Серебро или сталь

Гогоссос, в прошлом Горгай. Через 69 года после Рока Валирии. За 43 года до Завоевания Эйгона.

Она не чувствовала своего тела. Точнее, чувствовала, но так, как ощущают отрубленную конечность— фантомной, жгучей болью, которой не должно быть, но она всё же есть. Её руки и ноги были недвижимы, прикованы не цепями, а чем-то хуже. Толстые органические трубки вросли в кожу, пронизывали вены, крепились к телу грубыми нитями шрамов, через которые внутрь проникало нечто. Оно текло в её кровь, разъедало её изнутри, смешивалось с тем, что когда-то было ею. Она не была человеком. Только сосудом. Женщины здесь всегда были сосудами. Их приносили сюда голыми, ломали разум колдовскими испарениями, вливаемыми через стеклянные трубки, скрещивали с чудовищами, запирали в вязких гнёздах плоти, позволяли отложить в них семена. Иногда их животы раздувались уже спустя пару дней. Иногда тело отторгало новое мясо, и тогда женщины умирали в мучениях, корчась в горячечной ломке, в судорогах, в хрипах и рвоте, что текла из уголков их губ. Тела просто выбрасывали в Чёрную яму — туда, где уже гнило слишком много таких же. Она выжила. Снова и снова. Её скрещивали шестнадцать раз. Шестнадцать. Она помнила каждую ночь, каждое ритуальное совокупление с тварями, что не принадлежали миру людей. Иногда они были похожи на мужчин — почти. Иногда они выглядели, как нечто, что должно ползать, но ходило на двух ногах. Иногда их невозможно было разглядеть вовсе, но они были - она чувствовала их. И вот теперь оно вырвалось из её разрезанного живота. Гнойные руки колдунов тянулись к ребёнку, выцветшие губы шептали мантры, а он — его дитя, её проклятье — лежал в чане, ожидая. Её живот был пуст, а тело больше не принадлежало ей. Как и он. Как и все до него. Не смей закрывать глаза. Она очнулась от боли. Не оттого, что ее разбудили — она просто больше не могла оставаться во тьме. Вдоль стен тянулись рёбра — не каменные, а живые, покрытые тёмной слизью. Между ними — люди. Прикованные, связанные плотью самой темницы. Их рты были зашиты, из глазниц вытекала мутная сукровица, а сквозь животы проросли корни. Она узнала их - рабынь, жриц, таких же, как она. Одни висели мёртвые. Другие ещё дышали. Где-то в глубине раздался влажный, сдавленный стон. Ещё одна женщина, такая же искалеченная, такая же наполненная семенем тварей, тихо шептала — то ли молитву, то ли проклятие. Её живот уже распирало, что-то шевелилось внутри, дёргалось, выгибало кожу пузырями. Грудь поднималась с трудом, в горле стоял привкус желчи и чего-то сахарного. Под ребрами что-то пульсировало, растекаясь по венам, обжигая изнутри. Вокруг — шепот трубок. Они были везде: одни уходили в ее живот, другие спускались к бедрам, вонзаясь в кожу, заполняя чем-то густым и липким. Некоторые тянулись к венам, переливая жидкость — красную, черную, мутно-золотую. Жгучие смеси из экстрактов, алхимии и магии. Из самой темной науки. Запах... Он был везде. Прокисшая кровь, горькая желчь, дым неугасших свечей, смазки железных механизмов. Мертвое дыхание темницы плоти. Мой живот пуст. Пуст. Кто-то уже забрал ребенка. Она чувствовала, как что-то теплое все еще сочится из разреза, как кожа натянута по краям раны. Ощущение, будто ее выпотрошили, а потом кое-как зашили, но пустота внутри осталась. Где же он? В ответ — скрежет цепей. Шорох шагов. Холодный свет фонарей выхватил из темноты фигуры. Слишком высокие. Слишком худые. Слишком... неправильные. Они склонились над чаном. Глухой всплеск. Ребенок. Они опустили его в густую, переливающуюся субстанцию, в жидкость, бурлящую в огромном стеклянном резервуаре, похожем на колыбель из сплавов и костей. В ее глубине шевелилось что-то иное, чужеродное, ожидающее. Магия. Колдовство. Не ребенок — сосуд. Ее ребенка превращали во что-то другое. Дыхание сбилось. Боль забрала сознание. Не смей закрывать глаза. Она слышала. Слышала, как жидкость в чане булькает, как что-то там движется, извивается, ждет. Ребенок не плакал. — Он жив? — голос сорвался на хриплый шепот, но никто не ответил. — Прошу вас... — даже находясь при смерти она молила, молила так же, как и все предыдущие дни и месяцы. Так же как и все те шестнадцать раз. Шестнадцать. Существа вокруг нее продолжали свой ритуал. Лица скрыты под капюшонами, их руки вытягивались к чану, вены на них были вздуты, будто они тоже питались тем, что было внутри. Один из них склонился ниже, длинные тонкие пальцы провели по ее лбу. — Матерь не должна говорить, — произнес он безэмоционально, его голос был сухим, трескучим, будто сломанная кость. — Матерь лишь даёт жизнь. Он сделал знак — два других силуэта подошли ближе, неся что-то в ладонях. Ампулы. Темные стеклянные сосуды, внутри которых извивались сгустки живой тьмы. Когда они приблизили их к ней, её дыхание сбилось. — Нет… Но ей не дали выбора. Иглы вошли в вены, в шею, в то место, где раньше билось сердце. Огонь. Горячий, едкий, нестерпимый. Он взорвался в ней, прожигая тело изнутри, растворяя все, что осталось от нее самой. Она почти не слышала, как за её головой задвигалась цепь. Голоса сливались в гул. Всё было в тумане боли, в липкой горячей крови, в тошнотворном запахе потрохов и рвоты. Колдуны всё ещё стояли вокруг чана, их окровавленные руки держали её дитя. Не её. Не человека. Оно дёргалось в вязкой жидкости, издавало тихие хрипы, привыкая к миру. Её тело больше не нужно. Они уже получили то, что хотели. Она с трудом пошевелила пальцами, когда руки схватили её за шею, за плечи. Длинные когти впились в кожу, разорвали её, вонзились до кости. Её тянули, как тушу мёртвого животного. Как мясо. — Закончилось, — шептал кто-то в тени. Она почувствовала холодный камень под лопатками. Затем — воздух, влажный, гнилостный. Ветер ударил в рану на животе. Её сбрасывали. Она знала, куда. Чёрная яма зияла внизу. Не просто дыра, не просто провал во тьме. Это была пасть. Она дышала. Она шевелилась. Оттуда смотрели глаза. Огромные. Бесчисленные. Она упала. Груда таких же, как и она, мёртвых тел послужили ей периной. И послужат еще... — подумала она предсмертной болью. Все внутри дрожало, как хрупкое стекло, которое вот-вот треснет. В углу камеры что-то зашевелилось. Звери. Монстры. Люди. Женщины. Твари, с которыми ее скрещивали. Некоторые были мертвы — горы искореженной плоти, мешанина шипов, костей и когтей. Другие дышали, скуля, едва различимо, сливаясь с влажными стенами. Она помнила их. Помнила их рваные, блестящие пасти, их прикосновения. Их безумные глаза, наполненные чужой волей. Она помнила боль. Она не знала, сколько раз ее ломали. Не знала, сколько раз она умирала. Но теперь все закончилось.