Infernum

Люди, они на это не способны. Они горазды лишь любить; дарить свои улыбки миру и счастьем украшать всю жизнь.

      Взгляд падает на неловкое рукопожатие, сам он едва вздрагивает, чувствуя тепло чужой ладони. Это кажется ему таким необычным — касаться мягкой кожи, что, как оказывается, совсем не отличается от их собственной. Но любопытство манит, пальцы сами скользят, изучают, оглаживают и замирают, моментально отдергиваясь, когда чуть выше раздается насмешливое покашливание. Лука испуганно вскидывает голову, заставляя качнуться непослушные вихры, и встречается с вполне понимающими серыми глазами. Мальчишка, смущенный до жути, прочищает горло, размыкает и вновь смыкает губы в попытке найти подходящее оправдание, и обреченно вздыхает, прекращая бессмысленные поиски.       Элиотт тихо смеется, оглядывает юношу с головы до ног и почти незаметно морщится: когда-то и он разгуливал по миру в бежевой льняной рубашке с точно такой же шнуровкой на груди и хлопковых штанах по цвету близких к шоколадным. Преследующий всю жизнь осколок воспоминаний врезается в разум Падшего, который раз окуная в события подарившего свободу дня, но распахнутые синие очи все еще смотрят настороженно, внимательно изучают и возвращают в реальность, заставляя демона прикусить изнутри щеку.       — Все в порядке, — утверждает нежели спрашивает, наклоняясь чуть вперед. — Так ты здесь впервые?       — Ну… — Лука только больше сжимается, пока новый знакомый прячет в карманах руки; в глаза старается не смотреть, находя коричневые носки кожаных туфель в разы интереснее. — Я, на самом деле, бывал тут несколько раз, но…       А потом он замолкает, пока мысли в его светлой голове судорожно пытаются найти свое законное место в звуковом воплощении. Будто издеваясь, демон слегка кривит губы в подобии искренней улыбки, считывает тотальную растерянность в чужих глазах и откровенно наслаждается неловкостью, царящей в данный момент между ними, и тем, как стремительно смущение пропитывает собеседника. От переизбытка святой чистоты щемит сердце, что выплевывает оскверненную кровь, нарастающей болью отдаваясь в висках, и Падший уступает; понимающе кивает и указывает на раскинувшийся позади него музей.       — Давно там не был, если честно. Составишь компанию или я помешал твоим планам?       И Элиотту не хватит слов, чтобы описать промелькнувший на чужом лице спектр эмоций за столь короткий момент времени: смешавшиеся замешательство и неуверенность, минутный страх и безграничное восхищение, все это порождает положительный кивок со стороны небесного гостя. Демори, пропуская крылатого в сторону образовавшейся толпы, мысленно усмехается неумению ангелов скрывать собственные переживания.       Даже несколько часов в очереди не способны сбить взволнованную улыбку, заставляя демона задуматься: неужели он тоже был… таким? Вот так же беспрекословно готов был поверить каждому? С таким же упоением ждал знакомства с созерцанием прекрасного? С такой же открытой нараспашку душой и незапачканным сердцем? Он снова беззлобно усмехается, потому что знает — безусловно, был.       Серые глаза черту за чертой изучают тронутое восхищением лицо Луки, что обеими руками хватается за поручни эскалатора и активно вертит головой, едва различимо выдыхая протяжное: «О», пока транспортное устройство спускает молодых людей в зал Наполеона. До касс остаются считанные люди, когда Лука вдруг дергается, словно ошпаренный, и паникующим взглядом мечется по плакатам и вывескам, невольно обращая на себя внимание сопровождающего.       — Что-то не так? — спокойно интересуется Элиотт, доставая бумажник.       — Скажи… — бросая на того секундный взгляд и поджав губы, тихо отвечает, указывая на небольшую афишу, — это ведь не цены, да?       — Они самые. — Улыбается собственному отражению в синих зрачках, почти сразу отворачиваясь. — Два билета, пожалуйста.       О деньгах Лука знает мало, но хорошо помнит из слов наставника, что зачастую монеты и банкноты добываются тяжелым трудом, и люди могут пойти на многое, лишь бы получить больше. Что он помнит еще лучше, так это то, что изобилие денежных средств влечет за собой бóльшее искушение, и тогда душа когда-то светлая утопает во власти алчности.       На немой вопрос Падший беззаботно пожимает плечами и протягивает один листок ангелу, чуть склоняя голову:       — Хорошее дело для хорошего человека.

***

      — Мы можем начать с одного из главных павильонов: Ришелье, Сюлли или Денон, — последовательно указывая на соответствующие эскалаторы, ведущие ко входам, Элиотт с энтузиазмом ведет своего спутника к самому центру вестибюля, — Куда хочешь пойти в первую очередь?       Лука даже не задумывается и выпаливает единственное, что успевает запомнить: «Ришелье».       — Что ж, тебе очень повезло: не будь бы меня с тобой, вероятнее всего, ты бы заблудился, как только вошел сюда, — съехидничав, Демори с удовольствием лицезреет произведенный словами эффект, испугом отразившийся в небесных глазах, и растекающееся в них же с каждой секундой облегчение — реакцию на заразительный, но сдержанный смех. — Не волнуйся ты так, я шучу. Заблудиться здесь, на самом-то деле, не так уж и просто: в каждом павильоне расположено семь отделов.       Энергично жестикулируя, юноша для наглядности загибает пальцы, перечисляя вышесказанные:       — Восточные древности, искусство древнего Египта, Греческое, Этрусское и Римское искусство, скульптура, прикладное искусство, живопись и графика. На первом этаже в основном сосредоточены античные залы, а вот на втором и третьем — живопись и прикладное искусство. Главное запомнить, на каком уровне находишься, и следовать согласно схеме.       Демори, помахав недавно взятым буклетом, вкладывает его в руки Луки, что отчаянно пытается понять хоть что-то, и после уточняет: «Хочу показать тебе свои любимые, не возражаешь?». Лука, не имея ничего против, кивает, старательно вспоминая значение перечисленных слов, не позволяя губам расплываться в более открытой улыбке, прикусывает нижнюю и только собирается наконец ответить, как вместо подготовленной уже фразы выдыхает пораженно-приглушенное: «Вау».       Залитый солнечным светом двор Пюже возвышается пред ними белыми стенами, множеством скульптур и выглядывающими местами деревьями. Словно ребенок, впервые увидевший нечто особо притягательное, Лука осторожно подходит к группе бронзовых скульптур, всматривается в лица, и на его собственном с каждым шагом все больше отражается непонимание.       — Они символизируют Бранденбург, Голландию, Испанию и Австрию, побежденных в Голландской войне; «Пленники», созданные во славу Людовика XIV Мартеном Дежарденом, — тихий голос заставляет Луку вздрогнуть, и его сердце тут же сжимается тесками сострадания. — Голландец, кстати, по происхождению.       — В войне?..       Застывшая обреченность фигур еще какое-то время считывается Небесным, возникая в его сознании образами настороженных родителей и фрагментами неудачной беседы. Когда-то он уже пытался выяснить, что же значит это слово в более широком его понимании, однако у всех, кого бы он ни спросил, был один ответ: «Война — это плохо». А Демори смог бы во всех кровавых красках описать суть и прискорбность события. Смог бы, если бы не понимал, каким ударом для мальчишки станет осознание, что люди могут истреблять друг друга из желания владеть большей территорией, чем позволено им довольствоваться в данный момент, из желания уничтожить противника, повинуясь личным соображениям и неприязни.       Тактично умолчав, Элиотт манит Луку к высокой арке — переходу в двор Марли, — мельком упоминая спасение Персеем возлюбленной Андромеды, увековеченное Пьером Пюже, и тонко высмеивая представление «любви с первого взгляда», в рамках которого чувства, вспыхнувшие от эстетического удовлетворения внешностью предполагаемого партнера, являются нормой.       — Это проявление высшей совместимости наших душ, — возражает Небесный. — То есть, кому-то бывает достаточно взглянуть на человека, чтобы понять: это точно он, и ошибки быть не может, потому что ты его совсем не знаешь, а тебя уже неминуемо к нему тянет, будто всю свою жизнь тебе не хватало именно его, чтобы наконец почувствовать настоящее воплощение собственной сути в хитром сплетении судеб.       Элиотт находит себя неотрывно глядящим в горящие уверенностью глаза и в который раз удивляется неимоверной наивности и проникновенной чувствительности, что присущи, пожалуй, не каждому ангелу. Убежденность последнего слегка убавляется, сам он тушуется, а «примерно так мне говорила мама» остается не озвученным.       Мраморные укротители коней, когда-то украшающие бывшую интимную резиденцию Людовика XIV, олицетворяют ожесточенную борьбу человека с дикой природой. Всплывающие в памяти Луки смутные образы постепенно складывают воедино картинку, вызывая некий диссонанс прошлого с реальностью, и юноша, не останавливаясь, хмурится:       — Постой… — начинает он.       — Ты их где-то уже видел, я прав? — перебивает его Демори, нагоняя увлеченного ангела. – Их копии стоят на площади Согласия. Не замечал?       Выдохнув разочарованное тихое «Оу», Лука приподнимается на носках, притормозив у одного из постаментов, режет все тем же хмуро светящимся взглядом по сосредоточенному лицу неизвестного усмирителя, всматривается в серо-белую морду гордого животного, вдруг живо представляя, как на ветру развевалась бы грива и суровый крик, вероятно, пронзил бы округу.       — Видишь ли, — продолжает вдруг Падший, — неблагоприятная окружающая среда плохо на них влияла, и было принято решение о замене их более устойчивыми версиями.       Элиотт беззаботно пожимает плечами, а младший неохотно задумывается: неужели этот мир все-таки имеет свои изъяны? Или действительно, как и говорил учитель, всему виной деятельность человека?       По мере приближения к вестибюлю нарастает характерный для снующей туда-сюда толпы шум, и дыхание Луки невольно замирает, когда молодые люди возвращаются к главному входу. Он старается не глазеть на проходящих так бесстыдно заинтересованно, но любопытство, присыпанное восхищением, не желает оставлять его, наполняя всю светлую душу чувством, схожим с тем, что испытывает ребенок, чья мечта сбылась вот буквально только что. Ему не хватало этого — изучающим взглядом скользить от одного человека к другому, строить свои маленькие теории о судьбе каждого, вслушиваться мимолетно в ласкающую уши речь, осторожно огибая идущих навстречу, и чувствовать себя частью насыщенной жизни приземленных.       Обрамляющий Квадратный двор павильон Сюлли в своих подвалах хранит уцелевшее наследие старого Лувра: стены средневековой крепости, что когда-то несла сугубо оборонительную функцию. Демори нравится время от времени спускаться именно сюда, прогуливаться по деревянным подиумам, всматриваясь в остатки крепостного укрепления, мысленно переносясь в то время и невольно задумываясь, каково было бы очутиться среди королевской четы, ненароком заставить приспешников коснуться порока и наблюдать, как медленно разрушаются чьи-то судьбы.       Лука глазами, сверкающими искрами интереса, пробегается по каждому камню, что купается в создаваемой музейным освещением палитре желтовато-серых оттенков, и ему так отчаянно жаль, что прикоснуться хотя бы к одному нет совершенно никакой возможности. Переполняемый эмоциональной насыщенностью проходящего дня юноша с трудом укладывает в голове мысль, что когда-то давно на этом самом месте возвышался замок, башни и фасады которого демонстрируются лишь покоящейся на цокольном этаже моделью. Грустная улыбка едва касается ангельских губ, когда мыслями он вдруг переносится в эпоху однотипных, но изысканно одетых дам, учтивых кавалеров, роскошных балов и грациозных танцев, сопровождающихся сентиментальным классицизмом. Ему досадно от того, что все это изящество не удалось запечатлеть лично: лишь по рассказам знакомых и старших остается рисовать в воображении то, что позволяет фантазия.       Мечтательная душа тянется к красоте и романтизму прошлых веков, вызывая неприятное желание появиться на свет на парочку столетий раньше. Но в воспитанном сознании вдруг начинает неистово упрекать совесть: «Прекрати! Ты должен быть благодарным!».       Прогулка по цоколю длится еще несколько незабываемых минут, в пух и прах разбивающих ассоциации Небесного с наивным видением пережитков ушедшего и практически забытого. За роскошной жизнью аристократов прячется убогое существование простого народа, экономическое падение государства и кровавые реки пропащих душ, что своими водами заполняют потерявшую былое достоинство страну, заставляя ее захлебываться в бесстыдстве, подлости и фальши.       Лука не готов к подобной изнанке реальности — Демори действует мягче, освещает период общественных волнений и приведшей к грандиозным последствиям революции, словно ластиком стирая ужасающие подробности суровой французской хроники. Рассказывая о пристрастии представителей управления к абсолютной власти и неслыханному расточительству, Падший, нащупав нужные ниточки, щадяще акцентирует внимание на богатом убранстве королевской резиденции: цветной мрамор, зеркала от пола до потолка, тысячи горящих в золоченых канделябрах и жирандолях свечи. Вопрос как бы невзначай с едва слышным вздохом: «А представляешь, какие балы устраивались тогда?..» навевает в голове Луки образ одного из таких вечеров, когда колышущееся пламя отражалось танцующими огоньками на серебряной мебели и камнях в украшениях гостей.       За кратким экскурсом и чередой погруженных в полумрак лестниц молодые люди не замечают, как оказываются в зале античного искусства Греции. Глаза Небесного мечутся от одного экспоната к другому, стараясь охватить больше деталей, скользят по очертаниям внутреннего двора, проскальзывающего в проемах огромных окон, и возвращаются к знакомой фигуре, что манит за собой куда-то вглубь хаотично двигающейся толпы посетителей.       — Я просто обязан показать тебе ее, — Элиотт, возникший вдруг совсем рядом, склоняется к уху младшего, едва придерживая парня за плечи, меняет его курс в правильном направлении и позволяет себе ликующе улыбнуться, ощущая внезапно напрягшиеся мышцы под руками. — Было бы преступлением пройти мимо самой Афродиты.       Он прекрасно знает, какой эффект может произвести голос, если грамотно раскрыть все его характеристики, и умело пользуется накопленным опытом ежедневной практики, превращая обычные слова в оружие локального действия. Лука словно испуганный кролик в лапах хищника: дышит через раз, прислушиваясь к биению ошалевшего сердца, и не смеет двинуться с места в попытках принять происходящее как то, на что смертные обычно внимание не обращают. Только если касаться чьих-то рук для него необычно, то чувствовать человеческое тепло собственными лопатками — что-то поистине чудесное.       Обладатель темной сути с лукавым прищуром заглядывает в небесные омуты, после кивая на запечатленный в белом мраморе образ Венеры Милосской. Скудное количество туристов позволяет рассмотреть античную статую и с того расстояния, на котором они сейчас находятся, но Лука с извинениями продвигается ближе, осторожно обходя ценителей женской красоты, и даже чуть приподнимается, вытягивает шею, пытаясь быть хотя бы чуточку выше впереди стоящего. Подобная тяга ко всему неизвестному заставляет Падшего лишь качать головой в легком недоумении, а сам он мысленно прикидывает возможный возраст своей главной цели. Пересек ли он границу совершеннолетия по их, ангельским, меркам, сохранив свойственную юной душе незримость обреченности разлагающегося мира и отчаянную преданность устоявшейся системе ценностей? Или, поддавшись скрытым за благими намерениями змейкам-искусительницам, он, сам того не ведая, проложил путь к собственному нравственному уничтожению, так опрометчиво попавшись в созданную Демори ловушку? Ворвавшиеся столь неожиданно рассуждения забываются, смываются напрочь, когда Элиотту наконец удается нагнать убежавшего вперед мальчишку. Прикрытые бедра Венеры перетекают в плавные линии застывшего в непринужденной позе стана, и внимание обоих невольно задерживается на аккуратно очерченной груди. Вовремя переведенный взгляд, и старший удостаивается картины, пожалуй, в сто крат превосходящей: тронутые смущением ангельские щеки окрашены ненавязчивым румянцем, что мягкими пятнами растекается по красивому лицу юноши.       Высеченная из паросского мрамора скульптура воинственно возвышается на просторной площадке широкой лестницы. Проникающие сквозь обилие окон лучи склоняющегося к закату солнца создают особую, покрытую дымкой таинственности атмосферу, а мощные прожекторы акцентируют внимание посетителей на греческой богине.       — Ты, наверное, уже устал, — с пониманием обращается к Луке Элиотт. — Осталось немного, по крайней мере на сегодня.       Он очень надеется, что содержащийся в словах намек будет для младшего понятным и спокойно воспринятым, однако тот, кажется, не слушает вовсе. Падший ничуть не оскорбляется, не уставая удивляться способности ангела настолько погружаться в мир людского искусства.       Стоя перед Никой Самофракийской молодые люди ощущают себя откровенно маленькими по сравнению с тревожно напряжённой богиней, что, борясь с ветром, словно готовится взлететь. Запечатленная в противостоянии с природным явлением, она наперекор ему расправляет крылья и, всем телом устремляясь вперед, влечет за собой Победу, становясь ее олицетворением.       Единственное отличие от предыдущих реакций Луки не ускользает от внимательного взгляда серо-зеленых глаз. Оттиск увлеченности тускнеет, сменяясь скованностью, и ангел замирает, с осторожностью оглядывает обвивающие мраморные ноги складки одеяния, плавно переходя на крылья, внушающие неприятное, пробирающее до самого нутра ощущение. Облик Ники слишком схож с обитателями Небес, а утраченные со временем части тела женщины навевают что-то крайне приближенное к неподдельному страху. В своем ином мировосприятии не знающий ровным счетом ничего о представителях греческой мифологии Лука невольно воспроизводит иллюстрацию мысли, что когда-то некая девушка поплатилась за свой проступок столь сурово, и образ ее сохранили в напоминание таким же, как он, о том, что всех согрешивших рано или поздно ждет та же участь.       Он не видит ее лица за отсутствием потерянной головы, но четко рисует его очертания: испещренное трещинами вины, оно отражает наивысшую степень раскаяния. Ровно те же чувства поглощают и небесное создание. Ощущение неправильности происходящего, того, что здесь его быть не должно, — вот что сменяет ранее приобретенное упоение.       Его плеча ненавязчиво касаются, сопровождая простое действие легкой улыбкой, и мягко тянут в сторону одной из лестниц, выводящих из светлого вестибюля в ряды галереи Денон. Засевшая где-то в душе неразбериха минутами позже затихает, но не исчезает полностью, оставаясь фантомным напоминанием непослушания Отца.       Большие полотна, равномерно выставленные по всему периметру семьдесят седьмого зала, собирают подле себя группки туристов, количественно отличающихся от тех, что ежедневно посещают зал, посвященный итальянской живописи, ради лицезрения хваленого изображения пленяющей своей загадочностью «Джоконды». Однако, взгляд Луки лишь скользит по картинам и людям, тщетно пытаясь отвлечь от невеселых мыслей. Образы мужчин и женщин смешиваются в одну темную массу, олицетворяющую общее, передаваемое палитрой оттенков, настроение.       — На сегодня это последнее, что я хотел бы показать тебе, — спокойный голос совсем рядом, заставляющий перевести взгляд на его обладателя, прежде чем устремить его на работу Теодора Жерико.       Груда смешанных тел: живые и мертвые; утратившие надежду и всякую человечность, преданные и отданные во власть разъяренной стихии. Скандальная и одновременно великая картина, обнажающая унизительный эпизод человеческого рода, забирает совершенно все внимание ангела, пока личная экскурсия не начинает сопровождаться все тем же тягучим баритоном: «Знаешь, в свое время это полотно вызвало волну... нет, цунами негодований публики. Было невиданным изобразить такой несвойственный сюжет, буквально пропитанный животными пороками, таящимися в людских сердцах. К слову, автор не зря выбрал именно этот эпизод. Он был так глубоко шокирован произошедшим в 1816 году, что...».       Рассказ прерывается ожидаемым: «А что было?», и прорезавшийся вновь интерес в интонации Луки заставляет губы Падшего невольно дрогнуть в короткой усмешке.       «В том году, — продолжает Элиотт, — Францию настигла ужасная весть о гибели фрегата «Медуза». Корабль, по вине неопытного капитана, сел на мель, а когда в корпусе открылась течь, было принято решение покинуть тонущее судно. Губернатор, его свита и высший офицерский состав поместили свои туши в шлюпках, но для оставшихся места в них не было. Тогда под руководством инженера Корреара был построен плот, куда в дальнейшем и переместились почти сто пятьдесят матросов. Берег находился в сравнительной близости от потерпевших крушение, но, испугавшись наступления бури, а для грядущего сезона они были частым явлением, капитаны лодок приняли ужасающе равнодушное решение — перерезать буксирные тросы. Так людей предательски обрекли на смерть».       Услышанное оставляет на душе Небесного след, и он отчетливо дает название его сопровождению: «больно». Он вглядывается в лица и истощенные тела несчастных, в бушующие волны, пропитанное отчаянием небо и не желает верить в реальность произнесенных Демори слов. Люди, они на это не способны. Они горазды лишь любить; дарить свои улыбки миру и счастьем украшать всю жизнь. А так... сбегать, как крысы, не их прерогатива, нет. Лука не может позволить смелой мысли засесть так глубоко, не смеет ей и не противиться он тоже. Сейчас лишь то играет роль, что человек способен на плохое.       «К ночи того дня на два десятка человек стало меньше, — словно контрольный в голову, развевая сомнения. — Безвольно скитаясь на практически неуправляемом плоту, люди стремительно начали сходить с ума на фоне изнеможения и страха. Иссякшие запасы еды и пресной воды, безопасные места у своеобразной мачты, — все это сподвигло их к безжалостной борьбе за выживание. Среди уцелевших, которых к тому моменту осталось лишь двадцать восемь, нашлись те, кто, ослепленные голодом, не побрезговали останками погибших товарищей. Через некоторое время к этому прибегли и остальные. А вон там мужчину видишь? Погрязший в нескончаемой безнадежности, он все еще придерживает своего уже бездыханного сына».       Лука молчит, чувствуя, как его мелко потрясывает. Описанные события оживают в работе Жерико, погружая в ту атмосферу безумия. Эффект присутствия добавляется «уходящим» под раму телом, изображенным в левом нижнем углу полотна, и это становится последним, на что смотрит ангельское дитя, отворачиваясь.       «Они провели в ожесточенном плавании тринадцать дней, — Элиотт, безжалостный не меньше, завершает историю печально известного судна. — И в полдень семнадцатого июня к ним на помощь пришел «Аргус», бриг, входящий в состав той экспедиции в Сенегал. Из ста пятидесяти человек в живых остались лишь пятнадцать, пять из которых так и не ступили на сушу. О, и чуть не забыл, сама «Медуза» не затонула. На ее борту остались семнадцать человек, решившие не поддаваться панике и просто ждущие помощи. — Элиотт делает небольшую паузу, прочищая горло, и только сейчас смотрит на парня рядом, встречаясь с ним взглядом. — В живых нашли только троих».       В сапфировых глазах разочарование сталкивается с безграничной болью, и раненая вера под их натиском сокрушается, погасая, и сменяется совершенно не свойственным чистейшему созданию взглядом — таким, что характерен для познавших то, что предназначено им не было, то, с чем справиться им не по силам. В груди словно цепями все окутывается, сжимая запредельно сильно, намертво приковывая к новому знанию, от которого Лука внутренне содрогается, едва не падая позорно на колени с оглушающим обращением к Господу: «Хватит! Прошу, забери это!». Но даже Бог не всесилен, и помочь ему он бы не смог, изрекая лишь сочувственно-осуждающе: «Ты ослушался слов моих, дитя ангельское. Посему ходить тебе с этим бременем во имя искупления».       Элиотт на минуту теряется, даже несколько пугается, искренне не ожидая увидеть Небесного настолько сломленным, настолько неподготовленным к реалиям Среднего мира, что вопрос о его совершеннолетии автоматически аннулируется. К тремстам годам ангелы имеют общее представление о различии добра и зла на теоретическом уровне, правда, рамки их знаний весьма размыты, поскольку не подкрепляются своего рода практикой.       Не зря Лука казался Падшему младшим: к ангельскому совершеннолетию по обычаю своему те имеют внешность среднестатистического двадцатилетнего человека; этот же юноша едва тянет на семнадцать. И пусть по внешним данным определить точный возраст что человека, что ангела и даже демона также бывает сложно, Элиотт убеждается: Лука к этому миру совершенно не готов.       — Эй... — Демори хмурится, осторожно подходя ближе, почти вплотную. — Все в порядке, Лука.       Последний, не моргая, всматривается в свое отражение в чужих зрачках, не улавливая, к чему был задан вопрос и вопрос ли это в целом, но наконец смаргивает, заметно вздрагивая, когда мягкая подушечка большого пальца касается его щеки. Затаив дыхание, младший не находит в себе сил, впрочем, как и желания, разорвать зрительный контакт, лишь сейчас в полной мере осознавая, что Эл осторожно поглаживает его кожу, стирая влажный след незаметно скатившейся слезы.       — Все хорошо, — повторяет он, отчего-то улыбаясь неподдельно мягко, и не торопится убирать руку, впитывая в себя очаровательное смущение напротив стоящего. — Думаю, на сегодня и правда достаточно, прогулка по Лувру всегда выматывает.       Его прикосновение ощущается еще какое-то время даже после того, как оба, придерживаясь за поручень эскалатора, спускаются в зал Наполеона ко главному входу, где сквозь стеклянные грани пирамиды виднеются медленно плывущие кучевые облака, пушистыми пятнами выделяющиеся на фоне вечернего неба. После переполненных людьми крыльев музея, этот зал теперь кажется необычайно пустым, гораздым похвастаться лишь единицами туристов, устало передвигающими ногами в том же направлении. Прохладный, но не сильный ветер заставляет выходящих зябко ежиться, не обходя стороной и бессмертных, подхватывает непослушные пряди, устраивая еще больший беспорядок на их головах.       — Спасибо, — шмыгнув носом то ли от резкого холода, то ли от не до конца утихомиренных эмоций, Лука первый нарушает тишину, борясь с неловкостью. — Это был лучший день из всех, что я провел здесь, правда. Я очень благодарен тебе, Элиотт.       — Рад, что тебе понравилось, — искренне, понимая, что его старания не прошли напрасно, и двулично, мысленно ставя галочку под первым пунктом своего плана. — Но в качестве возмещения...       Падший знает — чувствует, — что эти слова могут напугать мальчишку, что отчетливо и мелькает в его глазах совсем скоро, стоит старшему выдержать недолгую паузу.       — Ты не хотел бы встретиться со мной ещё раз? Скажем, на следующей неделе в то же время, что и сегодня?       Заметно расслабившись, Лука согласно кивает, не уверенный, но такой довольный решением. Собирается наконец попрощаться, запоздало осознавая, что впервые пробыл в Среднем мире в несколько часов больше обычного, как его опережает Демори коротким: «До встречи». Порывисто подавшись вперед, он крепко прижимает Луку к себе всего на пару секунд. Махнув напоследок рукой, Элиотт оставляет юного ангела окутанным невесомым ароматом одеколона, наедине с переполняющими чувствами.