Девятая жизнь

предана, мне и мною преданна. и сполна изведала рождение и смерть в каждом миге...

Сколько раз в жизни вам снился сон, в котором внезапно пропадал водитель автомобиля, пассажиром которого вы были? Сон, в котором за вами кто-то гнался, но, сколько бы вы не бежали, не было пройдено и сантиметра? Ночами мне не виделось ни то, ни другое, но мои сны были наполнены какой-то… безнадежностью. С тех пор, как мы все вернулись «с того света», как говорила мама, во мне будто что-то надломилось. Этот самый надлом не был вызван тем, что мы с Питером решили расстаться, но у меня было стойкое ощущение того, что половина меня, принадлежавшая Черной Кошке, так и осталась в Камне Души. Теперь, когда в супергероях был особенный недостаток, я просиживала штаны дома, изредка стряхивая пыль со своего черного комбинезона и, вздыхая, вспоминала, как все было просто и легко, когда все начиналось. Даже в тот момент, когда я не знала, кем был Человек-паук, все было гораздо легче и понятнее. Впрочем, у меня было достаточно времени, чтобы мысленно надавать себе по щекам и решить раз и навсегда прекратить эту беготню по крышам, ловлю преступников (хотя, кому я врала, никого я не ловила – только убивала), страх того, что твою личность вот-вот раскроют и эмоциональные качели с Человеком-Пауком. Одним словом, я решила хотя бы попытаться жить обычной жизнью, которой у меня никогда не было, но не для себя – все, что я делала, было ради мамы, чью смерть мне пришлось увидеть перед тем, как раствориться самой. Я подошла к окну и открыла его шире, впуская в комнату шум утреннего Нью-Йорка и вонь машин. Прошло пять долгих лет, за которые лично для меня ничего не изменилось, однако было бы глупо утверждать, что течение жизни осталось прежним. У меня было ощущение, будто меня внезапно воткнули в какой-то разрозненный поток, в котором я долгое время не могла ориентироваться, хотя все вокруг, вроде как, знакомо. — Доброе утро, солнышко, — мама поцеловала меня в еще влажную после умывания щеку и тут же поставила на стол тарелку с ароматной глазуньей с овощами и большим количеством зелени. В пустом желудке приятно повело от предвкушения. — Доброе утро, — я улыбнулась и села за стол, звеня столовыми приборами. Мы с мамой не слишком громко разговаривали, но я ценила каждое сказанное слово. Была благодарна за каждую секунду, в которую я жила, дышала и могла находиться рядом с тем человеком, которого любила больше жизни и чью смерть вряд ли бы пережила в здравом уме. Это была осознанная радость, такая же, какую испытывает узник, который впервые за много лет увидел бескрайнее голубое небо. Подразумевалось, что после завтрака я пойду в школу, но меня туда не тянуло от слова совсем. Занятия возобновили месяца два назад, но за все это время я появлялась в школе в сумме около двух недель. Мне было там физически плохо по нескольким причинам, и основная из них называлась Питер Паркер. Вторая – странное чувство потери, которое настигало меня каждый раз, когда я видела вмиг повзрослевших младшеклассников, многие из которых уже перевелись на мой поток. — Фелиция, я знаю, что ты редко появляешься в школе, но сегодня последний день, — мама убирала чашки с кофейным налетом в раковину. — Сходи, пожалуйста. Звонки от твоего учителя стали слишком уж регулярными. — Мам… — я умоляюще посмотрела на нее. — Фелиция, пожалуйста, — она дотронулась до моих волос и легко коснулась губами моей макушки. — Тебе нужно человеческое общество. Ты не можешь прятаться от мира вечно. — Я и не прячусь, — я отодвинула от себя тарелку. — Я же собираюсь поехать в поездку с классом. — И все же я за тебя волнуюсь, — мама вновь поцеловала меня в макушку. — Удачи сегодня. Сделай это для меня. Решение поехать в турне по Европе вместе с Питером и остальным классом было чистой воды мазохизмом. Похоже, я просто не могла существовать, не причиняя себе различного дискомфорта, хотя в тот момент, когда Мишель уговаривала меня поехать, я думала, что это будет хорошая идея. Казалось бы, ну едет Питер и едет себе, в конце концов, он же не единственный человек в моем классе, но… Мы с ним не были врагами, мы с ним больше не были друзьями и даже любовниками. Расставшись накануне вторжения Таноса, мы вернулись в этот мир никем. Ну, или мне хотелось в это верить. Ворошить прошлое смысла не было, но иногда я все-таки доставала зеленые линзы, но в общем и целом существование Питера Паркера разрушало мою репутацию бессердечной суки. Я должна была признаться в ужасной вещи: я по нему скучала. Мы обещали друг другу больше не пытаться (а что, собственно, значит – пытаться?), и мне не хотелось быть эгоистичной по отношению к нему, потому что это я просила его о расставании. Впрочем, он не был против – я вообще не смогла разгадать его реакции. Мы оба устали смертельно устали друг от друга, но меня непрестанно мучил вопрос: «А что, если бы?..» Возвращаться в школу после всего того, что произошло со всеми нами, было, мягко скажем нелегко. Как будто ты попал за кулисы театра – все происходящее выглядело вполне натуральным, но с привкусом какой-то лжи, чего-то бутафорного. Гораздо тяжелее было то, что мне в одиночку было трудно переварить все тайны, накопившиеся до щелчка Таноса, и они тяготили меня, хотя не было никакого шанса, что теперь, пять лет спустя, хоть кого-то будет заботить существование Черной Кошки, которая пока еще ни разу не появилась на горизонте за все это время. К тому же, события, предшествующие массовому исчезновению, подкосили меня гораздо больше и гораздо раньше, чем вторжение Таноса, которое я не застала. Все вокруг казалось до нелепости незначительным. Але, половина земного шара не так давно растворилась в воздухе, а затем вновь появилась, неужели кого-то могло волновать то, что я пропускала школу? — Привет, — наши с Мишель шкафчики были рядом, поэтому мне не составило труда ее найти. — Привет, — казалось, она была удивлена, когда увидела меня. Джонс заправила кудрявую прядь за ухо и серьезно на меня посмотрела. Удивительно, но мне стало неловко. — Что? — шкафчик захлопнулся как-то слишком резко, я даже вздрогнула. Мишель же, как всегда, была невозмутима. — Я удивлена, что ты пришла в последний день, — мы двинулись в сторону класса вместе. Мне внезапно стало очень стыдно перед Мишель – всем тем, кто только недавно вернулся в этот мир, было трудно адаптироваться к произошедшим изменениям, но я замкнулась в себе и бросила Джонс, которая и так испытывала трудности в общении с другими людьми. — Я, честно говоря, даже думала, что ты и в Европу уже не поедешь. — Ну, я все же не такая тряпка, как тебе могло показаться, — я поправила рюкзак на плече и плотнее сомкнула губы, покрытые слоем вишневого блеска. — К тому же, я не нашла объективных причин не появляться сегодня в школе. — Да ну? — ЭмДжей усмехнулась, крепче ухватившись за какую-то огромную папку. — Да, — я сказала это уже тверже. — Не нашла. — Ну, как скажешь, — мы вошли в класс, в котором пока собрались одни ботаны. Я была такой сукой не специально. Правда! Мне пришлось долго думать, что же заставляло меня постоянно внутренне злиться и раздражаться. Ответ оказался довольно прост – мне больше некуда было выплескивать свою энергию, а потому я погрязла в самолюбовании и какой-то холодной отстраненности ко всему. На задней парте, как водится, валялись чьи-то сумки. Я обвела взглядом пустующий класс и встретилась взглядом с Питером, который вместе с Недом занял место ровно посередине. У меня было не так уж и много опыта с бывшими парнями (у меня их вообще было всего два), поэтому я просто сделала лицо кирпичом и кинула рюкзак на третью парту, уступив вторую Мишель. Каждый раз, когда я видела Питера, хотелось закусить губу, и я сама не знала, почему. На самом деле ответ был поразительно прост: мне хватило ровно месяца, чтобы начать сомневаться в правильности принятого мной решения. Впрочем, Питер, казалось, не сомневался, и это злило меня до невозможности. — Привет, Фелиция! — Нед помахал мне своей пухлой ладонью, широко улыбаясь. Я поздоровалась в ответ. — Ну что, ты все-таки едешь с нами в Европу? — Еду, — я слабо улыбнулась, все же бросая на Питера взгляд из-под опущенных ресниц. Он смотрел на меня в ответ, и у меня было стойкое ощущение дурацкости происходящего. Хотелось смеяться. — Это очень хорошо, — Нед слегка, типа незаметно, ударил Питера локтем под ребра. — Мы тут с Питером как раз обсуждали его план… — И что же это за план? — я подперла щеку рукой. Невольно я искала в лице Паркера хоть какие-то знаки, но тут же обрывала себя, злясь на полное отсутствие у себя гордости и хоть какой-то ответственности за свои поступки. Нед уже хотел что-то сказать, как его тут же перебил Питер: — Да вот, знаешь, у меня есть некоторые планы в Европе… — он, как и всегда, запинался, когда врал. — Свои… планы. — М-м-м… ну я так и поняла, — с этими словами я повернулась лицом к доске, делая вид, что я готовилась к уроку, хотя, на самом деле, у меня ничего с собой не было, кроме ручки с огромным черным помпоном и записной книжки. Было странно ловить на себе взгляды Питера и понимать, что теперь мы просто одноклассники, просто соседи, просто парень и девушка, что находятся вместе в одной комнате и между ними ничего не происходило. Я уже несколько месяцев старательно себя в этом убеждала, потому что была уверена, что мне удастся в очередной раз вытеснить чувства если не здравым смыслом, то хотя бы просто самовнушением. Под конец дня мне даже удалось заразиться ожиданием предстоящей поездки от людей вокруг. Мишель могла сколько угодно притворяться, что относилась к ней спокойно, но я-то знала, что для нее это было самым значимым событием если не за всю жизнь, то за год точно. Несколько раз я порывалась посмотреть на Питера, перехватить его взгляд, но все время останавливала себя, позволяя себе это лишь тогда, когда я была убеждена, что никто не смог бы заподозрить меня в том, что я постоянно что-то ищу в его лице. Возможно, я искала следы своего же смятения в его глазах. — Поедем завтра в аэропорт вместе? — конец учебного дня подкрался совершенно незаметно лично для меня. Мы стояли с Мишель за углом школы, после которого всегда расходились в нужные стороны. — Конечно, — мне приходилось придерживать крашеные волосы рукой, чтобы их не разметал внезапно поднявшийся ветер. — Я скачаю для нас несколько фильмов, иначе, боюсь, мы умрем от скуки за эти девять часов перелета. — Ага, или нам придется в который раз развлекаться историями нашего учителя о его бывшей жене, — мы засмеялись. Мишель имела чудесное свойство возвращать меня в то время, когда все было относительно легко, когда Черная Кошка убегала от Человека-Паука, когда я ходила в тюрьму на свидания к отцу и не знала никаких забот в этой жизни, кроме как куда потратить очередное награбленное. Не то, чтобы я хотела вернуться к своему ремеслу, но тогда было определенно легче. Домой я возвращалась с гораздо более ясной головой. В любом случае, хуже, чем уже было, быть не могло. В очередной раз за эту неделю мне звонил неизвестный номер, который было невозможно отследить. У меня были смутные догадки насчет того, кто хотел со мной связаться, а потому я снова сбросила вызов, кинув телефон на дно сумки. На фасаде одного из домов было изображено огромное граффити, на котором Капитан Америка и Железный Человек сражались бок о бок. Подобное творчество было раскидано по самым разным уголкам Нью-Йорка, еще раз подтверждая то, что почившие Мстители стали национальными героями. Было ясно одно – вторжение Таноса определенно стало самым большим потрясением за всю историю человечества. О Черной Кошке же никто не вспоминал, да этого и не было нужно. На некоторых интернет-форумах, посвященных супергероям, еще иногда можно было встретить вопросы о том, куда же пропала «светловолосая подружка Человека-Паука», но ответов ни у кого не было, в том числе и у меня. Во мне было какое-то саморазрушительное желание того, чтобы Черная Кошка стала не более, чем городской легендой, покрытой пеплом. Проходя мимо магазина электроники, я увидела на огромном экране очередной репортаж о геройствах Человека-Паука. Я не следила за его деятельностью специально, но информация о ней всячески доходила до меня через самые разные источники – новостные ленты, газеты и журналы, сплетни, в конце концов. Питер по-прежнему был героем, народным любимцем, и я правда была за него рада. На лестничной площадке была слышна какая-то возня, когда я вышла из лифта. Оказалось, что Ханна, которая до сих пор жила напротив моей квартиры, снова забыла свои ключи от дома и теперь, очевидно, планировала дождаться позднего вечера, когда придет ее отец. — Привет, — зазвенели браслеты-кольца, когда она начала махать мне рукой. — Я… — Я уже поняла, — я усмехнулась, а затем опустила руку в карман своего пиджака, ища ключи. — Дай угадаю: ты третий раз за месяц забыла ключи от дома и теперь топчешься у порога собственной квартиры, умирая от голода? Ханна виновато улыбнулась, а затем опустила взгляд на носки собственных туфель. — Фелиция, я совершенно безнадежна. — Ладно уж, идем, — я открыла дверь пошире. — Впущу тебя на этот раз. И даже разрешу приготовить на моей кухне яблочных пирог. Донован, едва ли не подпрыгивая, впорхнула в мою квартиру, оставляя после себя шлейф цветочных духов. Каждый раз, когда я видела Ханну, я улыбалась. — Скажи, ты сегодня в школу ходила? — мы сидели с Ханной на кухне и чистили яблоки для будущего пирога. Признаться, я несколько удивилась такому вопросу. — Ну, да, — я отложила в сторону длинную красную шкурку. — А что? — Просто… — Ханна выдохнула, — тебе не трудно было туда возвращаться? Мне пришлось задуматься. Трудно ли мне было? Еще как. И дело было не в одном только Питере, он, как ни странно, впоследствии оказался наименьшей из проблем. — Ну, на самом деле непривычно знать, что те люди, которых ты помнил ростом с крупный фикус теперь учатся вместе с тобой, — я усмехнулась, сводя все в шутку. Ханна тоже улыбнулась, но я видела, что она хотела более полного ответа. — Сейчас уже гораздо легче, правда. Если тебе тяжело, Ханна, а я знаю, что тебе тяжело, то знай, что и мне тоже. Но мы привыкнем. Все привыкают. Все будет хорошо – это неизбежно. Похоже, теперь Ханне было достаточно моего ответа, но было заметно что она хотела задать как минимум еще один вопрос. Я догадывалась, о чем или, вернее сказать, о ком он будет, но до последнего не хотела развивать эту тему. — Что-то еще? Если это будет вопрос о Питере, то, пожалуйста, пусть о будет единственным. — Как у тебя дела с Питером? — она задала этот вопрос осторожно, как будто боялась моей реакции. Я же и ухом не повела, продолжая сосредоточенно счищать кожуру с сочного яблока. — У меня с ним больше нет никаких дел, Ханна, — я вздохнула. — Это же я предложила нам расстаться, помнишь? А он согласился. Без колебаний. — Помню, — Ханна выдохнула и наморщила нос. — Но я до последнего надеялась, что… — На что? — в моем голосе звучало неприкрытое раздражение. — Пожалуйста, Ханна, нам с Питером не по пути. Не убеждай меня в обратном. Потому что я слишком легко поддаюсь на твои убеждения. — Хорошо, как скажешь, — Донован сложила очищенное яблоко в тарелку. — Извини, — я накрыла ее ладонь своей. — Поможешь мне собрать вещи для завтрашней поездки? Я могла сколько угодно вешать Ханне лапшу на уши, она могла ей даже отчасти верить, но себя обмануть не удастся. Ближе к вечеру мне стало невыносимо тошно от самой себя, а накопившаяся энергия требовала немедленного освобождения. Как только я начинала думать, что, наконец, узнала себя, поняла, что мне было нужно, то все вдруг снова смешивалось, менялось, и я снова была в растерянности, силясь понять, что же мне было на самом деле нужно. Хотелось почувствовать ломоту в костях, хрип в легких, раскрасневшиеся щеки, боль в мышцах, прилив адреналина, головокружение от перенасыщения кислородом, и я надела лосины, толстовку и самые свои неубиваемые кроссовки. Сломать замок, который установили за время моего отсутствия на двери, ведущей на крышу, было нетрудно. Я надела наушники и побежала так, как никогда до этого не бегала: ноги сами несли меня вперед, перескакивали с крыши на крышу, и наполнившее меня чувство свободы было похоже на амок – беспричинное нервное возбуждение, даже бешенство, разве что я не стремилась уничтожать все, что было у меня на пути. Один раз я даже споткнулась и упала, но, перевернувшись, тут же поднялась и побежала дальше. Я даже не слышала музыки, игравшей в моих наушниках, и не знала, куда бежала. Обдирая пальцы о бетонные плиты и взбираясь по кладке дома, я не чувствовала боли. Во мне было столько нереализованных сил, что мне правда казалось, что меня гнал вперед именно амок. Наконец, мой пусть даже и мутировавший организм решил сдаться усталости и подал мне сигнал о передышке в виде головокружения. Я не сразу смогла остановиться – мне пришлось проскочить еще две крыши, прежде, чем я перешла на шаг. Останавливаться не хотелось, однако места для разбега оказалось недостаточно и мне пришлось оглянуться. На мое счастье с правой стороны оказалась узкая балка, перекинутая на следующую крышу, и я, немного придя в себя, ступила на нее. Из горла вырывались хрипы, я отерла пот со лба и начала аккуратно двигаться вперед, несмотря на то, что балка опасно заскрипела. Меня это не волновало. Я должна была загнать себя, как лошадь, заставить двигаться вперед, прийти, наконец, в себя. Пусть это значило ввести себя в состояние полного изнеможения, это было неважно! В голове стучала кровь, и я внезапно поняла, что не могу сделать и шага вперед. Я знала о том, что нельзя было останавливаться после длительного забега, но все равно остановилась ровно на середине балки, прикрыв глаза и, тяжело дыша, пытаясь не свалиться вниз с высоты десятиэтажного здания. Мне стало легче, когда меня немного обдуло ветром, и, когда я открыла глаза, в двух шагах от меня стоял Человек-Паук. Я облизнула соленые губы. Внутреннее натяжение заставляло меня держаться на этой балке, но я чувствовала, что должна была бежать дальше, вперед, пока не упаду замертво, не потеряю сознание (и себя заодно). — Дежавю, а? — я решила съязвить, потому что это был, как мне казалось, самый безопасный способ общения с Питером. На меня смотрели огромные белые и безжизненные глаза его костюма. Я издевательски ухмылялась, не зная, что делать дальше, потому что чувствовала – еще секунда промедления, и я просто рухну вниз, как мешок с картошкой. — Я… эм… — Питер был нерешителен. — Увидел тебя и… — Что «и»? — я засмеялась. Сделав несколько шагов вперед, я оказалась вплотную к нему. Смотри же, я не боюсь тебя! — Ты не видишь – я не в себе? Меня гонит амок... Мне стало невыносимо стыдно за себя, за свои слова и поведение. Настолько стыдно, что я невольно зажмурилась и, покачнувшись, все же сорвалась вниз с этой балки. Я даже не стала кричать, стиснув зубы чуть ли не до скрежета. Питер поймал меня, схватив за предплечье, и поднял обратно на балку, а затем оттащил на крышу ближайшего дома. Я хватала ртом воздух, силясь унять цветные круги, расходившиеся перед моими глазами и избавиться от головокружения. Питер стянул маску и сел рядом, заглядывая мне в глаза, что-то ища в моем лице, а я смотрела на него и понимала, что сближения с Паркером я боялась гораздо больше, чем отторжения. Но больше, чем отторжения, я боялась того, что прежней жизни уже никогда не вернуть.