Infernum

И каждый его взгляд, его касание запомнятся беспечному растекающимся по всему нутру теплом.

      С присущей ему безмятежностью Элиотт поправляет пряжку наручных часов, отмечая практически подошедшее к назначенному время. Палящее солнце не оставляет туристам иного выхода, кроме как находить желаемую прохладу в тени деревьев, удобно устроившись на стоящих тут и там лавочках. Удача отказывается сопутствовать юноше, и тому, к сожалению, не достается ни одного тенистого местечка, вынуждая двигаться непосредственно к площади Каррузель. Набегающий временами ветер помогает легче справляться с летним зноем, играет с выпущенными за пояс полами белой рубашки и пробегается по открытой коже рук, касаясь позже и крепкой груди, бесстыдно виднеющейся меж небрежно расстегнутых пуговиц на помятой ткани.       Внутренние угрызения и ругательства не отпускают Демори до сих пор — надо же было забыться настолько, что предлагаемое место встречи так и осталось не озвученным. Ему смешно и горестно одновременно, стыдно и совсем немного волнительно, и весь этот атаковавший вдруг ворох непрошенных эмоций застает его врасплох в самое неподходящее время. Со всех сторон слышится несуществующий ехидный шепот самых низших, их попытки задеть гордость того, кто по-прежнему стоит на ступень выше, словно постоянное напоминание об очередной ошибке. Эл сам знает: дал слабину, позволил чужому очарованию взять верх над его внимательностью и вновь упустил, не имея возможности связаться с ангелом при всем своем желании. В голове — клубок мыслей, впечатывающий сознание в один лишь главный вопрос: «Как найти?».       — Здравствуй, — в дрогнувшем голосе слышится улыбка, и лопатки в момент обжигает легким прикосновением пальцев, заставляя на секунду замереть, прежде чем обернуться.       — Здравствуй, Лука, — не скрывая облегчения, выдыхает в ответ Элиотт. — Прости за мою глупость.       Объясниться дальше ему не дают: встряхнув головой, молча просят не продолжать, а сконфуженная улыбка становится понимающей, говорящей за них обоих: все в порядке, главное ведь, что нашлись, не так ли?       — Так и думал, что ты будешь здесь, — по крайней мере, надеялся.       Небесный обводит глазами здание музея, в который раз мысленно прокручивая внеплановую прогулку неделей ранее. Ни разу до этого его визиты в Средний мир не сопровождались настолько противоречивыми ощущениями. Он познал чувство стыда и вины как перед своими родителями, так и перед Господом, испытал страх быть застигнутым врасплох и, наконец, проникся разочарованием в себе самом, так и не сумев сдержать собственных обещаний. Но то, что невозможно было узнать, просто гуляя по городам, неожиданно сильно ударило по неокрепшему сознанию. Элиотт за один поход в музей раскрыл для него столько изъянов людской истории, сколько не успел еще поведать ни один Старейшина. И новые знания заставили Луку поддаться горьким сомнениям в когда-то непреклонной вере в человечество. Он все еще отчаянно сопротивляется, но непрошенные мысли упорно возвращаются, и тогда эмоций становится для него чересчур много. А справляться с душевными смутами юного ангела никто не учил, да и нужно ли это разве, когда в родном Раю всегда нет места грусти.       Лука, задумавшись, неловко мнется, стараясь сбросить с себя сковывающее наваждение, пока чужая ладонь не касается плеча и сквозь уличную суету не доносится предложение пройтись наконец в сторону городского парка.       За стенами более скромной арки прячется заново возведенный дворец Тюильри. Чем дальше молодые люди продвигаются по широким тропинкам, тем сильнее растекается сладостное упоение. Шелестящие на ветру каштаны и липы приглушают собой шум реки; клумбы ненавязчиво хвалятся аккуратными бутонами цветов, а с близрасположенных прудов и фонтанов доносится успокаивающее журчание воды. Не изменяя многолетним традициям, дети пускают в них кораблики, сделанные саморучно или же взятые напрокат, пока их родители наслаждаются тишиной, нарушаемой разве что посвистыванием скворцов.       Лука все-таки слишком любит людей, чтобы признать поражение.       На многочисленных лавочках, стульях и даже на подстриженном газоне отдыхают горожане и приезжие: у кого-то в руках книга, кто-то лениво затягивается сигаретой, безмятежно наблюдая за происходящим; кто-то бегает трусцой, чтобы снять напряжение после тяжелого рабочего дня. Те, что постарше, играют в петанк на коротком перерыве или тренируют себя в тай чи — восточной гимнастике.       В Париже у каждого своя собственная свобода.       Ладонь мягко играет с каштановыми кудрями, скользит к щеке, задерживаясь на фарфоровой коже, и девушка, встретившись взглядом с возлюбленным, вдруг прячет лицо в изгибе его шеи, что-то неразборчиво бормоча сквозь улыбку. Лука, став случайным свидетелем, улыбается вместе с ней, сам того не замечая, но ощущает прильнувшее к кончикам ушей смущение. Сидеть вот так посреди парка на коленях любимого человека, обнимать его и чувствовать легкие поцелуи на плечах кажется Небесному очаровательно интимным.       Прогуливаясь от статуи к статуе, молодые люди не теряют надежду найти свободное местечко аккурат возле фонтана или размашистого дерева, но удача по-прежнему обходит их стороной: в обеденное время сад, ставший колыбелью размеренности, особо любим среди разбитых рутинными делами горожан. Потратив драгоценные минуты на тщетные попытки, Элиотт виновато пожимает плечами, безмолвно подтверждая отсутствие иных вариантов, и приглашает своего спутника примоститься рядом с ним прямо на лужайке, следуя примеру таких же отчаявшихся.       Лука пару секунд мнется возле него в сомнениях, но, доверившись, усаживается напротив, неловко извиняясь: он чуть не падает, в последний момент опираясь ладонью на чужое колено, чтобы этого все же не допустить. Ему отвечают вежливой улыбкой и покачиванием головы, убеждают, что все совершенно в порядке и переживать юноше точно не о чем. И это, безусловно, стирает все создавшееся в миг волнение.       Контрастное сочетание безудержного ритма, пронизывающего улочки Парижа, и безмятежности, царящей здесь, в парке, приводит в изумление: словно два разных мира находятся по обеим сторонам невидимых оград. Лука, кажется, никогда не устанет наблюдать за людьми, которым обязательно нужно куда-то спешить, сравнивать их друг с другом и все больше проникаться теплыми чувствами к обитателям земли. То, что он успел увидеть совершенно точно отличается от той картины в Лувре. Это-то и поддерживает его неиссякаемую уверенность: люди просто не могут быть олицетворением всего греховного. По крайней мере, уж точно не все.       В моменты, когда Лука задумывается о разнице их миров, обычно его всего пронзает иглами тревожности, и где-то там к разумности взывает голос совести, но не сейчас. Сегодня все совсем иначе — и люди, и мысли, и то, что совсем рядом самый настоящий человек. Именно этот нюанс должен пугать больше всего, но он отчего-то будоражит лишь сильнее.       Звонкое тявканье доносится со стороны одной из живых изгородей, и уже через полминуты появляется его источник: средних размеров аусси, довольно бегущий впереди молоденькой хозяйки. Он словно что-то говорит ей, делится впечатлениями от прогулки, но та слишком увлечена беседой с подругой. Однако щенок вовсе не унывает, перебирает маленькими лапками и активно машет хвостом, оглядывая все вокруг озорными глазками. Тоже познает мир. Лука невольно заглядывается, не замечая, как улыбка становится шире. Падший не сводит с мальчишки глаз. Если раньше он считал их обоих такими схожими когда-то, то теперь отчетливо видит: Лука в разы его светлее.       — Этот сад так и не изменился, знаешь, — замечает Демори вполголоса, как бы между делом переводя взгляд на собеседника и укладывая согнутые в локтях руки на поднятые перед собой колени.       Как и ожидалось, комментарий вызывает интерес: Лука не спрашивает, лишь смотрит испытывающе и кусает несильно губу, потому что желание все же спросить есть, но вот решимость числится пока в убытке. Элиотту нравится, если честно, наблюдать и за этим: борьбой с самим собой даже в таких, казалось бы, незначительных действиях. Насколько же этот мальчик не приспособлен к взаимодействию с обычным человеком? И вскоре он вспоминает одну маленькую деталь: ему это и не нужно по сути. Запрещено. Недопустимо. И грешно.       Удивительно — душа его чистейшая, но способная на то, чего Падший в свое время сделать так и не смог.       — Какое-то время я жил в Испании, — поясняет он. — Но вот недавно вернулся в родной Париж.       Элиотт жмурится, потягиваясь, и делает глубокий вдох, прежде чем продолжить.       — А ты сам откуда будешь?       В голове младшего — тысяча и одна мысль, каждая из которой пропитана легкой паникой. Безусловно, Лука помнит место, где очутился впервые в привычном для людей образе, но ни названия, ни каких-то культурных особенностей попросту не знает.       — Вряд ли ты слышал об этом городе, — вскоре находится с ответом, неловко улыбаясь и отводя взгляд. — Ювента.       Он жалеет о сказанном моментально.       — Это где-то рядом с Италией? — неуверенно интересуется Эл.       — О, нет, — Лука, в подтверждение своих слов покачав головой, поднимает взгляд к небу. На секунду сердце его болезненно сжимается. — На самом деле это недалеко от Испании.       Буквально — над ней.       — Ты прав, ни разу не слышал об этом месте. И как там?       — Спокойно, — его губы трогает улыбка, но Демори знает, что за ней прячется тоска. — Спокойно и красиво. Конечно, не так, как здесь.       Да, Элиотт знает, но продолжает внимательно слушать, будто действительно всю свою жизнь рос здесь, в Париже, а не в соседнем от Ювента городе или же саде, коим на самом деле зовется каждый «островок» в поднебесье. Там, где у людей страны, где-то за пределами облаков скрываются величественные сады с вкраплениями маленьких домов меж тихих рек. И пусть названия у них различны, уклад жизни везде практически один и тот же.       — У нас много кроликов, — неожиданно добавляет Лука, ложась на спину прямо на траву. — Вот так бегают себе по улицам, ждут, когда кто-нибудь наконец угостит их морковкой.       И птиц много, так что сосчитать невозможно, но на озере, что близ дома семьи говорящего, — стайки белых лебедей и самых разных уток. По утрам Лука больше всего любит находиться именно там, глядя на умиротворяющее плавание этих пернатых, вслушиваясь в их причудливые разговоры, которые, говоря откровенно, не в силах понять даже жители Небес.       У каждой семьи обязательно разбит хотя бы небольшой сад — таковы традиции их древнего города. Большие предпочтения отдаются лаванде, герани и каскадному розмарину, но также можно встретить петунии, виолы и даже анютины глазки. Лантаны, гибискусы и олеандры, как правило, служат живыми бордюрами для клумб или же являются центром внимания всей композиции растений. Апельсиновые деревья, орхидеи, магнолия и акация также часто виднеются из-за заборов, что в свою очередь нередко обрамляются виноградными лозами и другими вьющимися растениями. Лука говорит так много и, что ему несвойственно, быстро, признается, что в уходе за семейным садом поистине находит свое призвание и с ноткой гордости дает правильное название виднеющемуся справа от них кусту.       — А, помимо садов, чем вы обычно занимаетесь? — интересуется Элиотт, переводя взгляд на Луку.       — Животными, конечно, — тот едва заметно улыбается: ответ же настолько, кажется, очевидным, но, видимо, лишь для него самого.       Лука воодушевленно поясняет, с радостью делясь еще одной традицией их народа: практически в каждом доме найдется, как минимум, одно живое существо, помимо, разумеется, самих хозяев. Лично он, как и его родители, предпочитает больше кошек. Их пушистое создание, к слову, зовут Аморита. «Любимая мною», — мысленно переводит Демори и невольно вспоминает волнистого попугая, что считался частью его уже разрушенной семьи.       — Никогда не питал особой любви к животным, — признается Элиотт. — Но с твоей кошкой я бы познакомился.       Лука в ответ смеется, но в глаза не смотрит. Вновь обводит взглядом лужайку, изгороди, цветочные клумбы, все еще лежа на спине, и в мгновение мрачнеет, замолкая. Прикрыв глаза, он стремительно погружается в новый поток осуждающих мыслей. Это все так неправильно, но так обворожительно. Почему человеческий мир столь запретен? За столько дней своих тайных путешествий, он увидел столько прекрасных мест, столько искрящихся счастьем глаз. Почему их лишают возможности быть частью всего этого, опираясь лишь на древние заповеди и тех, кто когда-то их нарушил? За предубеждениями все они не замечают достойных: тех, которые не растеряли свой внутренний свет, тех, кто по-настоящему полон добра. С другой стороны, Господь посылает сынов своих во исполнение Божьей воли. Стало быть, его любовь к людскому роду еще не забыта, раз он по-прежнему не оставляет их?       Лука запутался и совсем немного устал. Быть может, повинуясь собственной слабости, он очаровался этим миром настолько, что просто не может принять действительность? Или саму действительность изначально преподнесли не такой, какой она является на самом деле? Он, не замечая внимательного взгляда серых глаз, впервые задумывается о заповедях в таком ключе, не понимая, как и отчего его унесло в это русло. Не понимает также, почему выбор Отца пал исключительно на ангелов Первого порядка, ведь если раньше все объяснялось просто, — такого слово Господа, то теперь Луке этот запрет кажется ужасно нечестным. Но в попытках найти казалось бы несуществующие ответы, Лука упускает главное: позволив подобным мыслям зародиться, он, сам того не замечая, впускает в свое сердце самую настоящую зависть.       Элиотт же терпеливо ждет, словно чувствуя чужие душевные метания. Вероятно, зря он затронул эту тему, но ведь нужно было с чего-то начать, верно?       — Чего затих? — с ноткой веселья спрашивает Падший, легонько касаясь чужого лба, убирая с него прядь волос.       К собственному удивлению, Лука даже не вздрагивает, лишь распахивает ярко-голубые глаза, обращая их к такому же небу, после переводит взгляд на спросившего и мягко отмахивается: «Да так, не суть важно». Едва покрасневшие щеки парень настойчиво игнорирует.       Желая отвлечь, Элиотт поднимается на ноги, вновь потягиваясь всем телом, и протягивает ангелу руку:       — Не хочешь пройтись по набережной?       От нахлынувшей тоски не остается и следа; все нутро вдруг снова наполняется тем самым воодушевлением, с которым Лука бродил когда-то по улицам незнакомых людских городов.       — Конечно, — кивает в ответ, благодарно принимая предоставленную помощь.       — Что насчет тебя? Ты здесь родился?       Элиотт лукаво улыбается.       — Да, сколько себя помню, всегда жил здесь, — пожимает плечами. — За исключением разве что нередких поездок в другие страны. Люблю путешествовать.       — Я тоже! — радуется Лука, тут же тушуясь. — Правда, мало где успел побывать.       — Ну, нестрашно. Может когда-нибудь я покажу тебе свои любимые места где-нибудь в Италии или Греции.       На смущение Небесного можно смотреть бесконечно, а сам он, кажется, готов столько же любоваться улыбкой Демори.       — Можно спросить? — Лука, выдавая свое волнение, неосознанно потирает кончик носа, отводя взгляд, и, дождавшись одобрения, продолжает. — Сколько тебе лет?       Хмыкнув, Элиотт правдиво отвечает:       — Двадцать пять. А тебе?       — Двадцать один.       «Врет и не краснеет», — мысленно подчеркивает Падший. Лука действительно не достиг названных цифр. Что уж говорить, до ангельского совершеннолетия ему расти еще семнадцать лет. Однако Элиотт бы искренне удивился, узнав, что пару лет назад Луке, будь он человеком, исполнилось восемнадцать.       И все же поразительно: они видятся лишь второй в жизни раз, а Лука рядом с ним позволяет себе пусть не такую значительную, но ложь. Элиотт считает это своей первой победой, не подозревая, правда, что ангельское дитя подобное себе позволяет уже дважды.       — У нас здесь, конечно, кролики по улицам не бегают, — отмечает Элиотт, когда они подходят к воротам сада Тюильри. — Зато голубей не сосчитать, вот серьезно. Они буквально везде.       Так и есть, одна из самых распространенных проблем города — именно эти курлыкающие пташки. Некоторые даже прозвали Париж «столицей голубей», но что поделать? Красивая архитектура манит не только туристов — стены с обилием лепнины и прочего декора напоминают птицам скалы и горные склоны, где так удобно гнездиться. Особенно если рядом есть лазейка на чердак. Поэтому власти отчаянно призывают не кормить пернатых и устанавливают голубятни, где можно контролировать выведение птенцов. Лука с досадой вычеркивает данный пункт из списка «успеть сделать в Париже».       Перед юношами вновь расстилается площадь Согласия, откуда доносится журчание воды в фонтане Морей. Солнце размеренно плывет по небесному своду, радуя постепенным снижением температуры воздуха.       — Не против, если я закурю? — демонстрируя в пальцах сигарету, интересуется Эл.       Лука отрицательно кивает и с неприкрытым интересом наблюдает, как тот, чиркнув зажигалкой, затягивается. На долю секунды ему становится любопытно, какого же это — курить? Что такого загадочного скрывается в этих сигаретах, раз люди придумали себе такое развлечение? Однако дым, внезапно коснувшийся его легких, быстро прогоняет эти мысли, вызывая несдерживаемый кашель.       — С детства меня учили быть хорошим и послушным, — на выдохе произносит Демори. — Но что-то пошло не так, и я полюбил свободу.       Элиотт откровенничает, рассказывая, что в действительности не был близок со своими родителями, хотя, безусловно, любил их, пусть и по-своему. Именно поэтому, говорит он, сразу после школы пошел работать. Так практически и было, только двигало им не личное желание, а обязанности. Рожденных от самого Бога отличает не только сияющий нимб над головой, но и возможность посещать Средний мир на заповедных основаниях, дабы благословлять нуждающихся или, говоря более простым языком, «творить чудеса». Смертные обычно зовут это забавным словом «чудо». Но и статуса бывает недостаточно для беспрепятственного визита к людям. Не желая повторения горестного опыта прошлого, Господь, уверовав в нередкую душевную слабость детей ангельских, запретил им покидать родные сады, доверив выполнение его поручений лишь избранным представителям Первого порядка. И мнение его осталось неизменным, даже после ужасающего предательства родного сына.       С одной из таких целей Элиотт и отправился к людям в свой первый раз и даже в следующий и десятки раз после. Видеть вновь загоревшуюся искру надежды в людских глазах по-настоящему приносило Элиотту умиротворение и самую что ни на есть подлинную радость, но лишь в начале его пути совершеннолетнего ангела. Чем больше посещал он мир запретов и грехов, тем больше он ими искушался, пока в конечном итоге не пал окончательно. Его провинность, на удивление всем жителям Небес, обнаружили довольно поздно, отчего лишь в триста двадцать восемь лет ныне Падший наконец избавился от нежеланной ноши.       — И вот уже года так четыре я живу отдельно, — подытоживает Демори. — Работаю бариста, кстати.       — А бариста это…       — Варю кофе, — если бы Лука еще знал, что это. — Красиво и вкусно. Приходи как-нибудь, угощу.       И улыбается так, что Лука не может устоять, губы сами расплываются в разные уголки, а что такое этот его кофе и зачем его варить уже, впрочем, не так важно. За разговором молодые люди не замечают, как оказываются аккурат у моста Конкорд, с которого не так далеко виднеется Эйфелева башня. Элиотт мягко приобнимает Луку за пояс, утягивая за собой в сторону барьерных ограждений. Лучи еще не ушедшего солнца отражаются в речной глади, и Элу думается, что Лука однозначно оценит их незатейливую игру с небольшой рябью. Безусловно, он оказывается прав. Облокотившись на парапет, оба осторожно глядят вниз; один думает о том, как красиво серебрится от дневного светила вода, а второй — сколько метров придется пролететь, если вдруг сильно захочется с этого самого моста спрыгнуть.       — Отправимся в тур по Сене? — голос старшего заставляет тут же отвлечься от созерцания.       Лука пару раз молча моргает, переводит взгляд с него на реку и обратно, обдумывая предложение. То, конечно, заманчиво, но:       — Мне уже пора домой… — звучит виновато.       Элиотт не настаивает. Улыбается понимающе, говоря «конечно», и кивает, словно болванчик. Лука же мнется с ноги на ногу и вновь, отмечает Демори, касается кончика носа, прежде чем продолжить:       — Может в следующий раз?       Это ли не новая победа? Падший внутри весь содрогается от нарастающего ликования. Он все-таки смог заинтересовать мальчонку, правильно? Действительно, еще один маленький триумф.       — Буду только рад. Тогда до завтра?       — До завтра.       А уходить-то не хочется совершенно. Лука все еще стоит, смотрит в глаза напротив, будто ждет чего-то. И ведь дожидается. Элиотт разводит в стороны руки, безмолвно приглашая, не замечает даже, что улыбается, когда чужие ладони мягко ложатся ему на лопатки. Лука обнимает осторожно, боясь сделать что-то не так, шепчет:       — Спасибо за сегодня.       И прижимается теснее перепуганный: так сердце бешено бьется и от радости немножко хочется кричать.