Серебро или сталь

Гогоссос процветал. Валирия была не просто империей. Она была чудовищем. Город из драконьего камня, магмы и металла, в котором магия текла, как кровь в венах живого существа. Валирия не имела королей. Ею правило Великое Свободное собрание, где заседали древние, могучие дома. Они говорили на языке пламени и крови, плели интриги, заключали союзы, но никогда не забывали о главном — силе. Кто владеет драконами — владеет миром. Маги Валирии добывали силы из глубин земли, выдалбливая под городом пещеры, полные жгучего пара и демонических существ. Они не боялись богов — они создавали новых. Они не верили в судьбу — они переписывали её. Каждый дом стремился вывести идеального потомка, сильнейшего драконьего всадника с кровью, насыщенной огнём. Они женились на своих сёстрах и братьях, чтобы сохранить силу. Они убивали слабых детей, не дожидаясь их первого слова. Они дрессировали людей, как зверей. Они не знали пощады. Когда Валирия шла войной, она не брала пленных. Города горели дотла, враги вопили в огне, а оставшиеся в живых становились рабами. Но рабство в Валирии было хуже смерти. Рабам зашивали рты, если они говорили слишком много. Рабам вырезали глаза, если они смотрели не туда. Некоторых изменяли, превращая в полулюдей-полузверей, живущих лишь для битвы. Дети росли в цепях. Воины умирали с именами, которых никогда не знали. Когда Валирия пала, мир вздохнул с облегчением. Но если бы Валирия могла увидеть, что осталось после неё... Она бы содрогнулась. Когда драконы исчезли, остались только их кости. Когда маги испепелились в своём безумии, остались только руины, отравленные их проклятиями. Но главное — остались те, кто жил в её тени. Цивилизации, выращенные в жестокости, научились быть ещё хуже. Если Валирия превращала города в пепел, то новые властители превращали людей в тени, в призраков, в вещи, не имеющие имён. Если Валирия убивала своих рабов, то новые короли превращали их в нечто худшее — добровольных слуг, утративших даже желание сопротивляться. Если Валирия правила через силу, то новые тираны правили через страх, растянув ужас не на дни и недели, а на поколения. Теперь люди боялись не драконов, а своих собственных богов. И впервые в истории мира Валирия показалась чем-то почти... добрым. Когда Валирия пала, вместе с ней рухнули и её законы — единственное, что сдерживало пиратов, работорговцев и отбросы со всего мира. Больше не было великих драконов, способных испепелить рабовладельческие суда, и не осталось великих домов, готовых встать на защиту слабых. Мир полыхал в хаосе, и сильные мира сего не спешили превращаться в рыцарей. Им было важнее разделить то, что осталось от Великой Империи, чем спасать маленьких людей. А Гогоссос, город магии, крови и рабов, только набирал силу. Даже запертый в темнице, даже спрятавшись в гнилых каменных стенах, я слышал, как дышит город. Ночью он гудел, словно раскалённый кузнечный горн, словно зверь, который никогда не засыпает. Сквозь щели в решётках, через трещины в камнях до нас доносились звуки разврата и жестокости. Где-то далеко, наверху, в кварталах, где жили богатые господа, раздавались смех, музыка, звон чаш, шум праздников, хриплые крики пьяных. Но стоило внимательнее прислушаться, и сквозь этот гул удовольствий прорывались другие звуки. Крики. Мольбы. Падение тел, удар кнута, сдавленный стон, рваное дыхание беглеца, которого поймали. Лязг цепей. Смех стражников, грубый, резкий, как скрежет ножа по кости. Гогоссос не знал тишины. Даже ночью, даже в самые глухие часы он не спал. Я слышал бой барабанов, доносящийся из злачных мест, где проводились жертвоприношения. Слышал пение жриц, их монотонные, заунывные голоса, похожие на змеиный шёпот. Слышал, как скрипят канаты в гавани, как разгружают новые товары, и знал — среди этих товаров были люди. Рабовладельцы приводили новых несчастных, и я слышал их плач, их мольбы, их страх, пока их тащили вниз, в наши ямы. Гогоссос жил кровью. И даже сквозь камень я чувствовал его дыхание Иногда посмотреть на нас приходили разные, вроде бы, обычные люди. Если слово обычный в принципе можно применить к этому зловещему городу. Они называли нас "товаром", "партиями", "живым мясом". Они приходили разные. Некоторые были богатыми купцами с широкими животами, в одеждах из шелка, с золотыми цепями на шеях, от них пахло благовониями и вином. Они говорили громко, смеясь, обсуждая нас, как лошадей на рынке. — Этот выглядит крепким! Каков его вес? — Слишком молод. Не проживёт и месяца. Другие были воинами. Лорды и командиры, покрытые шрамами, в тяжёлых кожаных доспехах. Они смотрели жёстко, бесстрастно, оценивающе. — Как он держит меч? Покажите. — Сломаете кнутом — и он будет хорош. Были женщины, но не такие, как те, что мы видели раньше. Они носили пёстрые одеяния, маски, драгоценности, их ногти были окрашены в черный, красный, зелёный, а губы — темнее крови. Некоторые из них смеялись, прикрывая рот тонкими пальцами. — Какой милый мальчишка! — Этот? Ха, он сдохнет первым. Но самые жуткие — знать Гогоссоса. Колдуны, маги, старейшины города крови. Они почти не говорили, только переговаривались жестами, наблюдая из-за своих глубоких капюшонов. Они не улюлюкали, не смеялись. Они просто выбирали. И когда они выбирали — это был приговор. Колдуны приходили редко, но каждый раз их появление меняло всё. Обычно ямы были полны шума: грубые голоса надсмотрщиков, стоны раненых, хриплый смех тех, кто ещё мог смеяться. Здесь всегда пахло грязью, потом, кровью и гнилью. Но когда приходили колдуны, всё замирало. Даже самые жестокие надсмотрщики говорили тише, а те, кто вчера насмехался над рабами, теперь сами не смели поднять глаз. Воздух становился плотным, тяжёлым, как перед бурей. Мы стояли голыми и босыми на холодном камне, замерев в безмолвном ожидании. Они появлялись в тишине. Они никогда не кричали, не угрожали, не проявляли эмоций. Их голоса были ровными, пустыми, сухими, как пергамент. Иногда они говорили тихо, почти шёпотом, от которого холодило кожу. — Этот? — короткий вопрос, произнесённый глухо, без малейшего интереса. — Нет. Или резко, будто удар лезвия: — Этот подойдёт. — Он не выдержит. — Проверим. Некоторые голоса были старческими, дребезжащими, но без слабости. Другие — молодыми, но уже мёртвыми, безжизненными. Иногда они переговаривались между собой на чужом языке, от которого у нас шла дрожь по спине. Они проходили меж нами медленно, иногда останавливались, касались пальцами лица, плеч, шеи. Их пальцы были сухими, холодными, как у покойников. Некоторых они заставляли разжать кулаки, раздвинуть губы, открыть глаза. Тех, кого выбирали, уводили. Мы знали одно — они не вернутся такими, какими были. Иногда те, кого забирали, возвращались. Но не все. Иногда мы больше никогда не видели их лиц. А иногда они приходили обратно… другими. Я помнил одного — крепкого, с короткими волосами, с глазами цвета грозового неба. Когда его забрали, он был живым. Когда вернулся — он был мёртв. Нет, он дышал, двигался, но в его взгляде не было ничего. Его кожа стала бледной, почти серой, будто из него высосали жизнь. А ещё он не моргал. Он больше не говорил, не смеялся, не злился. Просто дрался. Другие изменялись иначе. Я видел, как однажды вернулся мальчишка — тощий, со спутанными волосами, с глазами, в которых всегда была злость. Теперь он был сгорбленным, его пальцы — чёрными, скрюченными, как когти. Когда он посмотрел на нас, его зрачки были вытянутыми, как у кошки. Он не помнил нас. Он не помнил себя. Колдуны называли это "преображением". Надсмотрщики — "улучшением". А мы называли это "проклятием". Я не помню забирали ли меня. Песок под ногами был тёмным, почти бурым — напитанный потом, кровью и слезами тех, кто уже сражался здесь раньше. Запах — смесь мокрой шерсти, тухлой плоти и металла — бил в нос, вызывая тошноту. В нескольких местах песок был взрыхлён, словно землю недавно копали. Или, скорее, закапывали. По краям арены возвышались клетки. В них копошились создания, которых предстояло выпустить на нас: голодные звери, дрожащие от ужаса рабы, сломленные, потерявшие всякую надежду на спасение. Из темноты клеток доносилось утробное рычание и тихие всхлипывания. Я поднял голову вверх. Небо, обычно яркое и голубое, здесь казалось мутным, пыльным, будто само солнце не хотело освещать это место. Лишь тонкие полосы света пробивались через прорехи в деревянном навесе, дрожащие и слабые, как последняя надежда обречённого. И посреди всего этого — я. Мы были пешками. Рабами, которых надсмотрщики толкали в бой ради развлечения толпы. Но сейчас мы развлекали только их. Для Гогоссоса мы были лишь мясом. Солдаты без знамен, гладиаторы без имен. Я не помню лиц множества из своих товарищей — только крики и запах крови. Мы сражались с такими же отбросами и чудовищами, как мы: с рабами, пиратами, наемниками, дотракийскими крикунами, валирийскими шлюхами, кваатийскими детьми. Йи-Ти-йскими солдатами, наатийскими певчими жрицами, вестеросскими рыцарями и гискарскими гладиаторами. Мы дрались даже с преступниками, которых обрекли на вечное служение. Их набирали из самых грязных уголков мира: из трущоб Великих Городов, из трюмов рабовладельческих кораблей, с палуб пиратов, чья удача наконец иссякла. Либо же просто в набегах. После падения Валирии законов уже не было, и Гогоссос не испытывал недостатка в новых жертвах. Хотя, стоит заметить, что Гогоссос и до этого считался ужасным и зловещим местом. Наши надсмотрщики были жестоки. Они били нас, морили голодом, заставляли рвать друг друга на части ради забавы. В клетках мы не были людьми. Мы были собаками, которых держат на цепи, а потом кидают в бой. — Раб должен сражаться! Кто-то пнул меня в спину, и я, оступившись, вышел на арену. На этот раз я был не один. Против меня стояли трое. Двое голодных, худых, с мутными глазами. Когда-то они, возможно, были крестьянами. Теперь — загнанные звери. Третий же, напротив, полнел и выглядел уверенно. Его кожа была смуглой, а зубы белыми, как у некоторых господ. — Убейте друг друга, и, возможно, выжившие получат еды! — засмеялся кто-то за решётками. Хотя тренировочные наши бои, по идее, не должны оканчиваться смертью - многие умирали. Нас ведут к смерти с самого младенчества. Мне не разрешали брать оружие. Голодные рванулись на меня первыми. У одного в руках был задубевший кнут, у второго — обломок копья. Третий, смуглый, не спешил — ждал, когда я устану. Я уклонился от первого удара, пропустил второй, почувствовав, как острая древесина укололо плечо. Укол взбодрила меня, но никакого урона я не получил. Я уже давно не чувствовал боли от оружия, и кожа моя была прочна как камень. Хотя раньше я никого не пытался убивать, с каждым годом я становился все агрессивнее и смелее. Теперь мне было уже все равно. Я выбил кнут из рук первого, затем ударил его по горлу. Он захрипел и рухнул на колени. Второй попытался меня заколоть, но я развернул его руку и вонзил сломанное копьё ему в живот. Остался только смуглый. — Ты хорош, мальчишка! — сказал он. Вместо того чтобы драться, он бросил оружие. Я не стал его слушать. Ударил его в солнечное сплетение, сбил с ног и забрал его нож. — Молодец! — раздался голос надсмотрщика. — Этот выживет! Три раза в день нас уводили, гоняя плётками, загоняя, как стадо голодных собак, в темницу. Там всегда воняло — кровью, потом, грязью, тухлым мясом. Воздух был тяжёлым, густым, дышать было трудно. Каменные стены, покрытые царапинами, копотью, чьи-то следы ногтей вгрызались в камень. Пол был липким, и никто не хотел задумываться, от чего именно. Мы валились на пол, сползали по стенам, дрожащие, голодные, кто-то стонал, кто-то шептал молитвы, которые никто не слышал. Пища... Они называли это "кормёжкой", как будто мы были скотом. Деревянные миски, брошенные на грязные камни, наполненные чем-то тёплым, мутным, пахнущим тухлятиной. Иногда попадались обглоданные кости, странные волокна, шевелящиеся личинки. Кто-то ел молча, кто-то торопился, опасаясь, что заберут. Некоторые блевали тут же, прямо в миску, но даже тогда иногда продолжали есть. Питьё? Бадья с мутной водой, покрытая засохшей плесенью. Кто пил — мог выжить, но иногда наутро его находили с пены у рта. В клетках был один, кого я запомнил и с кем можно сказать подружился. Рыжий. Он был старше меня, выше, с крепкими руками и шрамами на спине. — Ты уже не боишься убивать, да? — спросил он как-то раз, пока мы ждали своей очереди за своей едой. Его речь была грубой. Я не ответил. — Хорошо. Потому что, если будешь бояться, тебя убьют. Мы дрались друг против друга, но без злости. В отличие от других, он бил осознанно, чётко. — Ты слишком быстрый, но силы нет. — Он пнул меня в живот, заставив согнуться. — Тебе нужно научиться ждать. Я смотрел на него с ненавистью. — Ждать? Чего? Когда нас всех сожрут? Рыжий усмехнулся. — Нет. Когда они ослабнут. Тогда и бей. Я запомнил этот урок. Но Рыжий не дожил. Его настоящее имя я не знал. Все звали его просто Рыжий — за густые, огненные волосы, спутавшиеся и грязные, но всё ещё яркие, как закат над Летним морем. Он был высок, широкоплеч и жилист, не таким мускулистым, как гладиаторы, но с телом закалённого бойца. Его кожа была светлой, но покрытой загаром, шрамами и запёкшейся кровью. Глаза у него были серые, холодные, как сталь в тени. Он редко улыбался, но когда это случалось, в улыбке было что-то волчье, что-то опасное. На спине у него было несколько глубоких шрамов — следы кнута, такие же, как у всех нас. Но в отличие от других, он не сутулился, не показывал слабости. Он не был рабом по крови. Он не родился в клетке. Когда-то он был свободным человеком. — Ты кем был до Гогоссоса? — спросил я однажды. Он молча смотрел на меня, потом усмехнулся: — Живым. Я не спрашивал больше. Рыжий пытался сбежать. Не знаю, что он задумал. Может, подкупил кого-то. Может, нашёл слабое место в клетках. Может, просто надеялся пробиться силой. Но факт был один — он пытался. Я помню тот день. Мы вернулись с арены, измотанные, в крови — своей или чужой, уже не имело значения. Надсмотрщики пнули нас в клетки, как скот, и ушли пить и играть в кости. Ночью Рыжий исчез. К утру его привели обратно. Полумёртвого. Его волокли, а не вели. Ноги подгибались, голова была залита кровью, один глаз не открывался, на спине свежие раны от плети. — Как? — спросил кто-то шёпотом. — Предал кто-то, — прохрипел он. Надсмотрщики смеялись. — Никто не уходит из Гогоссоса, ублюдок, — сказал один, пнув его под рёбра. Рыжий закашлялся кровью, но не ответил. После этого он стал тише. Реже говорил. Его глаза... Надсмотрщики сломали его. А Гогоссос продолжал процветать.