Нелогичные

Антон чувствует к Арсению многое. Возможно даже сам не понимает, что столь кропотливая опека с его стороны для окружающих выглядит очень странно. Молодой и не нашедший свою истинную пару альфа просто обязан сделать всё, чтобы найти свою судьбу и, наконец, обзавестись семьёй. Не выслуживаться перед свалившимся ему на голову с какого-то перепугу беременным омегой, не решать чужие проблемы, а справляться со своими. Но ему похуй. Минимум потому, что считает, что у него самого проблем нет. Максимум, потому что не выслуживается. Антону очень нравится заботиться об Арсении. И даже связанные с его беременностью капризы не кажутся Шастуну чем-то лишним. Наоборот, он бы во всю уже бил тревогу, если хоть раз Арс не попросил бы у него чего-нибудь из вкусняшек или странных сочетаний еды. И то Попов всегда делает это с неохотой и скромностью. Потому что не хочет напрягать, думает, что обременяет Антона как своими просьбами, так и, временами, своим присутствием. Альфа считает, что давно пора ударить ему по губам за такие мрачные мысли. Ну или, в крайнем случае, поцеловать их. Сначала губы Арсения, а потом и животик. Этот умилительно округлившийся за всё время проживания на одной территории, такой теплый и мягкий животик, в котором таится новая жизнь. Антон ловит себя на иррациональной и абсурдной мысли – ему хочется верить, что это чудо его. Точнее и Арсений, и его чадо. Ему часто снится, что никто иной, как сам Антон – отец ребёнка. Что он с ними с самого начала и теперь точно навсегда. Что он держит на руках эту кроху и укачивает её, в то время как Арсений, умотавшись, спит сидя на диване. И от этих снов Антону хорошо. Настолько, что в один из дней после массажа Арсений засыпает, откинув голову на плечо альфы, который в свою очередь опускает обе руки на живот и тихо проговаривает: – Не бойся, малыш. Я буду оберегать твоего папу. Никто вас больше не обидит. И он ощущает, будто на его прикосновения отзываются очертания крохотной ладошки, приложившейся к животу по ту сторону. Антон еле сдерживается, чтобы не расплакаться, кажется, впервые в жизни. Поход на УЗИ Арсений оттягивает до последнего, до тех самых пор, пока Антон не заходит к нему в комнату с пальто в руках и полностью одетый на выход, с фразой: – Внизу такси ждёт, с доктором я договорился. Поехали, Арс. Чёрт знает почему, но Шастуну нравится наблюдать удивляющееся, затем умиляющееся выражение лица Арсения, который покорно поднимается с места и позволяет на себя надеть пальто. Он не знает, растерян, когда оба оказываются в кабинете и врач даёт им послушать детское сердцебиение, почему его собственное сердце отзывается, пытается подстроиться, вторит этой совсем новой жизни. А ещё Антон буквально тает от счастливой улыбки Арсения, который, сам того не понимая, берёт его за руку и крепко сжимает. Антон думает – плевать. Плевать, что у Арсения там было раньше, плевать, что сам Попов упёртый и сильно независимый, плевать, что он на шестом месяце беременности, да на всё плевать, чёрт возьми! Каким бы ни был этот его бывший (Шастун еле себя уговаривает порой, чтобы не найти его и не надавать арматурой по, он уверен, хрупкому черепу) он редкостный кретин, что решил бросить Арса в положении. Антону очень нужно признаться, сказать, что всё вот это вот, прости Господи, не имеет для него значения, потому что он… любит его. Любит его и кроху. – Арс, – заходит на кухню Антон, но видит, что тот плачет, прямо как в первые дни их проживания, когда растрогался из-за милоты его соседа, – ну что ты, мой хороший? Арсений поднимает заплаканные глаза, по которым тут же всё становится ясно – это не мимолётное расчувствование. Глаза опухли от продолжительных слёз. Неужели он научился плакать беззвучно, чтобы не беспокоить? Ох, как Антону хочется рыкнуть от этого и пойти отомстить тому, кто заставил его радость плакать. – Антон, – сбивчиво шепчет Арсений, не касаясь его, как они оба привыкли, сторонясь даже, – я не должен был… слишком привязался… придумал, что… между нами что-то есть. А ведь… такой я не должен быть кому-то нужным… – Ну тише, – альфа подвигает табуретку и, усаживаясь рядом, сам обнимает Арса, – ничего ты не придумал. Я… тебя очень сильно люблю. И похрен на твоего нерадивого бывшего, раз тебя отпустил. И тем более похрен, что кроха от него. Я её люблю не меньше, чем тебя. Арсений не дышит, удивлённо хлопая ресницами, пытается отстраниться, но Антон держит крепко и уверенно. – Вдыхай, Арсюш. Не лишай нашу кроху воздуха, – альфа ласково гладит по щеке, нежит касанием. Антон был готов ко всему, в первую очередь – к истерике и доводам, почему им не стоит быть вместе. Но получает смущённое касание подрагивающих губ к своим и такой же дрожащий выдох в них. Раньше Шастун не придавал значения этому, ему просто нравился запах Арса – нежный, вишнёвый, даже так, что нет-нет да хотелось подольше прикасаться к Арсению, чтобы так быстро с него запах не сходил. А теперь, целуя своего омегу, имеет полное право пропахнуть им и вообще из рук не выпускать. Арсений цепляется за его плечи, прижимается, дрожит, но самое главное – дышит. Вдыхает раз за разом теплое дыхание, расслабляясь окончательно, обмякая в сильных руках своего альфы. *** Сегодня в желаниях Арсения оказывается «понюхать живые цветы». Но Антон привык не ограничиваться банальностями и мыслить шире, чем Попов это описывает. Поэтому везёт их на поле, на его любимое поле. – Антон, это так красиво, – довольная, восхищенная и одновременно совершенно растерянная улыбка на лице его омеги стоит того, – разве возможно, чтобы они заполоняли всё-всё поле, в разгар осени, да ещё и вместе? – Когда я впервые здесь оказался, то здесь росли только колокольчики, – Антон улыбается, проводя легонько по одному из бутонов упомянутого цветка, – а после того, как я окончательно решил переехать в близкий к этому месту район, то тут чудом начали пробиваться жёлтые ромашки. Их становилось больше и больше, пока они не договорились с колокольчиками жить вместе. Он подходит к Арсу, берёт его за руку и мягко касается губами пальцев. – Я за этим наблюдал пару лет во время цветения, – он переходит на шёпот, будто тайну доверяет, – поначалу колокольчики не хотели уступать, потому что нажили территорию, привольно наслаждаясь солнцем и ветрами. А ромашки словно и не настаивали, просто хотели быть ближе. И ко второму году они сдались, уступая половину поля. И теперь среди сочности голубых и жёлтых цветов есть и такие уникальные… Антон подхватывает ромашку с фиолетовыми лепестками, закладывая её за ухо Арсению. – Многие не верят в их существование, но ведь они есть. Вопреки всему, что их считают странными или нелогичными… они счастливы. – Ты сейчас ведь не о цветах, Антош, – ласково поглаживает по щеке своего альфы Арсений, принимая, кажется, всё разом. Чувства Антона, его заботу, нежность, понимание, отзывчивость, даже немного ревности, когда случайно прошлое упомянул, – и я тебя люблю. *** Возможно, мысли материальны. Ну или Шастун окончательно сошёл с ума от счастья. Они сдерживаются от резких движений, ну в плане секса, потому что кроха ещё слишком мала, чтобы видеть развраты её родителей. Но почему-то во снах (будь они неладны) Антон видит их близость каждый раз одинаково, да и ощущается она так, будто существовала в реальности. Он каждый раз себя тормозит, утверждая, что это бред. Ровно до тех пор, пока Дима Позов не скидывает ему фотки, которые почти полгода назад обещал как скинуть. И видит то, чему объяснения не находит, но сердцем чует, что фотография уж точно не может врать. – Счастье моё, – осторожно начинает Антон, чем заставляет Арсения замереть, сжимая в своих руках его, – я тебе должен раскрыть одну тайну. Нет, моя радость, я не собираюсь тебя бросать… – Я ведь ничего не говорил. – Но подумал. – Лучше не пугай нагнетённой интригой, ангел. Скажи, что не так? – Всё как раз так. Я просто думал, что никогда не вспомню о той стрёмной вечеринке на не пойми какой хате. Но вот это, – альфа достаёт из кармана телефон и показывает на нём фотографию своему омеге, – но вот этот пейзаж ты точно хорошо помнишь. Арсений забывает как дышать, потому что одного взгляда хватает, чтобы воспоминания ударили сильной волной прямо по вискам. – … на километр не смей ко мне подходить! – кричит на него Арсений, чувствуя, что состояние опьянения так и тянет на скандал нарваться, ну или на секс, коего с Андреем уже как месяц не было. Омега плетётся в сторону балкона, как резко утыкается в чью-то шею. Вдох. Выдох. Сдох. Боже, да в его жизни никто так вкусно не пах цитрусами! Тем более ему не посчастливилось получить при рождении аллергию на мандарины. А тут аж целый человек так пахнет. Кайф. Он глупо смеётся, почти булькает от пришедшей в голову фразы, которую Арсений считает своим долгом озвучить. – Рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой, – собственно именно это из него и вырывается, в то время как обладатель вкусно пахнущей шеи засмеялся. – Но я ж… не рыжий, – икают ему в ответ, чем заставляют ещё больше рассмеяться. – А я не вижу тебя, не могу быть в этом уверенным, – бубнит в кожу Арсений, просто потому, хочет подольше прижиматься к высокому и худому телу. – Так ты… ну… посмотри на меня, – Попов никогда не думал, что пьяный шёпот может его возбудить так сильно. Арсений не стремится узнать его, потому что ставит на то, что никогда таких раньше не встречал. И действительно, обладатель привлекательного апельсинового запаха ему незнаком, но так… желанен, что вместо адекватного знакомства, он притягивает парня к себе за ткань футболки на груди и прижимается к его губам. И не жалеет об этом ни в ту секунду, когда его прижимают к стене эти сильные руки, ни когда оба запираются в одной из комнат. От касаний к телу так хорошо, так правильно, так чувственно, будто Арсений всегда был с ним. Будто Арсению этот апельсиновый повелитель суждён. – Как же так, – шепчет ему на ухо альфа, зарываясь пальцами в волосы, обнимая крепко, но заботливо, – почему ты с ним, когда ты мой? – Я же не знал, – жмётся что есть силы к нему Арсений, целуя гладкий уголок плеча, ёрзая на коленях, выбивая желанный стон, – теперь-то мы будем вместе? – Не отпущу тебя, – парень укладывает омегу на кровать, нависает, ласкает нежно и трепетно, так, как никому не удавалось ранее, – радость моя… – …а утром я проснулся от того, что рядом был Андрей. – Всё время рассказа Антон не дышал, потому что не мог поверить в то, что это не его ошалелая фантазия, а правда. – Понятно, почему он бросил меня, я шл… – Не смей так говорить, Арс, – Антон обнимает и прячет своего омегу, своего истинного, свою любовь в руках, прижимает к себе, – зато теперь, я точно знаю, что вы – ты и кроха – полностью мои. Совсем-совсем. Мои. – Твои, – не сдерживает слёзы Арсений, прильнув к губам своего альфы, – и знаешь, чего мы сейчас хотим? – Уже на низком старте, – усмехается Антон, и правда готовясь рвануть в магазин хоть за омарами с кизиловым вареньем. Но Арсений вновь удивляет его, шепча жарко: – Тебя. Одно слово побуждает подхватить своего омегу на руки и понести в спальню. Пока Арсений целует его шею, снова и снова вдыхая любимый запах своего альфы и прикрывая ладонью живот на уровне пупка. – Кроха, тебе пока рано смотреть на это.