underwater

Джисон много говорит. Часто вообще ни о чём. Вернее, Чанбину кажется, что ни о чём, а Чан внимательно слушает и даже отвечает. У них там какие-то диссонансы и амплитуды, хотя разговор совсем не о физике, и смысла в нём от этого становится ещё меньше. Раньше Чанбин бы подумал, что он сам дурак, раз ничего не понимает, но теперь знает, что именно по этой причине он тут единственный нормальный. Можно неожиданно встретить того самого человека в дружбе или любви, но ничто не скрепляет людей сильнее, чем время. Даже длительная ненависть весит больше мимолётной влюблённости. Поэтому Чан и Джисон со своими общими выдрессированными за долгое время тараканами иногда вдруг начинают обмениваться идеями несуществующих концептов и вероятностей, в то время как Чанбин просто пытается не тухнуть в сторонке, пока кто-нибудь о нём не вспомнит. И лучше бы не вспоминали. — Чанбини! — Хён, — автоматически поправляет он, хотя в последнее время делает это всё реже и реже — толку всё равно нет. — Бини, я знаю, что круче тебя, но не обязательно звать меня за это хёном. Чанбин почти рычит, но больше похоже на несварение желудка, а Чан гиенит в углу, невольно (или всё же вольно) поощряя Джисона на продолжение «комедии». — Улыбайся чаще, и будет тебе счастье… хён. Чан опять трясётся от беззвучного смеха, а Чанбину хочется спрятаться внутри своей огромной толстовки и не выбираться наружу до осени. Хуже моментов, когда эти двое говорят о какой-то неведомой Чанбину хуйне, только моменты, когда они начинают его диссить по поводу и без. И ещё так ладно, будто сценарий заранее написали. Чанбину иногда кажется, что Чан видит их всех как маленьких детей, и Джисон в этом детском саду бродячих детей любимый ребёнок, поэтому если что-то разрешается ему, не значит, что это можно делать всем. Если бы Чанбин начал прикалываться над Джисоном сверх меры, Чан бы ему быстро мозги вправил. — Хё-ён, — ноет Чанбин, дёргая ногой (совсем как ребёнок), — почему ты меня меньше любишь, чем этого? — Это потому что ты приёмный! — снова выстреливает Джисон и ржёт громко. Чан уже лежит на полу, всхлипывая и задыхаясь от смеха. Чанбин опускает капюшон на лицо и ждёт, когда всё это закончится. Потом, подумав немного, прижимает колени к груди, натягивает на них низ толстовки и буквально оказывается внутри неё с головой. Кто знает, может, ему до осени тут сидеть придётся. Когда его обнимают со спины, Чанбин даже не уверен, действительно ли это объятия, потому что больше похоже на какой-то борцовский захват. Наверное, кто-то боится, что он вмажет чисто рефлекторно, и, судя по тому, что голос Чана доносится теперь со стороны мониторов, этот кто-то — Джисон. — Какая разница, больше или меньше, важен же сам факт, — говорит младший. И, как всегда непонятно, прикалывается или дельный совет даёт. От этого вмазать ему хочется ещё больше. — А я тебя ни больше, ни меньше, вообще никак, — бурчит Чанбин из глубин толстовки. — Зато я тебя ого-го как. Чанбин думает о том, что у него с Джисоном, наверное, тоже есть общие тараканы, только другие, мелкие такие, назойливые, те, что вечно таскают еду. После такого описания один из тараканов в его воображении внезапно обретает очертания Чонина, и Чанбин смеётся куда-то в собственные колени. — Чё это он, плачет что ли? — спрашивает Чан обеспокоенно, оборачиваясь на толстовочный кокон Чанбина в руках Джисона. — Правда, обиделся? — Да не, хён. Просто ушёл в себя, так сказать, — рефлексирует. Вряд ли рефлексия включает в себя мысли о тараканах, если ты, конечно, не Грегор Замза, думает Чанбин и вздыхает. В конце концов, и он нахватался от этих двух всяких заумных, но пустых слов. Воздух внутри толстовки постепенно становится совсем горячим, и дышать уже почти невозможно. Чанбин пытается выпутаться из неё и чувствует себя действительно крохотным, потому что его родная и любимая толстовка оказывается вдруг просто гигантской. Джисон помогает ему выбраться, поправляет растрепавшиеся волосы, а после даже не травит шуток по этому поводу, что тоже удивительно. Когда Чанбин встречается с ним взглядом, до него вдруг доходит, что осень уже пришла.