный Доже де Кавуа? Или даже полицейский согладатай? Эсташ обернул бедра бархатной накидкой с кресла и, пошатываясь и натыкаясь на мебель, прошел в соседнюю комнату. Там одна стена образовывала эркер, из которого хорошо обозревался весь двор. Эсташ забрался с ногами на стоявшую в эркере деревянную скамью и выглянул наружу. Он чувствовал себя как во сне и не мог понять, это от гашиша пелена перед глазами, или дождь действительно такой сильный и плотный. Чудом не потерял равновесие и не вывалился из окна. Ну да, так и есть, кто-то крался вдоль старинной, сложенной из бесформенных камней стены дома и заглядывал в окна. Какой-то толстяк. Хотя нет, не толстяк, просто странно распухший человек. Переваливается, шлепает по лужам отечными ногами. Эсташ вспомнил случай из детства, как однажды из Соммы выловили утопленника, и он был такой же безобразно раздутый, почерневший, с объеденным рыбами лицом. Нет, не может быть, это всего лишь толстый бродяга. А может, и бродяги на самом деле нет, просто Эсташ выкурил три трубки за раз, вот и мерещится. Шлеп-шлеп, все ближе и ближе к эркеру. Эсташ слез со скамьи, стараясь не шуметь, и отступил от окна в темную комнату. Ему пришло в голову сесть на пол, и он забрался за большой сундук, накрытый ковром, и съежился там. Он сам не понимал, почему не убежал в одну из задних комнат и не запер дверь, что за пагубное любопытство вынудило его остаться, да еще осторожно выглянуть из-за бахромчатого края ковра. Все было как во сне, поэтому он не мог испугаться по-настоящему, в полную силу, даже когда за оконную раму уцепилась распухшая, мокрая, покрытая темными пятнами рука. Безобразно раздутая голова заглянула в комнату и какое-то время всматривалась в темноту, будто ища кого-то. Сквозь пелену дождя нельзя было различить черты лица. Это была просто маска неясных очертаний, будто размытая водой. Наконец страшный соглядатай двинулся дальше, цепляясь рукой за стену и тяжело шлепая по лужам. Эсташ вылез из своего убежища, но встать с пола не спешил и сидел, провалившись к стене и силясь осмыслить случившееся, но мысли не задерживались в голове, а лениво скользили, как глубоководные рыбы. В таком виде его и застал герцог, вышедший из спальни в халате, наброшенном на голое тело. - Что вы тут делаете, Доже? - Мне показалось, во дворе кто-то ходит, и я пошел посмотреть, - объяснил Эсташ и по тому, что герцог вовсе не удивился его словам и коротко кивнул, как бы говоря: "А, ну да", догадался: - Вы тоже видели? - Он давно тут ходит, - герцог сел рядом с ним, халат расстелился по плитам пола. - Почему вы не рассказывали? - Я надеялся, что мне это просто снится. Слуги уверяли, что ничего не видели, во двор никто не лазил, хотя я заставлял их караулить по ночам. Но если вы видели то же, что и я, значит, это правда. - Не бойтесь, - Эсташ нашарил в темноте руку герцога. - Если это тот, о ком мы думаем, то он ищет меня, а не вас. Это ведь я убийца. - я помогал вам. На его месте я бы имел счет к нам обоим. - И что вы собираетесь делать с этим? Герцог потрогал цепочку со старинной серебряной ладанкой, приминавшую своей тяжестью легкую курчавую шерсть на его груди. - Это все, что пришло мне на ум. Там частица мощей святого Вальберта. Уж не знаю, поможет ли. -Лучше бы вам уехать куда-нибудь далеко, - посоветовал Эсташ, нежно обнимая герцога и пробираясь ладонями ему под халат. Безумной страсти к любовнику он по-прежнему не испытывал, но чувствовал вину перед ним и не знал, как еще ее загладить, чем вознаградить за тот кошмар, в который он превратил счастливую и беспечную жизнь внука великого д'Эпернона[2]. – Кажется, у вас есть поместья в Оверни. Там он не найдет вас. Ну, по крайней мере, надо попытаться. - Вы, конечно же, не поедете со мной? – насмешливо спросил герцог. – Вот, представьте себе, и я не могу уехать от вас, как вы не можете уехать от Месье. А если бы я только мог увезти вас от него, мы могли бы в самом деле удалиться в мой замок Рандан. Подумайте, Доже. Там ваши нервы пришли бы в порядок. Нам обоим нужна передышка, но вам – особенно. - Увезите лучше Паво. Его вам не придется уговаривать. - На что он мне сдался? Я повторял вам сто раз, что Паво – это просто развлечение, красивый зверек. Вы – единственный, кого я люблю, – герцог говорил торопливо и слишком горячо, стыдясь своей страсти к мальчику с гнилым нутром, которая действительно не имела ничего общего ни с любовью, ни с иными благородными чувствами, но была совершенно непреодолима. Герцог и в прошлых своих связях отнюдь не был возвышенным влюбленным, но это увлечение ему самому казалось слишком грязным. Они сжали друг друга в объятиях и покатились по полу. - Вы видели луну? – вдруг спросил Эсташ. - Что?.. увлеченный герцог даже не расслышал вопроса. Эсташ попытался припомнить, какой была луна сегодня, пока не пошел дождь. Кажется, уже видна половина (астрономы называют это состояние «первой четвертью»). Пока можно не бояться утопленников, заглядывающих в окна. Все решится, когда настанет полнолуние. На рассвете Эсташ крался в свои комнаты во дворце и после нескольких часов сна возвращался к обычной жизни. Он научился скрывать свои страхи и свое нервное истощение так тщательно, что временами даже сам забывал о них – по крайней мере, пока не садилось солнце. После заката нервозность прорывалась наружу, особенно если темнота заставала Эсташа под открытым небом, а Месье, как на грех, из-за жаркой погоды предпочитал проводить время в парке. Там ужинали в увитых зеленью беседках, танцевали и смотрели комедии в летнем театрике. И в такие вечера Эсташ изумлял всех угрюмостью, рассеянностью и обыкновением подскакивать в ужасе, стоит только дотронуться до его плеча или локтя. Но уж в дневные часы он был самим собой, разве что от ночных излишеств физиономия была такой неровно-белой, что казалась обсыпанной мукой, глаза были обведены темными кругами, а руки тряслись так, что иногда Эсташ не мог удержать даже карточный веер и ронял всех своих козырей на зеленое сукно. Но, поскольку он был не один такой, никто не придавал этому значения. Меж тем свершилось историческое событие: в Сен-Клу приехал король. Эсташ, в глубине души давно уже безразличный ко всему (и даже, возможно, к чарам Месье, которого продолжал обхаживать больше из упрямства и ради того, чтобы в жизни оставался хоть какой-то смысл), неожиданно ощутил радостное волнение. Никогда еще ему не доводилось видеть короля вблизи, разве что в детстве, пока семейство Доже де Кавуа еще не променяло столицу на провинцию, но король тогда и сам еще был ребенком, и Эсташ не мог относиться всерьез к своему несчастному сверстнику, вынужденному важно шествовать во главе всяких процессий и председательствовать на бесконечных торжественных обедах. Теперь Людовик появился в сиянии подлинного величия, заставлявшего позабыть о его юности, и Эсташ был счастлив и горд, что лицезрит его. И ведь счастье это стало возможным только благодаря совершенным им преступлениям. Если бы он не решился, он никогда бы не получил возможность подойти к его величеству близко. Вскоре Эсташ заметил, что кроме него большой радости не испытывает никто. Остальные приближенные Месье видели короля слишком часто, чтобы валиться в счастливые обмороки, и, хотя они, разумеется, считали своим долгом демонстрировать энтузиазм, его визит на самом деле был источником неудобств и докуки. Свободная и непринужденная обстановка Сен-Клу сразу стала официальной и чопорной. Теперь нечего было и думать о том, чтобы показаться навеселе или целоваться в каком-нибудь прелестном уголке парка. Да чего уж там, даже за своим языком следовало следить в оба, ибо всем была известна нелюбовь его величества к сквернословию. Король привнес в их очаровательную обитель радости и наслаждений свой распорядок дня (довольно строгий). Кроме того, он привез собственную свиту, и между двумя лагерями, как водится, немедленно началась грызня. Спутники короля, естественно, высказывались насчет репутации, которую имел двор Месье, и особенно в первый день, пока эта тема, слишком очевидная, еще никому не наскучила, звучало много шуток в таком примерно духе: «Господа, будьте бдительны, старайтесь не ходить по парку в одиночестве и ни в коем случае не открывайте тылы», на что противная сторона отвечала: «Да кому вы здесь нужны, мужланы несчастные?» Надежда была только на то, что король, как обычно, скоро уедет, поссорившись с братом. Все его предыдущие визиты завершались именно так, а сейчас можно было даже предугадать, из-за чего, вернее, из-за кого, случится ссора. Вообще любой другой на месте шевалье де Лоррена, зная о высочайшей нелюбви, уехал бы на время по срочным и неотложным делам, а если уж уехать решительно невозможно, то постарался бы не мозолить его величеству глаза, например, объявив себя больным и укрывшись в своих комнатах. Но шевалье был не таков и собирался блистать. Еще загодя он потребовал себе новый гардероб и новые драгоценности, указав, что если он предстанет на фоне свиты его величества в затрапезном виде, то это бросит тень в первую очередь на самого же Месье: скажут, что он не в состоянии придать подобающий блеск своему двору, если даже тот, кто пользуется его наибольшим расположением, выглядит так жалко. Месье же, вместо того, чтобы объяснить ему положение вещей и призвать к благоразумию, пошел у него на поводу, разодел как принца и увешал драгоценностями, точно испанскую мадонну. Разумеется, прятать такую красоту за спинами других придворных было бы преступлением, и первым, кого увидел король, когда расцеловался с братом и повернулся к его свите, был именно шевалье де Лоррен в изумительном наряде, сочетающем подходящие для летнего времени цвета – пепельный, жемчужный и белый, – и медно-рыжем парике. Свои бриллианты он приберег для вечернего выхода, пока ограничившись восковыми, огненными и черными опалами, которые, однако, были так крупны и чисты, что стоили иного алмаза. И весь его вид говорил: «Вы хотели, чтобы я вернулся? Так вот он я!» Вспоминая свой неудавшийся бунт, шевалье был уверен, что Людовик сыграл в его несчастьях такую же роль, как Мазарини, разве что оставаясь за кулисами. А так, что король, что кардинал были в его глазах не более чем пошлыми сводниками. В действительности же Людовик до последнего был скорее союзником шевалье, по крайней мере, в мальтийском вопросе. Он горячился и внушал Мазарини, что это просто неприлично – навязывать уважаемому ордену столь сомнительную личность, которая достойна принадлежать братству иоаннитов разве что в качестве гребца на одной из их галер. Чтобы хоть как-то примирить царственного воспитанника с этой некрасивой историей, Мазарини заметил, что мальтийский рыцарь в качестве фаворита Месье обойдется недорого: по крайней мере, не станет тянуть земли и пенсионы. Страшно подумать, в какие расходы этот бессовестный молодец ввел бы милого Филиппа, и без того слишком расточительного, если бы не был связан обетами и мог владеть собственностью. Однако, как видно, изобретательный юноша все-таки нашел способ стоить очень дорого. Король был неприятно поражен и с трудом совладал с выражением лица. И ведь это было только начало. Шевалье упорно лез на глаза и постоянно самым бестактным образом подчеркивал свою близость к Месье: то без особой надобности поправлял воротник или завиток парика, то шептал ему что-то на ухо, то весьма вольно облокачивался на спинку его кресла. Поскольку эти манеры совершенно не соответствовали его обычной, довольно независимой манере держаться, было ясно, что шевалье просто-напросто намеренно раздражал короля. Чего он добивался тем самым и почему Месье не прекратил это поистине самоубийственное поведение, оставалось загадкой. Но вскоре король отыгрался за неприятные минуты, пережитые по милости этих отвратительных лизоблюдов брата. Жара стояла по-прежнему, и утомленный дорогой Людовик захотел освежиться. Все направились в купальню, и тут-то Эсташ впервые по-настоящему прочувствовал, почему никто не обрадовался приезду короля. О прежней непринужденности, царившей в купальне, можно было забыть: никто не мог ни раздеться, ни снять парик, ни даже присесть. Купались только король и его брат. Вернее, король купался, а Месье, как обычно, отказывался даже высунуть нос из-под полога, не поддаваясь ни на уговоры, ни на насмешки его величества. Свита же стояла вокруг и жарилась на полуденном солнце. Закаленные спутники короля злорадно наблюдали за страданиями приспешников герцога Анжуйского, у которых от жара плавились и текли румяна, белила и сурьма и которые украдкой пытались обмахиваться своими пышно и разноцветно оперенными шляпами, но в сгустившемся от зноя воздухе это действие не приносило никакого облегчения. К тому же, они изнемогали, потому что больше двух часов кряду находились на ногах. Кавалеры, приехавшие с королем, имели фору: они-то давно притерпелись к такому обхождению и развили в себе недюжинную выносливость. Они, кажется, могли бы провести на ногах и полдня, и сутки. Месье же обычно без всяких церемоний разрешал сидеть в своем присутствии, и теперь его двор расплачивался за свое слишком привольное житье и недостаточную закалку. - Помоги мне, господи, я сейчас упаду, – стонал Виллькьер. - Вот увидите, он захочет пойти во дворец пешком, – предрек Маникан. – Он же так любит ходить. И как бы ему не пришло в голову сделать круг по парку… Все дружно выразили надежду, что Монсеньор этого не допустит: он ни за что не будет гулять под палящим солнцем. Но, хоть им удалось успокоить себя на сей счет, легче от этого не стало, и кавалеры продолжали змеиться: - Все равно, пора бы ему восвояси. Надо срочно устроить какой-нибудь скандал. - Попросим шевалье устроить скандал. Он, кажется, не прочь. - Нет, не надо просить шевалье: он всегда делает наоборот. Лучше скажем, что мы за него волнуемся, и пусть будет осторожнее. Тем временем король вышел на берег и, не вытираясь, опустился на ковер. - Кстати, Филипп, – сказал он, – я хотел посоветоваться с вами. Мне предложили приобрести одну гемму… По правде, я никогда не видел ничего совершеннее, но ее владелец, какой-то бессовестный грек, принявший магометанство (только представьте себе!), торговец редкостями, запросил за нее такую сумму, что поневоле я колеблюсь. Нет, я не буду говорить вам, сколько она стоит, что это не повлияло на ваше мнение, как повлияло на мое. Я просто хочу, чтобы вы посмотрели и сказали, что думаете об этой вещице. – Не глядя, король протянул руку, и граф де Сент-Эньян приблизился и вложил в нее серебряный футляр с тонкой гравировкой, который сам по себе был произведением искусства. Внутри футляра обнаружилась античная инталия на розоватом аметисте, изображающая Эос на колеснице. Поднявшиеся на дыбы крылатые кони и развевающиеся одежды богини были изумительны, а розовые переливы камня напоминали о пламенной заре. Золотая оправа была сделана в виде облаков и лучей солнца. Месье бегло взглянул на редкость и недоуменно вздернул брови. - Это она и есть, та гемма, которую вы назвали совершенной?.. - Разве это не так? – король, в свою очередь, пришел в недоумение. Впервые на его глазах кто-то продемонстрировал такое пренебрежение к сокровищу. - Вы смеетесь надо мной, сир! – Месье захлопнул футляр и небрежно бросил брату. - Что вы, Филипп, посмотрите получше. - Или над вами кто-то посмеялся… – пожав плечами, принц нехотя снова взял футляр и открыл. – И за это просят, по вашим словам, какую-то заоблачную сумму? Ну, не знаю. Я бы не дал больше сотни экю, и то лишь потому, что камень неплох, хоть его и испортили этой убогой подделкой. Король выхватил у него из рук футляр и поднес поближе к глазам. Не может быть. Все знатоки заходились в восторгах, да и сам Людовик был вполне уверен в своем вкусе. Но теперь он невольно начал сомневаться. А если гемму тайно подменил какой-нибудь дерзкий вор?.. - Подделка?.. Но, право… Это же античная работа. - Античная? – расхохотался Месье. – Бедный мой брат, как нагло вас дурят. Покажите мне этого торговца скорее, дайте мне добраться до него, негодяя… ибо я сам хочу купить эту вещь. – И он добавил с милой улыбкой: – Вы правы, сир, она совершенна. Король потерянно заморгал, но тут понял все, и вдруг, забыв о своем достоинстве, громко засмеялся, спрятав лицо в ладони. И все, кто присутствовал в купальне, тоже зашлись в громовом хохоте, и не только потому, что всем полагается смеяться, когда смеется его величество, но и элементарно потому, что удержаться было выше божеских и человеческих сил. - Проклятье, Филипп, – простонал король, – вы почти заставили меня поверить, что я сошел с ума. - И поделом, – заявил Месье, который посреди поднятой им самим бури веселья остался серьезен и даже несколько строг. – Почему, ну почему все торговцы редкостями сначала идут к вам и только то, что осталось, приносят мне? Я скупаю все и сразу, а вы!.. Вам предложили такое чудо, а вы, видите ли, колеблетесь, советуетесь со всеми подряд, поди, еще и торгуетесь. Фи! - Все, не продолжайте, мне уже стыдно. Сент-Эньян, скажите греку, что я покупаю гемму, и проследите, чтобы с ним расплатились. – Король подержал в руках футляр и неожиданно положил перед братом. – Она ваша. Настала очередь Месье изумляться. - Но это слишком большая ценность… Не знаю, вправе ли я принять ее. - О, не скромничайте. Конечно, вправе. Талант должно вознаграждать, а умение ломать комедию, бесспорно, относится к талантам. В вашем случае, пожалуй, даже уместно говорить о подлинной гениальности. Месье больше не стал ломаться и, порозовев от удовольствия, сграбастал подарок и принялся жадно разглядывать гемму. Теперь он уже не скрывал восхищения. - Вы балуете меня, сир. - Увы, это так. Гемма досталась вам слишком легко. Мне следовало заставить вас сначала искупаться в реке… - Ради такого подарка я искупался бы и зимой! - …Или провести минуту на солнце. - Хоть пять минут! Чувствуете, как страшно вы продешевили? Тут шевалье де Лоррен, не иначе как с целью нарушить наметившуюся между братьями идиллию, снова напомнил о себе. До сих пор он был, как и все вокруг, пришиблен жарой и прекратил витать вокруг Месье, но сейчас подошел, чтобы подлить в бокалы охлажденного вина, которого ему самому в этот раз не полагалось ни глоточка, хотя жажда мучила такая, что язык совершенно пересох и, казалось, вот-вот пойдет трещинами и рассыплется пылью. У короля сразу погасла улыбка, и он, не сказав ни слова, встал и пошел к воде. Это доставило шевалье хоть какое-то удовлетворение. Больше не радовало ничего, даже мысль о том, что все остальные кавалеры, без исключения, мечтали быть на его месте (ведь это такая честь – поработать лакеем у короля!), даже то, что братец Марсан был черен от зависти – как же так, он же старший, так почему же он стоит в заднем ряду, в то время как младший брат на виду у всех удостоен великой привилегии и может на смертном одре рассказывать детям и внукам: «Как-то раз, когда я наливал вино его величеству…» Вот только не будет у него ни детей, ни внуков. На всех его кафтанах возле левого плеча вышит серебряной нитью мальтийский крест, и шевалье никак не мог к нему привыкнуть. Этот крест был как клеймо, которым метят рабов. Пожалуй, можно было его спороть, никто не сказал бы ни слова, но к чему, если шевалье все равно останется тем, кем его сделали? А взамен предоставили право наливать вино. Король эффектно нырнул, и шевалье проводил его злобным взглядом, от души желая пойти ко дну. Ах, если бы он и правда потонул! Монсеньор стал бы королем, и уж тогда бы они позабавились на славу. И Мазарини, и все остальные причастные лица пожалели бы, что на свет родились… Но, конечно, мечты остались мечтами, Людовик стремительно вынырнул и хорошими саженками поплыл на середину реки, показывая всем, как много в нем жизненных сил и энергии (и какой контраст с этим нежным анемоном – герцогом Анжуйским!). Неужели, скотина ты самовлюбленная, тебе даже в голову не приходит, что пока ты плаваешь, на берегу целая толпа подыхает от жары? Что случится такого ужасного, если разрешить искупаться и свите? Или, если тебе невмоготу плавать в одной реке с презренными холуями, можно позволить им посидеть (или хоть постоять!) в тени и предложить прохладительные напитки. Но нет, конечно, ты об этом даже не думаешь, правда? Тебе хорошо, а остальные должны быть счастливы тем, что любуются тобой. Стараясь не смотреть на прохладную струйку, льющуюся из горлышка серебряного кувшина (кувшин достали из ведра с ледяной ключевой водой, и на жаре его чеканные бока сразу запотели – ах, прижать бы его к лицу, такой холодный, если уж пить не дают!), шевалье наполнил бокал Месье. Тоже, конечно, хорош поросенок. Мог бы намекнуть брату, что людям вообще-то жарко, но вам ведь тоже плевать, да, монсеньор? Не далее как нынче утром вы, покорнее одалиски, стояли на коленях и вытирали с губ семя, а теперь, подумать только, ваш господин наливает вино, а вы и спасибо не скажете, нет, вы даже не смотрите на него, все ваше внимание занимает столь виртуозно выцыганенный подарочек… Но Месье все-таки отвлекся от любования геммой и поймал фаворита за руку, когда тот, мрачнее тучи, уже хотел отойти. - Вам очень жарко, милый? - А вы как думаете? – процедил сквозь зубы шевалье. - Бедный мой… Вот, отнесите это в мой кабинет, – Месье захлопнул футляр и вручил ему. – И можете не торопиться. Большое спасибо, монсеньор. Я был лакеем, теперь побуду посыльным. Какое счастье, всю жизнь мечтал. Ради этого стоило пожертвовать своей свободой, ничего не скажешь. Между тем зависть в глазах остальных кавалеров заполыхала еще яростнее. Шевалье отпустили! Вот что значит быть на особом положении. - Дружочек, – прошептал Эффиа, – заклинаю вас всем, что для вас свято: возьмите с собой Бобо, иначе он сварится заживо. Я буду перед вами в вечном долгу. Умру ради вас, убью ради вас… Все, что хотите! – и он, не дожидаясь, пока в его просьбе будет отказано, опустил прямо в шляпу шевалье полумертвого от жары спаниеля. На его счастье, шевалье был слишком изнурен, чтобы препираться. Поднявшись в парк, он первым делом вытряхнул Бобо из шляпы. Сначала изжарившийся песик плелся за ним на подгибающихся лапках, свесив язык до земли, но стоило ему утолить жажду в маленьком прудике, как он сразу оклемался. Воспрянув духом, Бобо начал скакать вокруг шевалье, плясать перед ним на задних лапках, упираясь передними в его колени, махать хвостом, задорно лаять и взвизгивать, приносить палочки и прутики – словом, всеми способами приглашал: «Давай играть!» Шевалье играть не собирался и не обращал на него никакого внимания, разве что, когда Бобо слишком уж лез, отпихивал его ногой. И вдруг, стоило ему наклониться, чтобы поправить приспущенный разыгравшимся спаниелем чулок, как тот ловко выхватил у него из рук футляр с геммой и пустился в бегство. Шевалье с проклятиями погнался за ним. Спаниель, в полном восторге от того, что игра наконец-то началась, свернул с дорожки на клумбу. Он не убегал далеко, дразнился, клал украденный футляр на землю, но стоило шевалье приблизиться, сразу хватал добычу в зубы и с радостным визгом несся дальше. Шевалье на высоких каблуках был не самым быстрым бегуном. К счастью, он заметил вдалеке двух помощников садовника, привязывающих к шпалерам плетистые розы, и крикнул: - Поймайте эту чертову собаку! Затем им встретились еще садовники, прогуливающийся в парке библиотекарь герцога Анжуйского Шорье и даже два караульных мушкетера. Вскоре за одним счастливым спаниелем гонялось уже человек десять. Общими усилиями его удалось загнать на ту террасу парка, где располагался Фарфоровый павильон, который был отдан в распоряжение судейских. Президент де ла Ревельер окружил свою работу там всяческой секретностью, даже поставил снаружи часовых, которые следили за тем, чтобы никто не подкрался к окошку и не подслушал тайны следствия. Но спаниель не испытывал никакого пиетета перед правосудием и пулей метнулся в павильон, не выпуская из зубов добычу. Никого из магистратов на месте не оказалось. В павильоне работали в поте лица только секретари и переписчики, которые тоже, разумеется, включились в охоту. Спаниель метался по павильону, забивался под столы и стулья, сбрасывал на пол кипы бумаг. Шевалье присел на край одного из столов и величественно ожидал, когда воришку схватят и принесут ему. Стол был завален протоколами, которые от души наплодили старательные сотрудники президента де ла Ревельера. И вдруг равнодушный взгляд шевалье зацепился за ровные строчки, выведенные безликим писарским почерком: "...Будучи спрошен о смерти своего отца, показал, что г-н Доже де Кавуа был растерзан огромным волком, причем зверь дерзко пробрался прямо в его покои в замке Шевенкур, но он был столь огромен, силен и страшен, что никто из людей не решился его остановить..." Больше шевалье ничего не успел прочитать. - Держите свое сокровище, сударь, - один из писарей с гордостью вручил ему футляр и пойманного спаниеля, заодно не удержавшись и почесав песику шелковистую шейку. - Вот ведь проказник. Шевалье сначала собирался отнести Бобо в апартаменты Эффиа и засунуть в стульчак, чтоб посидел до возвращения хозяина из купальни и подумал немного о своем поведении, но потом решил пощадить. Все-таки именно благодаря Бобо он подучил небезынтересные сведения, вернее, только обрывок, намек, но чертовски многообещающий. Шевалье решил, что непременно выяснит все. Спросить у президента де да Ревельера, пожалуй, не выйдет: следователи хранили содержание полученных показаний в тайне - старая судейская уловка, чтобы один подозреваемый не знал, что наплел другой. Ну да ничего, есть и другие способы добраться до истины. Гемму шевалье отнес в покои Месье. Она была цела, только футляр немного поцарапан зубами спаниеля. А впрочем, какая разница? Зачем он только гонялся за собакой? Надо было потерять королевский подарок, и пошли все к чёрту. Однако потом шевалье пришла в голову более удачная идея. Освежившись, король пожелал выслушать отчет следователей. Этой минуты президент де ла Ревельер ожидал с тоской, потому что к тому времени дошел до полного отчаяния. Он перепробовал все средства, даже тайно привез в Сен-Клу господина де Русселя - может, тот опознает кавалера, снявшего его парижский особняк (и оставившего в саду растерзанную девушку)? Руссель клялся, что не имел случая рассмотреть своего жильца, к тому же он, Руссель, подслеповат и не ручается, что не сделает ошибки. Но президент всё равно скрытно провел его в садовый павильон, где герцог Анжуйский услаждал свой слух музыкой. Все его придворные присутствовали, сидели рядком, как на выставке, Русселю оставалось только присмотреться и опознать злодея. Чтобы компенсировать подслеповатость, президент вручил ему подзорную трубу, но Руссель немедленно наставил ее на Монсеньора. - Это и есть брат короля? Да вы меня разыгрываете! Это вообще мужчина или женщина? - Ну конечно, это и есть Месье! - прошипел Ревельер. - Не болтайте ерунды и прекратите пялиться на него в подзорную трубу: дождетесь, что вас вышвырнут отсюда за такую дерзость. Обратите лучше внимание на его свиту. Узнаете кого-нибудь? Может быть, вон тот, в лазоревом, с собачкой на коленях?... - Нет, - сокрушенно покачал головой свидетель, - он мне точно не знаком. Он черняв, а мой жилец был скорее белокур... - Не смотрите вы, ради Бога, на их волосы, они же все в париках и меняют их каждый день! - президент яростно стиснул зубы, вспомнив, что как раз вчера Эффиа расхаживал в белокуром парике. Угораздило его сегодня надеть черный! - Но на что мне тогда смотреть? Я ведь только и видел, что парик да шляпу. Все-таки, понукаемый президентом, Руссель со скрипом признал, что ему кажется немного знакомым граф де Вард. И, возможно, де Марсийяк. И отчасти Маникан. Эсташа, надевшего в тот день пепельно-русый аллонж, он полностью обошел вниманием и, сколько президент ни тряс его, отказался сообщить, кто же из перечисленных кавалеров кажется ему наиболее похожим на таинственного жильца. - Как так можно - сдать жилье и даже не интересоваться, кому?! - негодовал Ревельер. - Но ведь он сразу заплатил все положенное, - защищался домовладелец. - Чего еще мне от него хотеть? - Жаль, что он всего лишь зарыл труп на вашем дворе, а не поджег ваш дом и не отравил колодец! Хоть бы злодей совершил новое убийство, тогда еще можно было бы что-то предпринять по горячим следам. Но убийств больше не было, и президент подозревал, что и не будет. Кто бы ни совершал их – человек или дьявол, – он затаился или перебрался в другое место, поэтому Ревельер считал, что, в общем-то, одержал победу, ведь ясно, что злодей остановился только благодаря его расследованию. Но короля такая победа не устроит. Ему ведь надо не только прекратить злодеяния, но и наказать виновника, а в этом отношении похвастаться было нечем. Президент постарался скрыть основной неуспех за множеством занимательных подробностей, которые удалось собирать следствию и которые никак не прояснили дело, но сами по себе были поразительны. Например, магистраты показали королю карету шевалье де Лоррена, которую до сих пор не починили, потому что изготовление новых стекол заняло слишком много времени. - И вот это окно волк разбил ударом груди, - сообщил Ревельер с такой гордостью, точно лично открыл этот потрясающий факт. - Должен сказать, что в начале расследования я был скептиком, но теперь все больше склоняюсь к мысли, что без дьявольских сил здесь не обошлось. Не правда ли, ваше величество, поразительное зрелище? - Именно, поразительное, - подтвердил сквозь зубы король, разглядывая карету, которая даже в разгромленном виде была чудом роскоши и прихотливого вкуса. Чёрт побери, она была великолепнее экипажа его величества. Он заглянул внутрь, увидел Аполлона и Гиацинта и, не слушая далее объяснений президента, повернулся и пошел прочь. Стоявший чуть в стороне виконт де Марсан услышал, как король бормочет про себя: - Мой брат сошел с ума. Виконт осмелился добавить в свой преданный взор немного сочувствия - ровно столько, чтобы это не выглядело фамильярностью. И он был вознагражден: встретившись с ним взглядом, король замедлил свой быстрый раздраженный шаг. Он был еще молод, Людовик Великий, маска ледяной невозмутимости еще не приросла к его лицу намертво, и он был почти готов излить свои подлинные чувства перед понимающим слушателем, даже приостановился, даже приоткрыл рот... Но в последний момент удержался и сказал не то, что хотел. -А вы что думаете об этом деле, виконт? Все уважаемые магистраты высказались, и только вы один молчите. -Я не считал себя вправе высказываться, ваше величество, я ведь не следователь. - Виконт де Марсан в самом деле не участвовал непосредственно в расследовании, он только командовал стражей президента де да Ревельера. – К тому же, в этом деле замешан мой несчастный брат. Каков бы он ни был, наше родство не позволяло мне высказать некоторые соображения… Но если вашему величеству угодно знать мое мнение… – виконт поколебался немного, но собрался с верноподданническими чувствами и осмелился продолжать: – Я немного удивлен, что столь опытный судья, как мэтр де ла Ревельер, так слепо полагается на показания одного-единственного человека. Голословные утверждения моего брата – вот все, что у него есть, и на этом он построил всю свою стратегию и тактику. Почему бы не допустить, хотя бы в качестве запасной версии, что Филипп рассказал неправду или не всю правду? И ладно бы его рассказ выглядел убедительно, но ведь он абсолютно неправдоподобен. Почему, например, этот волк (которого, замечу, никто, кроме Филиппа, не видел) растерзал всех его людей и только его пощадил? Возможно, я чего-то не понимаю, но все это весьма странно и подозрительно. - Удивительно, виконт, – сказал король громко, чтобы услышали остальные магистраты, – вы столь молоды и не имеете никакого опыта в ведении расследований, и все же смогли увидеть то, чего не увидели другие. Вечером шевалье де Лоррен вышел из своих комнат во всем великолепии. Он надел свои новые бриллианты, но самым дорогим украшением его костюма была гемма с изображением богини Эос. За прошедшие несколько часов ювелир успел переделать ее в пряжку-аграф, которой шевалье скрепил узел на своем кушаке. - Все в порядке, – сказал граф де Вард своему нежному другу Виллькьеру, – его величество скоро нас покинет. Ждать осталось совсем недолго. Тем временем Эсташ сел играть в бассет с несколькими кавалерами из свиты короля. Они закончили третью партию и сдавали карты для четвертой, как вдруг появился шевалье и непринужденно приземлился на свободный стул за их столом. - Дозволено ли мне будет, господа, присоединиться к вашей игре? Господа не нашли предлога для отказа, хоть и подозревали, что у шевалье на уме какая-то гнусность. И точно, он пошарил по карманам – и вздохнул с видом глубокого сокрушения: - Увы, у меня нет при себе денег… Может быть, это сойдет? – шевалье отцепил с пояса гемму и бросил на зеленое сукно, точно обычную безделушку. Граф де Сент-Эньян с треском сложил карточный веер и соединил с остальной колодой. - Сожалею, господа, но у меня что-то разболелась голова. Прошу продолжать без меня. Маркиз де Вилльруа тоже встал. - А я совсем забыл, что мне нужно ответить на одно важное письмо. Один за другим игроки покидали зеленый стол, не забыв произнести любезные извинения. Эсташ тоже хотел уйти, но едва шевельнулся, как убедился, что не может встать: что-то крепко держало его за край одежды. Заглянув под стол, он увидел, что шевалье поставил каблук на полу его длинного кафтана. - Играйте, Доже, – улыбнулся он, развалившись на стуле. – Если вы хотите произвести впечатление на монсеньора, играйте. Ну и что тут делать? Рваться и кричать: «Пустите меня!» – Эсташу не позволила гордость. Он начал играть, но сделал все, чтобы не сорвать банк, и гемма осталась у шевалье – вместе с пригоршней выигранных золотых. Разочарованный малодушием своего визави, тот небрежно сгреб выигрыш, встал и, отходя от стола, вдруг уронил гемму и наступил на нее. Раздался жалобный хруст тончайших золотых деталей. - Вот досада! – вздохнул шевалье и пошел дальше, не поглядев под ноги. Ходили слухи, что у короля в тот же вечер состоялся крупный разговор с братом, и это было похоже на правду, потому что после ужина на представлении в домашнем театре Месье демонстративно дулся. Людовик сохранял свой обычный непроницаемый вид, разве что заметно помрачнел, когда мадемуазель Барон декламировала со сцены: Как странно: юный принц, любови не познав, Величье щедрости вобрал в свой мягкий нрав. Такое качество ценю я во владыке: Сердечное тепло есть знак души великий, От принца многого мы станем ожидать, Коль нежный дар любить в нем можно прочитать.[3] После спектакля король не выдержал и, встретив в парке виконта де Марсана, все-таки поделился с ним наболевшим. - Я не понимаю, что происходит, - он разглядывал пряжки туфель с несвойственным ему потерянным видом. - Я не узнаю родного брата. Для меня не новость эти его... пристрастия, но он никогда не вел себя так недостойно и безрассудно. Его хранила от такого позора не высокая нравственность, разумеется, а всего лишь эгоизм. Он ведь всегда был жутким эгоистом, который никого не любит, лишь милостиво позволяет любить себя. Для него другие люди, в том числе его приятели, существовали только как зеркала, в которых он мог безостановочно любоваться собой. Чтобы он позволил кому-то забрать такую власть над собой - невозможно даже представить! Как умудрился этот человек поработить его до такой степени, что он забывает самого себя и весь растворяется в служении этому, прости господи, кумиру? - Я тоже все время думаю об этом, сир, - признался виконт с таким же несчастным видом. - Разумеется, не о Месье. Кто я такой, чтобы судить о поведении его королевского высочества? Но мой брат - это поистине загадка. Как он, в самом деле, достиг такого положения? Ведь, поистине, вашему величеству удалось подобрать очень верное слово - "кумир". Говорят, что Филипп очень хорош собой, но неужели все объясняется лишь привлекательной внешностью? Будь я суеверен, я опасался бы, не погубил ли он свою душу. Король вдруг вскинул голову. - Как вы сказали? - Я сказал, что мой брат хорош собой... - повторил виконт с невинным видом. - Нет, про душу. - Господи помилуй, сир! Это ведь только фигура речи. - Однако она объясняет многое, вы не находите, виконт? На следующий день президент де ла Ревельер собрал своих следователей в Фарфоровом павильоне и объявил, что они до сих пор были слепы не иначе как под воздействием колдовских чар. Как еще объяснить, что они до сих пор не замечали самую подозрительную фигуру из всех – шевалье де Лоррена? Магистраты опешили. - Но ведь шевалье де Лоррен – сам несостоявшаяся жертва, – осторожно заметил генеральный прокурор д’Эган, посматривая на президента с сочувствием, будто подозревал, что тот перегрелся на солнце. У президента был готов ответ. - Мы знаем об этом исключительно с его слов, – провозгласил он с торжеством, воздев указательный перст. – Но почему мы обязаны верить ему? Господа, мы все опытные магистраты. Я уверен, что ни один из вас при вынесении решений не руководствуется одними лишь голословными утверждениями. Во что бы тогда превратились суды, подумайте сами? Обвиняемый заявляет, что он не делал того, в чем его обвиняют, более того, он сам жертва, – и что же, мы должны немедленно поверить, прослезиться и отпустить его на все четыре стороны?! Право, это настолько очевидные максимы, что я трачу время на их разжевывание только потому, что сам на время впал в ту же слепоту и те же заблуждения, что и вы. Должен вам сказать, что все это время меня не покидало какое-то странное чувство, как будто я брожу возле самой истины, но нечто отвращает от нее мой взор против моей воли. Но теперь я вижу ясно и предлагаю вам такое объяснение: шевалье де Лоррен сам убил своих слуг, а для прикрытия выдумал неправдоподобную сказочку о том, что на него самого напали. Более того, он – убийца девушки на улице Нев-Сен-Поль. Известно ли вам, что он как раз в ту пору оставил двор герцога Анжуйского и обретался в Париже? А значит, у него было время нанять тот злополучный дом под вымышленным именем… - Однако хозяин дома, кажется, не опознал его, – заметил советник Вино. - Он никого не опознал, – отмахнулся президент. – Он слеп как крот. - Но для чего, по-вашему, шевалье все это делал? – не отставал генеральный прокурор. - Об этом он расскажет нам сам. Но мы можем предположить... Как известно, некоторые ритуалы черной магии требуют человеческих жертвоприношений, причем именно таких ужасных и кровавых - с расчленением тел и извлечением внутренностей. - Шевалье де Лоррен прибегал к черной магии? - скептически протянул прокурор. - А вам не кажется, - набросился на него президент, - что этот вывод напрашивается сам собой? Положение, которое он занимает в свете, исключительно и никак не сообразуется с его заслугами. Он полностью подчинил своей воле Месье и держит себя так, будто это он тут господин. Более того, он поразительно дерзок с его величеством. Так ведут себя люди, убежденные в своей полной безнаказанности, в том, что даже сам король не имеет над ними власти. Но откуда у него эта уверенность? - Бросьте, все мы знаем, как называется эта "черная магия", - криво улыбнулся советник Лепер, - и чему обязан своим положением шевалье де Лоррен. Президент раздражался все сильнее, но сдаваться не собирался. - Вокруг Месье целая толпа пригожих кавалеров, не хуже и не лучше шевалье, но ни один не вознесся так высоко. И ни один не позволяет себе раздражать короля. - Женщин на свете тоже полно, - заметил прокурор, - но только одна из них стала вашей законной супругой, господин президент, и пользуется особым положением, которое ей дает сие звание, и никто не пытается объяснять это колдовством. Конечно, шевалье де Лоррен не ангел, и его есть, в чем обвинить, но я глубоко убежден, что судить надо за то, в чем человек действительно повинен, - или уж не судить вообще. Подумайте сами, как мы будем выглядеть, если выдвинем обвинение против столь высокородного юноши. Представьте только на минуточку этот судебный процесс. Да над нами будет смеяться все королевство, и, сверх того, мы непременно вызовем ненависть дома Гизов, а про герцога Анжуйского и говорить не приходится. Вам не терпится обзавестись такими врагами? - Судебного процесса не будет, - отрезал Ревельер. - Его величество сказал, что не желает публичного разбирательства, которое неизбежного затронет честь его любимого брата. Он готов поместить шевалье де Лоррена в заключение именным указом, если мы предоставим достаточно убедительные доказательства его вины. Президент умолчал о том, что доказательства нужны главным образом для убеждения Месье, ибо сам король был уже вполне убежден. - Так это идея его величества? - спросил прокурор. - Так бы сразу и сказали. Полдень уже миновал, но Месье все еще нежился в постели, причем, разумеется, не в одиночестве. Вдруг в приют неги ворвался Эффиа с сообщением, что магистраты явились в комнаты шевалье и, не смущаясь отсутствием хозяина, перевернули там все вверх дном и что-то ищут. - Делать нечего этим людям, - откликнулся шевалье из-под одеяла. Но Месье отнесся к таким новостям серьезнее. - Как, обыск?! - вскричал он, сев на постели. - Кто им позволил?! Луи! Где Луи?! Эффиа доложил, что король ушел на одну из своих любимых долгих прогулок. -Ладно, тогда я сам разберусь, - Месье с воинственным видом вылез из постели. - Господь свидетель, я долго тепел у себя эти отвратительных стервятников, но всему должен быть предел. Может, они еще и мои комнаты обыщут?! Он торопливо накинул ночную рубашку и халат и прямо в таком виде устремился на место происшествия, благо, между его покоями и апартаментами фаворита существовал короткий потайной коридор. Но шевалье, несмотря на то, что его обыск касался напрямую, не спешил. Он позвонил, спокойно оделся и только затем направился к себе. В собственной спальне спокойствие его покинуло, и дело было не только в страшнейшем разгроме, который учинили солдаты, приведенные виконтом де Марсаном. И даже не в Месье, который давно уже был должен задать перцу чересчур ретивым следователям, но вместо этого полулежал в кресле в некрасивой и изломанной позе, а стало быть, во власти совершенно не наигранного потрясения. Нет, шевалье заставили замереть в дверях странные предметы, разложенные на его кровати (на которой он, по правде, не спал ни разу в жизни). Среди них было завернутое в тряпицу сердце свиньи или какого-то другого животного, бумажные свертки, содержавшие комья черных остриженных волос, восковые фигурки, амулеты, лоскуты в подозрительных пятнах, пакетики с кореньями и порошками и талмуды в потрепанных переплетах темной кожи или сафьяна, причем можно было поручиться, что ни один из этих томов не содержал сладостных стихов Марино и Кьябреры - обычного чтения шевалье. - Сударь, - президент де ла Ревельер со зловещим видом подступил к нему, - как вы объясните нахождение в вашей комнате этих предметов? Шевалье с самого прибытия в Сен-Клу короля жил в ожидании неприятностей. Даже, можно сказать, настойчиво вызывал их на себя. Но всё же не он не предполагал, что дело может принять такой оборот. Его охватил ледяной страх, с которым он только отчаянным усилием смог не справиться, но только загнать его внутрь, чтобы голос звучал почти спокойно, когда он ответил: - Могу предположить, что мне их подбросили, но вам явно нужно не такое объяснение, поэтому можете считать, что я ничего не сказал. - Жаль, - вздохнул президент, - что вы запираетесь, вместо того, чтобы прямо сейчас, пока вы еще не взяты под стражу и на вас не оказано никакого... давления, признаться и тем самым облегчить свою совесть и даже, возможно, свою участь. - В чем же я должен признаться? - шевалье состроил гримасу, которую попытался выдать за улыбку. - В том, что вы добились милостей его высочества, прибегнув к помощи дьявола. - Что?.. - Вы приносили нечистому человеческие жертвы. Именно так погибли ваши несчастные слуги и еще одна девушка в Париже. А может, о ком-то мы не знаем? - Вы бредите. Месье с трудом поднялся с кресла, схватившись за подлокотники, и медленно подошел к шевалье. Судейские и солдатня бросились было к нему, собираясь обступить кольцом и оградить от злых чар, но принц отстранил их слабым движением руки. - Значит, я не внушаю вам страх, монсеньор, если вы решаетесь подойти ко мне так близко, - усмехнулся шевалье. - Неужто вы не поверили этим поразительным уликам? - Какая мне разница? - ответил Месье шепотом, чтобы находящаяся в комнате толпа не услышала их разговор. - Если вы правда околдовали меня с помощью дьявола... Ну что ж, значит, дьявол хорошо выполнил свою работу, и я обязан ему величайшим счастьем. - Вы говорите "если"? Вы в самом деле допускаете, что я мог сделать это? - Милый, я же говорю вам, это не имеет никакого значения теперь, когда я так прочно околдован - или влюблен, называйте это как хотите. Я не могу жить без вас и сделаю все, чтобы спасти вас. Нельзя сказать, что эти заверения успокоили шевалье. Особенно насторожило его то, что Месье допускал вмешательство дьявола. И он туда же. В его любовь шевалье давно уже не верил. Верил в слепое потворство своим капризам. Верил в похоть, однако это совсем не то чувство, которое может выдержать подобное испытание. Но все-таки, поскольку ему не на кого было больше надеяться, кроме испорченного, избалованного принца, он сказал таким же тихим голосом: - Если вы хотите мне помочь, ни о чём не просите короля. Это только трата времени. Не просите - но докажите мою невиновность. А для этого нужно найти настоящего виновника. - Волка? - распахнул глаза Месье. - Но, милый, как же я найду его, если это не удалось даже вам после стольких попыток? И потом, я не вижу, как поимка волка докажет вашу невиновность. - Ищите не волка, а человека, монсеньор. - Но вы сами рассказывали... - Рассказывал, но теперь я знаю гораздо больше. За всем этим стоит человек. Допускаю, что действительно поклоняющийся дьяволу. И он совсем рядом с вами. Возможно, прямо здесь, в этой комнате. Остановите его, монсеньор, если не ради меня, то ради себя. Узнайте, что произошло с отцом нашего приятеля Доже в замке Шевенкур. А потом разыщите священника, которого называют отцом Лактансом. Это он арестовал Гиша и компанию в Руасси и наверняка может многое порассказать. Я хотел сделать это сам, но, как видите, не успеваю. А главное... - шевалье схватил герцога Анжуйского за руку и, прежде чем президент де ла Ревельер лично отцепил их друг от друга, оберегая брата короля от скверны, успел прошептать: - Делайте все в тайне. Ни одной душе не говорите о том, что вы знаете. Если дьявол почувствует, что к нему подобрались слишком близко, Бог знает, что он натворит, и никакая стража вас не защитит. Берегитесь, монсеньор, это очень опасно. Эсташ узнал о случившемся в купальне, где он проводил время с несколькими другими кавалерами, пользуясь отсутствием короля и долгожданной возможностью расслабиться. Новость принес Эффиа, который явился, точно мешком по голове стукнутый, и беспомощно хлопал глазами. Никто, разумеется, не мог поверить, что шевалье, всем известный циник и безбожник, способен связаться с дьяволом или хотя бы предпринимать какое-то шаги для того, чтобы с ним связаться. Эсташ тоже заявил, что это вздор, причем, в отличие от остальных, его уверенность была абсолютной, и он нимало не кривил при этом душой. Однако, конечно, оплакивать шевалье он не собирался. Он понятия не имел, кто сделал ему такой подарок, но это была его первая настоящая удача за долгое время, и она сразу примерила его и с утопленником возле дома герцога, и со всеми дурными предчувствиями. А главное, его совесть на этот раз была совершенно чиста. Он оделся и поспешил к себе. Ему нужно было побыть одному, чтобы никому не бросилось в глаза его возбуждение и ликование. Но в его комнате стоял жуткий чад и концентрированный уксусный дух, от которого сразу защипало глаза. Жюльен, новый слуга, рекомендованный ему Виллькьером (молодец гренадерского роста и стати, с пухлыми сладострастными губами, бесстыжими, слегка раскосыми черными глазищами и, как говорили, слоновьим достоинством, но этого Эсташ до сих пор не удосужился проверить, потому что этот типаж его не привлекал), развел в переносной жаровне, над которой куафёр обычно назревал щипцы, пламя, дававшее удивительно едкий и вонючий дым, и старательно окуривал им письмо. -Вам передали, сударь, - доложил он, держа конверт двумя пальцами. - Уж не знаю, от кого. Ну и жуткий тип принес это письмо! Весь какой-то раздутый, с бесформенной рожей. Как бы не прокаженный. Достал вот "уксус четырех разбойников"[4], чтобы мы с вами не заразились. Эсташ выхватил письмо у него из рук, отошел к окну и развернул конверт, который оказался незапечатанным. Строчки наползали одна на другую. Буквы были крупными, кривыми и бесформенными - как раз такими, какие должны выводить непослушные отечные пальцы: "Сударь! Я часто наблюдаю за Вами в парке и заметил, что, когда темнеет, Вы все время смотрите на луну. Сложно невооруженным глазом отличить прибывающую луну от полной. Чтоб Вы больше не мучились, сообщаю: полнолуние послезавтра. Л."