Стеклянный замок лунного короля

На свете довольно много вещей, которых боится Рон Уизли. Он боится нищеты, беспомощности, одиночества. А еще он боится сумасшедших. Внешние уродства его не страшат: шрамы Билла, оторванное ухо Джорджа… Все это ерунда, не стоящая внимания. Потому что не меняет человека изнутри: Билл — все тот же Билл, и Джордж… Джорджа больше изменила смерть Фреда, чем покалеченное ухо. А вот сумасшествие… То, что сидит внутри. То, что делает человека непонятным и одиноким, лишает его связи с миром других людей… Рон не может не думать о лишившемся по его милости памяти Локхарте, о родителях Невилла, о полусумасшедшей тетушке Мюриэль. И не важно, что они сами не осознают собственной ущербности – для окружающих она очевидна. Их жалеют, на них при встрече указывают пальцем. Их боятся. Над ними смеются. Наверное, самый большой страх Рона, по большому счету, это боязнь насмешек. «Не такой (такая) как все», — звучит, словно приговор. Однажды ему довелось услышать случайный разговор Луны Лавгуд с довольно противной слизеринкой Панси Паркинсон: — Каково это — иметь чокнутого отца? — Это замечательно! Рон бы так не смог. Впрочем, Луна и сама немного… не от мира сего. «Странная», — говорили про нее в Хогвартсе. И только Гарри думал иначе. Но на то он и настоящий герой. А вот Рон, определенно, не герой, и потому, обнаружив себя в одно из воскресений возле дома Лавгудов, несколько раз с ужасом произносит вслух: — Что я тут делаю? «Платишь долги», -отвечает внутренний голос со знакомыми интонациями Гермионы. — Я никому ничего не должен! – возмущается Рон. «Себе. Ты должен себе». Дом Лавгудов мало изменился с тех пор, как Рон видел его в последний раз. Огромная нелепая черная шахматная ладья – и странно выглядящая среди бела дня луна, висящая над нею. Только вот калитка выглядит откровенно новой и не скрипит, и ее больше не украшают надписи: «Кс. Лавгуд, главный редактор журнала «Придира», «Омела на ваш выбор» и (когда-то особенно поразившая Рона) «Не наступайте на сливы-цеппелины». Должно быть, в этом доме больше не водится опасных слив. Рон мельком прикидывает, сколько сил и денег стоило Луне восстановление родного дома после того приснопамятного взрыва. А еще он понимает, что просто тянет время, лишь бы еще немножечко не стучать в дверь, сияющую свежайшей черной краской. Стоять так ужасно глупо, поэтому он все-таки берет дверной молоток в форме орла и выбивает его клювом корявую, неуверенную дробь. За дверью — тишина. Если бы Луна специально не предупредила его, что мистер Лавгуд совсем не покидает собственного дома, то Рон понадеялся бы, что объект его внимания отправился на прогулку, а, стало быть, встреча откладывается по обстоятельствам, как принято говорить, не зависящим… Это было бы слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. И Рон стучит снова. И снова. И снова. До тех пор, пока из-за двери не раздается звук старческих шаркающих шагов. Все оказалось еще хуже, чем он предполагал. То есть сначала Рону кажется, что все намного, намного лучше, но вот потом… Рон видел отца Луны всего два раза в жизни. Первый раз – на свадьбе Билла и Флёр. Там мистер Лавгуд предстал в образе забавного чудака в ярко-желтой солнечной мантии. Второй – в этом самом доме, когда Ксенофилиус Лавгуд сдал их бесстрашную троицу слугам Волдеморта в обмен на призрачную свободу для Луны. Тот Лавгуд был откровенно мерзок: жалок и… жалок. А этот, сегодняшний… На секундочку Рон даже позволяет себе усомниться, что пришел по правильному адресу. (Хотя характерная архитектура дома и не дает разгуляться воображению.) Нынешний мистер Лавгуд вообще не похож на мистера Лавгуда. Нет, васильковая мантия по-прежнему выглядит достаточно вырвиглазно, тонкие седые волосы узнаваемо пушатся вокруг бледного лица, но вот глаза…. В них нет ни восторга, ни испуга, ни привычного безумного блеска, столь памятного Рону по прошлым встречам. В них только спокойствие и тишина, ничего, кроме спокойствия и тишины. И, пожалуй, еще абсолютного смирения. Как будто человек уже прожил отпущенную ему на земле жизнь и теперь просто отбывает оставшиеся дни, словно узник, после амнистии зачем-то подзадержавшийся в Азкабане. Тот человек, встречи с которым так страшился Рон, был странным, неприятным, нелепым – и живым. А этот – спокойным, усталым – и мертвым. Рону хочется наплевать на все обещания и закрыть дверь со стороны сада, чтобы больше никогда не возвращаться. Но в своей недолгой жизни он слишком часто плевал на обещания –и ничем хорошим это не закончилось. — Мистер Уизли, — очень тихо и спокойно произносит Ксенофилиус Лавгуд, отступая в сторону. – Мистер Рон Уизли, друг Луны. Это не вопрос – утверждение, точно хозяин дома повторяет хорошенько затверженный урок. («Папа, к тебе зайдет Рон Уизли, пожалуйста, будь с ним любезен». Впрочем, нет, вряд ли Луна употребила слово «любезен». Но суть от этого не меняется.) Дом Лавгудов встречает гостя тишиной. Абсолютной и полной тишиной, вызывающей нехорошие ассоциации с могильным склепом. Рон передергивает плечами. В прошлый раз здесь было шумно: рычал печатный станок, на огне стучал крышкой чайник, перешептывались Гарри и Гермиона, хозяин рассказывал о Дарах Смерти. Где-то далеко-далеко на ручье Луна ловила на ужин заглотов. Сейчас странный дом воистину пуст. И человек, живущий в нем, как будто старается не оставлять вокруг никаких следов своего пребывания. А еще дом черно-бел. Рон отчетливо помнит ощущение сумасшедшего праздника, которое вносили в интерьер волшебные рисунки Луны. Сейчас ничего такого нет. Должно быть, Луна просто не успела еще пожить в этой мертвой копии прежнего дома, чтобы сделать его достаточно живым. А у ее отца не оказалось для подобного волшебства ни сил, ни желания. — Чаю? – как-то незаметно они поднялись по винтовой лестнице в гостиную. Молчание печатного станка стало, наконец-то, вполне объяснимо: станка просто нет. По всей видимости, после войны мистер Лавгуд не собирался возобновлять издание «Придиры». Нет, кстати, и бумаг, которые в прошлый их визит толстым шуршащим слоем устилали все горизонтальные поверхности. Только на новенькой копии бюста Ровены Рэйвенкло красуется странный, не до конца очищенный от копоти и слегка помятый прибор, помогающий улучшению мыслительного процесса, с сифонами для вывода мозгошмыгов. «Ума палата дороже злата!» — почему-то вспоминается Рону. — Чаю? – очень спокойно повторяет свой вопрос хозяин дома. В прошлый раз им был предложен совершенно тошнотворный настой лирного корня домашнего изготовления. Сейчас – простой черный чай, купленный в обыкновенном маггловском супермаркете. За время странствий по лесам в компании Гарри и Гермионы Рон вдоволь насмотрелся на это вопиющее непотребство в одноразовых пакетиках, содержимое которых требовалось просто опустить в кипяток. Дома у Рона, в квартирке над магазинчиком «Волшебных вредилок», целая коробка точно таких же, причем самых разных вкусов. Прознай об этом мама, ее непременно хватил бы удар. Не дождавшись ответа, хозяин приносит с кухни крутобокий блестящий металлический чайник и две абсолютно одинаковые белые кружки без надписей и узоров. В качестве угощения к чаю прилагается пачка дешевого маггловского печенья с мармеладной прослойкой. — Кто вам покупает продукты, мистер Лавгуд? — Мальчик-сквиб из соседней деревни. Луна с ним договорилась. Хороший мальчик. Джонни Хокс. Хороший мальчик. Ксенофилиус внезапно поднимает глаза от кружки, которую держит, обхватив ладонями, словно пытаясь согреться. Взгляд мимолетный и пристальный, тот тяжелый взгляд, по которому колдомедики безошибочно диагностируют душевную болезнь или склонность к самоубийству. Рон вздрагивает. Кажется, в доме становится все холоднее и холоднее, точно над крышей черной ладьи кружит стая молчаливых дементоров. Отчаянно хочется домой, к маме, в теплый уют родного дома. Даже смерть Фреда не лишила Нору света. Того самого света, который, похоже, навсегда покинул дом Лавгудов. — Как вы себя чувствуете, мистер Лавгуд? — Неплохо, мистер Уизли, благодарю вас за заботу. Голос мистера Лавгуда куда более бесцветный, чем его странные волосы. Впрочем, волосы-то как раз и не особенно странные: седина как седина. Луна рассказывала, что отец поседел после гибели жены – за одну ночь. Вошел в комнату, где лежала покойная, бодрым молодым мужчиной, а вышел сломленным старцем, которого держала на этом свете только безумная любовь к дочери. Потом появился «Придира». Но волосы так и остались седыми. Седина – след прожитой жизни, трагедий и переживаний. Седина – это правильная, живая белизна снега. А вот голос Ксенофилиуса Лавгуда мертвый. — Вам что-нибудь нужно? – Рон все-таки пытается найти хоть какие-то точки пересечения с этим пугающим человеком. — Спасибо, нет. Я ни в чем не нуждаюсь, — мистер Лавгуд снова вскидывает на гостя глаза. Почему Рон всегда думал, что отец Луны – косой? Нет у него никакого косоглазия. Просто радужка правого глаза каряя, а левого – серая. Осознав данный факт, Рон потрясенно приоткрывает рот. Он не может объяснить даже самому себе, почему это крошечное открытие о старом-новом знакомом отчаянно мешает уже сложившейся у него в голове картине мира. — Поцелуй Морганы, — внезапно улыбается мистер Лавгуд, по-видимому, легко прочитав странное выражение лица Рона. – Говорят, она тоже была разноглазой. Раньше считалось, что по этой примете легко опознать Избранного. Рон отчетливо помнит, что в современном мире Избранного гораздо легче опознать по шраму в виде молнии, но вслух ничего не говорит. Не та ситуация, чтобы вспоминать печальные события совсем недавних дней и Гарри Поттера. Не тот человек и не то место. Улыбка мистера Лавгуда гаснет, как будто раковина-жемчужница схлопывает свои створки. Рон ставит на поднос кружку с чаем, к которому так и не притронулся. — Я, пожалуй, пойду. Может быть, вам все-таки что-нибудь принести, когда я приду в следующий раз? — Благодарю вас за заботу, мистер Уизли. От обилия «мистера Уизли» начинает ломить зубы. Он чувствует себя столетним старцем, подстать своему собеседнику. — Если можно, зовите меня Рон. Мистер Лавгуд встает, слегка наклонив голову. — Хорошо, Рон. Тогда и вы можете называть меня Ксенофилиусом или просто Ксено. Рон чувствует, как отчаянно полыхают уши. Когда-то они любили порассуждать о полоумной Лавгуд и ее чудаковатом папаше – «старике Ксено». Называть так незнакомого взрослого человека казалось ужасно смело и невероятно смешно. Сейчас… Сейчас ему просто стыдно. — Благодарю вас, мистер… Ксенофилиус. Увидимся через неделю? У меня выходной в воскресенье, и я навещаю родителей. — Конечно, Рон, — доброжелательно соглашается Ксенофилиус. – Если вы на самом деле придете. После сегодняшнего жутковатого чаепития Рон вовсе не уверен, что найдет в себе силы вернуться в мертвый дом. «Это нечестно, — с остервенением думает он, — просто нечестно со стороны Луны взвалить на меня такую обузу! В конце концов, мы ведь даже не родственники!» И в то же время точно знает, что сегодняшний визит — не последний. Кто-то же должен вернуть странному беловолосому человеку способность улыбаться. Так почему не он? В этот момент Рону кажется, что, если он сейчас заглянет в зеркало, его глаза окажутся разного цвета. Поцелуй Морганы, знак Избранного.