Стеклянный замок лунного короля

Рон просыпается и думает: «День как день». Потом долго смотрит на серый потолок с длинной трещиной, напоминающей одну из ветвей незабвенной Дракучей ивы, и понимает: не совсем. Вчера был как раз таки день как день. А сегодня – мерлиновы подштанники! – воскресенье. Раньше Рон любил воскресенья. Особенно в Хогвартсе. Воскресенье означало свободу от уроков, походы с друзьями в Хогсмид, квиддичные тренировки до упаду. Просто день, свободный от забот. Во время войны воскресенья перестали быть праздниками, а им всем пришлось срочно повзрослеть. Гарри умер, воскрес и убил Волдеморта. Гермиона поняла, что на самом деле всегда любила именно Гарри. А может, просто так и не простила Рону позорного дезертирства во время поисков крестражей. Или это Рон себе не простил. Не простил и не простил. Кому какое дело? Зато теперь Гермиона с Гарри гуляют по Манхэттену, наслаждаясь тем, что никому до них дела нет, изучают что-то шибко умное в Нью-Йоркском Магическом. Гарри увлекся артефактологией, Гермиона занялась изучением международного магического права. А Рон очень сильно радуется, что научился как следует произносить вслух названия этих мудреных дисциплин. Впрочем, продавцу из магазинчика «Умников Уизли» не к лицу слишком ярко выраженная печать интеллекта. Во всяком случае, так говорит Джордж в те редкие минуты, когда выныривает из своей непролазной депрессии. А что? Рон не обижается. Подумаешь! Кто-то же должен стоять за прилавком. В авроры он не пошел. Чего там делать без Гарри? Да и героем, по правде сказать, он себя уже давно не чувствовал. «Кто предал один раз, предаст и другой», — так ему сказала тогда Гермиона. Сказала сгоряча, устав от бесконечного бега непонятно куда и неизвестно за чем, но Рон запомнил. Он и сам с тех пор словно прислушивался к себе: предам? не предам? Струшу? не струшу? Иногда ему казалось, что вся его последующая храбрость была храбростью показушной, для других: смотрите, дескать, я тоже могу! Я тоже ого-го! Практически герой. А на самом деле… Короче, в аврорат он не пошел, хоть его и звали. Вдруг оно вылезет, трусливое предательское мурло, как водится, в самый ответственный момент? Вдруг он предаст кого-то еще? Нет уж, в магазине спокойнее, безопаснее. Да и брату помогать – дело правильное, никто не осудит. Ради семьи – и все такое… О том, что это тоже трусость, знал только сам Рон. И… в этом он, правда, не был до конца уверен… Джордж. Потому что братец порой смотрел странно, пристально, словно владел легилименцией не хуже покойного профессора Снейпа. А потом говорил что-нибудь простое, обыденное, например: — Шел бы ты погулять. Смотреть на тебя тошно. Рону тоже тошно на себя смотреть. Особенно в зеркало. И наплевать, что в зеркале отражается высокий широкоплечий рыжий парень вполне себе обыкновенной наружности. Зато на лбу у этого миляги крупными буквами написано: «Предатель». А еще: «Неудачник». А еще… Еще: «Гей». Из-за этого он и сбежал тогда от Гермионы. Не потому, что устал от скитаний. Не потому, что боялся Волдеморта и его прихвостней. А потому что не осталось никаких сил притворяться, играя чужую роль. Вот так, бывало, живешь потихоньку, живешь, строишь какие-то планы, кажешься сам себе вполне нормальным чуваком, может, слегка завидуешь лучшему другу в его яркости и славе, но в конце концов приучаешься с этим мириться и даже от чувства зависти потихонечку избавляешься. (Ведь и завидовать-то, по большому счету, нечему.) А потом – бум! И все рушится в один миг. Потому что… Это началось в квиддичной раздевалке, продолжилось в душевой, перекочевало в сны. Ага, в те самые сны, о которых Рон никому не стал бы рассказывать даже под Круцио. Он честно пытался бороться. Ухаживал за Гермионой. Крутил с Лавандой. Изображал из себя отпетого бабника. Именно что «изображал». Ничего не вспыхивало, не искрило, не… ладно, и не стояло. Никакие самоуговоры не помогали. Конечно, все можно было списать на войну. Как раз тот самый странный случай, когда война внезапно оказалась вовремя. Это он так сначала думал. А потом выяснилось, что на войне гормоны бушуют вдвое сильнее, и человеческое тепло и близость становятся, пожалуй, самым важным, жизненно необходимым элементом выживания. Палатка, проклятая палатка, в которой они оказались слишком тесно друг к другу. Слишком тесно и безысходно. Гермиона ждала… чего-то. Того, что он попросту не умел ей дать. И Рон ушел. Тупо сбежал, устроив отвратительную бабью истерику, словно самый настоящий, классический педераст, как он их себе представлял по сплетням и разговорам в той же квиддичной раздевалке. Рон ушел, а Гарри остался. И в нем было вполне достаточно тепла для того, чтобы Гермиона больше не мерзла. В результате Рон плавно, хоть и не безболезненно переместился обратно в разряд друзей и после победы над Волдемортом со спокойной душой отправился поправлять семейное благосостояние в магазинчик «Вредилок Уизли», предоставив счастливым влюбленным Манхэттен – и весь мир. Он сделал, по сути, единственную правильную вещь: перестал врать самому себе. Послевоенная жизнь расставила все по своим местам: мертвым героям достались памятники. Живым – светлое будущее. А Рону Уизли – прилавок магазина. Кстати, прилавок и оказался самой большой его удачей, спасательным кругом, в который можно было крепко-крепко вцепиться — и выплыть. Джордж после гибели Фреда, чтобы не сдохнуть от тоски, с головой погрузился в свои безумные изобретательские идеи и окружающим миром интересовался мало. В итоге пять с половиной дней в неделю Рон стоял за прилавком, обслуживая покупателей. Да, и еще на нем как-то вдруг оказалась вся бухгалтерия магазинчика. Вечер субботы он оставлял для всякой полезной, но невкусной ерунды, вроде посещения клубов «для своих» или пабов в маггловской части Лондона. В клубах ему довелось свести достаточное большое количество «одноразовых» необременительных знакомств, чтобы раз и навсегда избавиться от всяческих иллюзий по поводу собственных сексуальных предпочтений, а в пабах подавали неплохое пиво. Но оставались воскресенья. И они оказались хуже всего. Особенно когда в Хогвартсе начался новый учебный год. — Послушай, Рон… — Луна Лавгуд смотрит на него своими огромными прозрачными глазами и улыбается робко и как-то просительно. – Ты ведь по воскресеньям бываешь в Норе? Он кивает. После смерти Фреда родителям требуется поддержка. Рон часто бывает в Норе. Воскресенья и праздники – это точно. Только при чем тут Лавгуд? — Я скоро вернусь в Хогвартс. Разумеется. Вот и Джинни уже собирает вещи. Война войной, а учебу никто не отменял. Даром, что половина замка все еще лежит в руинах. И дело здесь не только в камнях. Половина выживших тоже напоминает развалины. У кого-то мир полностью рухнул, рассыпался в пыль, у кого-то только слегка накренился. — Рон, присмотри за моим папой. Упс! А вот это внезапно. Рон и за самим собой не слишком умеет присмотреть, а уж за чьим-то чужим отцом… — Луна… Но ведь… Мистер Лавгуд… он же взрослый. Зачем ему присмотр? Луна вздыхает. Теребит странную бисерную фенечку на запястье. — Понимаешь… Папа… он… Это явно можно считать недобрым знаком. Луна Лавгуд не заикалась в подвалах Малфой-мэнора. Не мямлила в день Последней битвы. А сейчас ей почему-то, мягко говоря, неуютно. Рон хочет сказать что-нибудь уместное, ободрить ее, но у него, как всегда, большие проблемы со словами. — Он… не очень… после моего похищения. И тюрьмы. Ему нельзя быть совсем одному. Понимаешь? Рон понимает. Никому нельзя быть совсем одному. Даже самому сильному и несгибаемому. А уж тем более мистеру Лавгуду, и до войны не производившему впечатления человека, у которого все в порядке. Только вот, кто сказал, что Рон Уизли опупеть до чего подходит на роль заботливой феи-крестной для сумасшедшего отца Луны? Нет, как ни крути, это не самая здравая мысль. — Почему я? – звучит отчего-то беспомощнее, чем хотелось. — Гарри уехал… Гермиона уехала… Невилл… — бормотание Луны становится совсем уж обреченным. Невилл, вестимо, уехал в Бразилию, где много-много диких обезьян. А еще какие-то этакие магические грибы. Один Рон Уизли остался, вцепившись всеми лапами в свой сраный прилавок. Никому на фиг не нужный Рон Уизли, нелепый, точно одинокий мозгошмыг. — Конечно, Луна. Я присмотрю. Можно потратить на пригляд за сумасшедшим мистером Лавгудом воскресенье. Все равно воскресенье – самый тоскливый день.