Серебро или сталь

Я не знал, что хуже: темница или арена. В темнице — тесно, душно, вонюче. В воздухе стоял запах пота, грязи, крови. Люди здесь умирали медленно. В арене — просторно, светло, смертельно. Когда нас вывели, солнце било в глаза, ослепляя. Гогоссосская жара жгла кожу. А песок под ногами был горячим, будто раскалённые угли. Но я не думал о солнце. Меня учили сражаться. Не просто убивать. Зрелище. Вот чего они ждали. Меня не натаскивали, как солдата. Не обучали, как воина. Мне не объясняли тактику или стратегию. Меня учили драться так, чтобы толпа ревела от восторга. Меч и голые руки. Я должен был двигаться красиво. Бить так, чтобы кровь летела в стороны, чтобы противник падал эффектно, с агонией на лице. Я не мог просто убить быстро — это было бы скучно. — Баккалон, Бледный Отрок, ты должен дарить им восторг! — кричали надсмотрщики. — Заставь их кричать, молить, рыдать! Мне показывали приёмы, которые выглядели эффектно, но были менее практичны в настоящем бою. Как поворачиваться перед ударом, чтобы мышцы красиво перекатывались под кожей. Как замахиваться мечом, чтобы клинок свистел в воздухе. Как бить кулаком, чтобы противник отлетал подальше, оставляя в песке длинные борозды. Меня заставляли играть с жертвой. Не убивать сразу. — Если ты прикончил его слишком быстро — это не бой, это мясная лавка. Если я был слишком прямолинеен, мне приходилось драться снова. Если я бил слишком просто, мне подкидывали ещё противников. Я должен был развлекать их. Клинок в одной руке, кровь на другой. Толпа ревёт. Вот чему меня учили. Баккалон, Бледный Отрок . Они дали мне это имя, потому что я не выглядел, как другие бойцы. Меня звали Баккалон, Бледный Отрок. Я знал, откуда взялось это имя. Баккалон — бог воинов, бледный мальчик с мечом в руках, которому молятся солдаты, отправляясь на бойню. Но я не выбирал это имя. Я пытался вспомнить кто же первым меня так назвал. Каждую ночь перед сном. Каждый раз, когда сидел в темнице и слушал дыхание других. Когда смотрел на свое отражение в ржавом куске металла, оставшемся от чьего-то доспеха. Но всякий раз, когда я нырял в прошлое, оно разваливалось, как песок, сжатый в кулаке. Воспоминания были нечестивыми. Грязные, обрывочные, наполненные чем-то, что не принадлежало мне. Я видел руки, чужие лица, губы, шепчущие слова, что я не помнил, чтобы слышал. "Ты должен сиять в бою." "Ты должен блистать, как меч в солнечном свете." "Ты не раб. Ты инструмент." "Толпа жаждет крови, Бледный Отрок." Они звучали в моей голове чужими голосами. Иногда — холодными, как у надсмотрщиков. Иногда — вкрадчивыми, сладкими, как мёд, оставленный на солнце. Я не знал, когда впервые услышал их. Но они жили во мне. Я пытался вспомнить себя мальчишкой. Пытался представить себя ребёнком. Но видел только клетку. Только арену. Только их. Косые взгляды. Они были повсюду. Надсмотрщики смотрели с опаской, когда думали, что я не замечаю. Гладиаторы, звери, мутанты — одни отводили глаза, другие всматривались слишком пристально, словно надеялись увидеть во мне что-то не мое. Я слышал шёпот. Они говорили, что я не расту. Что мне что-то вливают. Но сколько бы я ни пытался вспомнить — я не мог. Только вкус чего-то горького на языке. Только ощущение, что я давно умер, но продолжаю идти. Колдуны смотрели на меня иначе. Не как на мясо, как на других. Не как на зверя, как на чудовищ. Их взгляды были другими. Не отвращение, не страх, не удовольствие. Что-то большее. Иногда они останавливали меня после боев, осматривали дольше других. Тронуть не решались, но наблюдали, прислушивались, переговаривались на своем шипящем языке, как змеи. Иногда я ловил обрывки слов. "Слишком чист." "Слишком стойкий." "Он из той самой партии." Надсмотрщики говорили это неохотно, вполголоса, почти шёпотом. Будто сами боялись этих слов. Я пытался спросить, но всякий раз в ответ звучало одно и то же: "Заткнись, Бледный Отрок." Большинство гладиаторов людей были крепкими, массивными, с загорелой кожей, исполосованной шрамами. Они выглядели как звери, которых натаскивали для убийств. Я был другим. Я уже давно понял что я не человек. Моя кожа была бледной, почти белой, как у статуи из мрамора. Под солнцем она не темнела, не обгорала, не покрывалась порезами. Она была твёрдой, гладкой, прочной, как камень. Когда мечи касались меня, они скользили, оставляя лишь едва заметные следы. Когда копья били в грудь, я слышал глухой стук металла о камень, но боли не было. Мои волосы были светлыми, почти серебристыми, что ещё больше усиливало этот неестественный, нелюдской облик. И глаза. Золотые. Когда я выходил на арену, меня не встречали, как других бойцов. Они не кричали моего настоящего имени. Они не вызывали меня, как человека. Они звали меня, как бога, как проклятье, как дух войны. — Баккалон, Бледный Отрок! — Дитя Камня! — Проклятый! Благословлённый! Демон! Я знал, что меня боялись. Я знал, что мной восхищались. Я знал, что я был для них не человеком, а зрелищем. И мне приходилось играть эту роль. Арена Гогоссоса была огромной чашей из чёрного камня, древней, будто выросшей из самой земли. Её стены были испещрены глубокими бороздами, словно её пытались разломать великаны. Сверху на белых каменных трибунах сидели господа, торговцы, надсмотрщики, жрецы и обычные люди. Они пили вино, ели мясо с золотых блюд, смеялись, болтали, делали ставки. Кто-то лениво жевал, кто-то азартно спорил, кто-то с презрением смотрел вниз, словно это было не более чем возня крыс в яме. Ниже, ближе к арене, толпились простые горожане и вольноотпущенники, те, кому позволили смотреть, но не сидеть. Они кричали, улюлюкали, выкрикивали проклятья или подбадривали своих фаворитов. За решётками, в тени, ждали своего часа другие бойцы. Люди, звери, то, что было когда-то людьми, но перестало ими быть. Здесь держали рабов-воинов, мутантов, чудовищ, которых колдуны выращивали в своих башнях. За день до этого в бою сошлись две твари — одна с волчьей мордой и человеческими руками, другая с телом льва и змеиным хвостом. Их останки всё ещё валялись в песке. Теперь же вновь настала моя очередь. Я слышал гул толпы, но не мог понять, что именно они кричат. Это был рев, визг, вой — что-то дикое, звериное. Когда-то валирийцы говорили, что только у варваров нет театров и музыки. Но здесь, в Гогоссосе, арена была театром. А мы — музыкой, от которой зрители приходили в восторг. Наши крики, хрипы, последний выдох раненого — вот что их развлекало. Меня толкнули в спину. Я сделал шаг вперёд. И вот — песок арены под ногами. Горячий, пыльный, пропитанный кровью. Я почувствовал, как сердце сжалось, как кулак. На трибунах — торговцы, надсмотрщики, господа, колдуны. До этого всё было просто. Я выходил на арену снова и снова, побеждая тех, кого бросали мне в бой. Обычные люди – то ли бродяги, то ли пленённые бандиты. Кто-то умел держать меч, кто-то даже знал, как правильно бить, но они не были воинами. Они были мясом. Я бил их, резал, ломал. Иногда быстро, иногда красиво, чтобы толпа не скучала. Они ждали зрелища, а не убийства. Но теперь всё было иначе. Теперь меня выпустили против чудовища. Меня снова подожгли перед боем. Толпе это нравилось. Они кричали, визжали от восторга, когда пламя охватывало моё тело. Я стоял, раскалённый, словно меч, только что вынутый из горнила. Жрецы Гогоссоса умели устраивать шоу. Но стоило раздаться гонгу, как пламя начало угасать. Оно всегда угасало. Я не горел в огне, но он не был частью меня. И теперь я стоял перед своим врагом без магии, без защиты, только с бронзовым мечом и своими руками. А мой враг был огромен. Баккалон, Бледный Отрок - так меня зовут. Я был худым, но жилистым ребёнком лет семи-восьмис бледной кожей. Каменное тело, которому не страшны ни клинки, ни плети, но жрецы сделали так, чтобы я не пользовался этим преимуществом. Они не позволяли мне носить доспехи, а оружие давали лишь лёгкое – бронзовый меч, который казался игрушечным в сравнении с тем, что носили наёмники и гладиаторы. На мне была лишь набедренная повязка. Моё тело блестело от масла, которым меня смазывали перед боем, чтобы кожа казалась ещё более бледной под светом солнца. Я должен был выглядеть, как дитя войны, как Бледный Отрок – юный бог с мечом в руках, которому поклоняются солдаты. Но сейчас передо мной стояло нечто, что не знало богов. Чудовище. Ворота арены поднялись, и из тьмы вылезло оно. Толпа ахнула. Чудовище было выше меня раза в три. Его кожа – серовато-зелёная, испещрённая рубцами и следами от цепей. В пасти – ряд кривых, рваных клыков. Глаза горели зелёным, будто внутри черепа полыхал ведьмин огонь. Оно зарычало, и трибуны содрогнулись. Колдуны Гогоссоса любили эксперименты. Они скрещивали зверей, людей, демонов – и выпускали их на арену, чтобы проверить, кто окажется сильнее. Я был их следующим испытанием. Гонг ударил. Бой начался Чудовище не ждало. Оно бросилось вперёд, размахивая лапами с когтями, длинными, как кинжалы. Я едва успел отпрыгнуть, когда его когтистая лапа вспорола воздух там, где только что была моя голова. Оно двигалось слишком быстро для своей громадины. Я шагнул в сторону, увёл плечо, нырнул под удар и полоснул мечом по боку. Лезвие рассекло кожу, но вошло неглубоко. Оно не закричало. Только дёрнулось, развернулось, ударило меня – я выставил руку, и удар пришёлся в плечо. Меня отбросило назад, но я устоял. Толпа взревела. Им это нравилось. Им не нужно было просто убийство. Им нужна была борьба. Зрелище. Чудовище бросилось снова. Я поднырнул под его лапу, скользнул за спину и ударил мечом в подколенную впадину. На этот раз лезвие вошло глубже. Оно взревело, упало на одно колено. Я сделал шаг вперёд, перехватил меч обеими руками и нанёс удар в основание шеи. Бронза вошла в плоть. Кровь хлынула на песок. Чудовище захрипело, дёрнулось и упало лицом вниз. Толпа замерла. А потом взорвалась криками. Кто-то орал, что я проклятый. Кто-то – что благословлённый. А кому-то было плевать. Им важно было лишь то, что будет дальше. Толпа ещё ревела, но я уже чувствовал, как напряжение спадает. Кровь чудовища капала с бронзового меча, стекая на песок густыми каплями. Оно ещё дёрнулось в предсмертной судороге, но я знал — бой окончен. На высоком помосте поднялся человек, одетый в богато расшитую тогу. Он был худым, с вытянутым лицом и коротко остриженной бородкой. Его кожа была бледнее, чем у местных, а волосы отливали серебром — кровь старой Валирии, но разбавленная. Он говорил на высоком валирийском, но слегка искажённом, с грубым, резким акцентом. — Баккалон! Бледный Отрок! Победитель! Его голос был звонким, почти певучим, но в нём звучали нотки скуки. Для него я был всего лишь ещё одним гладиатором, ещё одной забавой. Толпа снова взревела. Кто-то выкрикивал моё имя, кто-то требовал следующего боя, но церемония должна была быть соблюдена. Я сделал ровно такой поклон, какой требовалось — глубокий, но не рабский, гордый, но не вызывающий. Одной рукой прижал меч к груди, другой изящно провёл по воздуху, будто сметая невидимую пыль. Так полагалось делать. Я не знал, кто первым придумал этот жест, но он передавался из поколения в поколение, от одного бойца арены другому. Это был знак уважения. Не к зрителям. К арене. К бою. К крови, пролитой на песке. И толпа оценила это. Они любили воина, который умел не только убивать, но и играть свою роль. Когда меня увели с арены, шум толпы ещё звучал в ушах, но становился приглушённее с каждым шагом вглубь коридоров. Каменные стены, пропитанные потом, кровью и гарью, дышали жаром. Меня хлопали по плечу, кто-то сильно, с коротким смешком, кто-то осторожно, с уважением. — Хорошо, Баккалон, очень хорошо. — Голос сиплый, старый. Это был Один-Глаз, гладиатор, выживший дольше, чем следовало бы. Он когда-то был пиратом, но теперь его царство — эти каменные клетки. Cтарый, смуглый, с изрезанным шрамами лицом и единственным глазом, похожим на поблекший янтарь. — Ты был красив, брат, — усмехнулся Жук, худощавый, жилистый, весь покрытый странными шрамами. — Как бог, вышедший из огня. Тощий пройдоха, жилистый, весь в рубцах, словно кто-то долго и методично резал его ножом. Вечно жующий что-то — солому, кусок тряпки, косточку. Говорят, он был убийцей в Ультосе, но его продали за долги. Я не ответил, только кивнул. В тени у стены сидел Смуглый Мекар, огромный великан с Летних Островов. Он просто посмотрел на меня своими тяжёлыми, тёмными глазами и медленно склонил голову. Он почти не говорит, но когда поднимает кулак, то может раскрошить череп одним ударом. Не все здесь были людьми — и чем глубже в клетки, тем меньше оставалось человеческого. В дальнем углу, за толстыми прутьями, двигалось нечто — массивное, звероподобное, с когтистыми лапами и светящимися в темноте глазами. Оно сжимало и разжимало пальцы, следило за каждым движением. Колдуны вывели его для боя — говорить оно не умело, но иногда низко рычало. Хорн когда-то был человеком, но теперь его кожа покрыта роговыми наростами. Он говорил редко, смеялся ещё реже, и тогда его голос напоминал треск ломающихся костей. Сёстры-Пауки — две женщины с тонкими, нечеловеческими пальцами и слишком большими глазами. Их спины покрыты хитиновыми пластинами, движения плавные, хищные. Гнилой — некогда воин, теперь полусгнившее тело, скреплённое колдовством. Он не спит, не ест, но каждую ночь шепчет непонятные слова. Говорят, колдуны испытывали на нём болезни Соториоса. Безликий Пёс — чудище, больше похожее на гиену, чем на человека. Ходит на двух ногах, но лапы заканчиваются когтями. Его слюна ядовита, и те, кто дрался с ним, часто умирали не от ран, а от медленной, гнилой смерти. Клык — почти человек, но его рот полон острых, акульих зубов. Он улыбается слишком широко, и никто не хочет спать рядом с ним. Дитя глубоководных - не иначе. Рядом со мной Фен, белобрысый паренёк, которому не было и двадцати, протянул мне кувшин с водой. Я сделал глоток, ощущая, как горло, иссушенное жаром арены, наполняется живительной влагой. Молодой, белобрысый, с глазами, в которых ещё теплилась искра надежды. Наверное, он был сыном какого-нибудь фермера или торговца, но теперь его судьба — арена. — Ты видел его глаза? — прошептал он, качая головой. — Чудовище боялось тебя. Я молча отдал ему кувшин. Вонь в клетях была привычной — пот, сырая солома, кровь. Это был запах выживания. Здесь, в клетях, люди и не-люди были равны — каждый стоил столько, сколько мог развлечь толпу. Кто-то уже ел, кто-то отдыхал, кто-то точил оружие, хотя многим из нас мечи выдавали только перед боем. А кого-то уже не было. Пустые клетки, свежие пятна крови на соломе. От тренировочных дней не осталось и следа. Теперь мы были не просто мясом для арен, а гладиаторами — пусть и начинающими, но уже стоящими на грани между жизнью и смертью. К нам относились иначе, чем к молодняку. Мы уже видели бой, уже чувствовали песок под ногами, кровь на коже, тяжесть оружия в руках. Мы уже знали, что значит услышать рёв толпы и шагнуть вперёд, зная, что назад пути может не быть. Молодняк ещё не понимал этого. Они всё ещё думали, что это просто тренировки, что это игра, подготовка, ступень. Мы знали лучше. Нам разрешалось больше — лучшая еда, больше воды, больше простора. Надсмотрщики больше не кричали на нас, меньше били плетью за ошибки. Теперь их взгляды были другими. Они смотрели на нас, как на товар, что уже прошёл проверку. Колдуны тоже смотрели иначе. Если раньше они наблюдали за молодняком с холодной отстранённостью, изучая, оценивая, выбирая, то теперь… Теперь в их глазах было удовлетворение. Они сделали своё дело. Теперь мы принадлежали арене. Тех, кто не вернулся в клетки, уже уносили.