Серебро или сталь

Наше путешествие продолжалось, но море не менялось — мы шли вдоль побережья, и, несмотря на то, что корабль иногда сворачивал в открытое море, берег всегда оставался в поле зрения. Временами, когда корабль поворачивал, ты мог увидеть вдалеке темные очертания скал или маленькие бухты, которые так и манили, как будто обещали скрытые чудеса. Но мы, рабы, не имели права на чудеса. День за днем, нас выводили на работы. Работы эти были примитивными, в основном заключались в уборке. Когда наступал вечер, нас собирали группами, заводили на палубу, где воздух был чище, но не менее жесток. Мы стояли, молча, под присмотром вооруженных стражников, наблюдая, как матросы вели свои дела. Они щебетали между собой, их разговоры были смесью множества языков, но самым главным был торговый диалект. Этот диалект звучал как нечто среднее между восточными и западными акцентами, с резкими интонациями, не всегда понятными для ушей, привыкших к одному языку. Грубый и беззастенчиво прямой, этот язык звучал, как море — всё в нём казалось чужим и жестоким. Матросы обменивались между собой шутками, которые ни для нас, рабов, ни для других матросов не имели смысла. Всё это напоминало языковую смесь разных народов, говорящих не для общения, а для того, чтобы обмениваться указаниями, распорядками и не более того. Каждый раз, когда мы выходили на палубу, нас кормили — но ни о каком изыске не шло и речи. Руки рабов, испачканные солью и трудом, тянулись к деревянным тарелкам с жидким супом, с перемешанными остатками рыбы и каких-то зерен. Это не был настоящий суп — скорее, жидкая похлебка, почти безвкусная и с неприятным запахом. Иногда нам давали куски хлеба — чёрного, тяжёлого, с коркой, которая была как камень. И вода. Вода была пресной, но слишком солёной для того, чтобы пить её с удовольствием. Наш путь по Летнему морю продолжался, и корабль, натруженный, но гордый, плыл вдоль берегов, не теряя их из виду. Мы держались недалеко от суши — так, чтобы в случае беды всегда можно было причалить, найти пресную воду или укрытие. Сначала земля была щедрой — холмы покрывались лесами, деревья раскидывались над склонами, словно зелёные покрывала. Где-то вдали вздымались горы — синие и фиолетовые, будто вырезанные из тумана, который утром стелился у подножий. В низинах среди холмов лежали лесостепи — чередование дубрав и залитых солнцем полей, по которым, казалось, вот-вот пронесутся караваны. Берег был то каменистым, то песчаным, но пока ещё не враждебным. Мы видели диких коз, редких птиц, а на берегу то и дело появлялись огоньки деревень или постоялых портов — маленьких, но живых. Днём воздух был тёплым, но ещё свежим, а ночью с берега тянуло прохладой. Но чем дальше мы уходили на восток, тем быстрее менялся ландшафт. Леса редели, исчезали деревни. Земля становилась всё более сухой, трава жухлой, ветер начинал нести с собой пыль и песок. Камни на берегу становились ярко-рыжими, почти медными на солнце, и постепенно мы вошли в иные земли — землю дюн, кривых акаций и безмолвия. Теперь берег был голым, обожжённым, словно сама земля устала и больше не желала давать ничего. Дюны сливались с горизонтом, и в них путались глаза. Порой среди песка виднелись остовы погибших кораблей или высохшие деревья — как напоминание, что здесь слабым не место. Спустя неделю неспешного плавания, когда ветер то усиливался, то утихал, и корабль двигался в своем собственном ритме, мы наконец пришли к порту. С горизонта начали виднеться очертания города. Порт Ихос — как я позже узнал. В отличие от Гогоссоса, Порт Ихос казался мелким и неприметным, будто отдалённым островком на фоне великих городов. Это был небольшой портовый город, затмёный своими более крупными и могущественными соседями, но всё равно заметный благодаря своей крепости, которая, как страж, охраняла гавань. Стены Порта Ихоса не были столь массивными, как в Новом Гисе, но крепкие и тёмные, они вряд ли когда-то стали бы помехой для нападения — скорее, служили напоминанием о границах, которые даже маленький город должен был защищать. Несмотря на свои размеры, Порт Ихос ощущался как оборонённая крепость, скрывающаяся среди волн и туманов. Когда корабль вошёл в гавань, я заметил, как пристани выглядели заполненными. Десятки кораблей были пришвартованы вдоль деревянных причалов, их мачты выстраивались в ряд, напоминающий армаду. Множество лодок с матросами и рабочими сновали среди этих судов, перегружая товары и поставки в город. Вокруг порта стояли здания с террасами, выкрашенные в яркие цвета, но всё это было простым и функциональным. Город не имел той архитектурной роскоши, что была в Гогоссосе, и в нем не было запахов богатства и сладких плодов — здесь всё было ориентировано на торговлю и выживание. Даже на улицах между домами царила упорядоченность, хотя в воздухе всегда витала солоноватая влага и запах рыбы, смешиваясь с шумом торговых разговоров и глухими криками птиц. Город скорее напоминал небольшой анклав, состоящий из торговых кварталов, мастерских, домиков рыбаков и крепких зданий, служащих складскими помещениями. Даже люди здесь были другие — меньше, беднее, но все же решительные. В то время как корабль медленно подходил к причалу, я не мог не заметить того, как некоторые из других рабов на борту поглядывали на порт с интересом. Возможно, для них это было первым настоящим изменением в их жизни. Когда работа была выполнена, нас вновь вернули на борт, как только мы закончили выгрузку товаров. Работать приходилось быстро и слаженно, ведь время для торговли на таких портах всегда ограничено. Работа находилась даже для такого маленького как я. Мы двигались в общей толпе, как части машины, выполняя задачи с молчаливой покорностью. После того, как всё было доставлено и выгружено, хозяева, как и всегда, отправили нас назад на корабль. Мы не могли покидать борт. Это была одна из многих непреложных закономерностей — как раб, я был связан с кораблём, а не с городом, и мой мир ограничивался этим судном и теми, кто был на нем. В то время как мы сидели на корабле, матросы вышли на берег, куда-то в сторону города. Они были готовы к развлекухам, играм и отдыху. Слышно было их смех, громкие разговоры и крики, доносившиеся с пристани. Они отправились кутить в ближайшие таверны, пить и играть в азартные игры, забыв о нас — тех, кто ещё не готов был забыть, что жизнь на корабле — это не отдых, а лишение. Среди всего этого я видел лишь пустоту. Их веселье, их шум и крики — все это казалось настолько далеким и чуждым, что я почти не замечал их существования. Отстояв шесть дней, мы двинулись дальше на восток, и вскоре достигли Кваркаша — города, который оказался значительно больше Порта Ихоса, но все равно оставался малым в сравнении с Гогоссосом. Кваркаш был важным портом, связующим Восток с многочисленными торговыми путями, ведущими через пустыни. Сам порт был просторным, с причалами, заполненными кораблями, готовыми к отправлению в далёкие земли. Кваркаш оказался городом, где жизнь кипела по-другому. Стены города были высокими и мощными, почти как у крепости. Здесь было много торговых домов, магазинов и мастерских, и в воздухе постоянно витал запах свежих товаров, сыпучих товаров и пряностей. По сравнению с Портом Ихосом, Кваркаш выглядел более динамичным и оживлённым местом, но всё равно чувствовалась его провинциальность. Это было место торговли и выживания, а не роскошного развлечения и показной красоты. Товары, которые мы закупали и выгружали, в Кваркаше также были разнообразными. Здесь привозили редкие специи, ткани, изделия из обсидиана и бронзы, а также кожу и шкуру местных животных, которых добывали из близлежащих пустынь. Кваркаш был известен своими чудесными кожаными изделиями и прочной тканью, предназначенной для жизни в жарких и пыльных пустынях. Мы также выгружали товары, которые использовались в местных ремеслах — серебряные и золотые украшения, а также изделия, которые были ценными на восточных рынках. Когда мы выгружали товары, изредка я мог заметить местных жителей, которые с любопытством наблюдали за нами. Большинство из них имели кожу цвета слоновой кости, что выделяло их среди обитателей Порта Ихоса, где белая кожа встречалась намного реже. Эти люди были высокими и стройными, с худыми, но крепкими телами, что было следствием сурового климата и тяжёлых условий жизни. Одежда их была простая, но со вкусом сделанная, защищая их от палящего солнца и пыльных бурь. Что касаемо пейзажа, то за Кваркашом начиналась настоящая пустыня, которая постепенно сливалась с горизонтом. Суровая, жёлтая земля с редкими кустарниками тянулась вдаль. Почти всё за пределами города было покрыто песком, а редкие горы вдалеке лишь усиливали ощущение пустоты и одиночества этого места. Песчаные дюны, как и прежде, вздымались, создавая иллюзию бескрайних просторов, а жара стояла такая, что воздух буквально плавился, несмотря на лёгкий ветер, приносящий пыль. Пейзаж, хотя и был достаточно жестоким, не мог не оставлять впечатления своей необъятности и суровой красоты. После четырех дней в Кваркаше, мы наконец двинулись дальше на восток, вдоль берега Летнего моря. Плавание стало более оживленным: вокруг нас начали появляться другие корабли, некоторых из которых я не видел ранее. Долгие деревянные галеры, с резными носами, украшенные яркими флагами, останавливались в открытом море, некоторые казались даже больше нашего судна. Несколько торговых караванов, направлявшихся к побережью, переговаривались с нами через расстояние. Тот мир на воде вдруг стал гудеть от многочисленных голосов, звуков, чего-то знакомого и неизведанного, что ты чувствуешь, когда входишь в большую торговую гавань. Через несколько дней, мы увидели Его. Порт был огромным, и его масштабы ошеломляли — вся эта хаотичная суета, многообразие кораблей, рынков, людей и звуков, сливались в одно. Тот момент, когда мы оказались в самом сердце этого торгового гиганта, казался не просто переломным, а судьбоносным. Капитан, стоя на палубе с остриженными волосами и серьёзным взглядом, громко крикнул своим подчинённым: — Смотрите в оба! Никаких ошибок, следите за каждым шагом, это Кварт! Его слова звучали как приказ, который сразу захватывал внимание. Он никогда не бывал мягким, но сейчас его голос был полон напряжения. Его слова подчеркивали, что в этом месте, как и всегда в таких торговых городах, жизнь могла обернуться опасной игрой. Кварт был не таким городом, какие мы видели раньше — всё здесь напоминало кипящий котел, где переплетались жадность, жестокость и бесконечный рынок. Кварт. Гигант. Царь городов. Мы входили в один из величайших портов известного мира. Это была большая крытая гавань, буквально ошеломляющая своими размерами и разнообразием. Торговые галеры и военные корабли, будто попавшие из разных миров, стояли рядом, их мачты оглашались звуками многоголосой речи. Небо как будто затмилось от количества швартующихся судов, а порт заполнился шумом и суетой, переходящей в бесконечный гул. Повсюду метались торговцы, матросы, местные жители. Все эти люди словно были частью одного большого живого механизма, куда и рабам попадать было не так уж и тяжело. Сразу за гаванью, на набережной, можно было различить рынок — ярмарку, где все, что можно было себе представить, продавалось и покупалось. Ароматы разносились повсюду: запах соли и жареной рыбы, горячей смолы, меда, пряных благовоний и масла. Гроза торговых интересов сливалась с грязным шумом городской жизни. Это было место, где можно было потерять всё, если не быть внимательным. И действительно, когда корабль встал на якорь и шум порта ворвался в наши уши, я понял, что Кварт — это совсем не то место, где можно расслабиться. Нас сразу же окружали местные рабочие, матросы, толпы людей, спешивших в сторону базаров и таверн. Повсюду мелькали лица, более чем однажды мне казавшиеся опасными. В глазах многих читалась жажда наживы, не было в них ни доброты, ни жалости. Процессия, в которой мы двигались по улицам Кварта, была воистину грандиозной и многолюдной. Повсюду шумела жизнь. Мы шли, сгруппировавшись, словно часть этого огромного механизма, втянутого в постоянный поток. Улицы города были широкими и хаотичными, с борделями и лавками, с торговцами и просящими милостыню. А повсюду, как всегда в таких местах, мелькали лицами головорезы, карманники, торговцы и зеваки, которые с любопытством рассматривали процессию. Мой взгляд невольно скользнул по зданиям: архитектура была невероятно причудливой, будто на грани реальности и сна, с красными и фиолетовыми оттенками, каждый дом казался не похожим на предыдущий, украшенный бронзовыми арками и высокими башнями, увенчанными разными причудливыми фигурами, как например, драконы и мантикоры, чьи глазные зрачки, казалось, следили за нами. Паланкин, украшенный пышными тканями, медленно двигался по улице. Его носили два раба, которые шли в такт шагам других рабов. Огромные чернокожие гиганты способные лишь в двоём таскать паланкин. Хозяин оставался внутри, не замечая нас, его взгляд был поглощен в пространстве и людской массе. Его заносчивое спокойствие на фоне беспокойной суеты улиц было почти пугающим. Он ехал с комфортом, отгороженный от грязи и пыли города, а мы, лишенные такого удобства, шли за ним, ощущая каждое неровное покрытие и грязь, что липла к ногам. Мимо нас проезжали торговцы с разноцветными тканями, кучеры с повозками, драгоценные товары и зазывалы с их криками, приглашая пройти к ним на базар. Бегущие дети и воинственные квартитцы с выцветшими лицами смешивались с изможденными путниками. Глядя на это всё, я понял, что тут, в Кварте, никто не был бы чужим, если бы его задели. Каждый был для каждого лишь частью всего этого огромного мира, в котором каждый мог стать ничем за один неверный шаг. Процессия продвигалась в сторону центра города, и мы, рабы, шли, стараясь держаться в строю. Звуки шагов наших товарищей смешивались с тревожным гомоном толпы, а воздух наполнялся запахами жареной рыбы, благовоний, лаванды и горячию смолы. Вдоль улиц располагались чередующиеся лавки, и в них было всё — от дешевых амулетов до редких восточных товаров. Как только нас привели к пункту назначения, я не мог поверить своим глазам. Дворец. Мраморные колонны поддерживали огромные купола, покрытые золотом, стены были украшены резьбой, а потолки скрывали фантастические фрески с изображением легенд и историй, словно заново оживших перед твоими глазами. Прекрасно отполированные мраморные ступени вели вверх, на второй этаж, и всё вокруг сияло, как драгоценные камни, заключённые в форму. Каждое помещение было наполнено светом, отражающимся от витражей, сделанных из красных, зелёных и голубых стеклянных плит, которые красиво переливались на солнце. Проходя мимо высоких портиков и зелёных садов с редкими растениями, я ощущал, как богатство буквально струится из каждого уголка дворца. Квартийцы похоже не скрывают своего положения, наоборот, они выставляют своё богатство на показ всем, кто готов его увидеть. Золото, драгоценности, редкие ткани — всё это здесь на каждом шагу. Мраморные фонтаны с драгоценными камнями и сияющими водой, усыпанной лепестками редких цветов, придавали всему дворцу чувство роскошной вечности, не поддающейся времени. В таких местах даже воздух казался тяжелым от присутствия золота и драгоценностей. Это место, без сомнения, было символом их власти, их культуры, их величия. Дома здесь были не просто зданиями, а настоящими монументами, олицетворяющими весь успех и могущество квартийского народа. Когда мы прошли через ворота, нас встречали рабы, но это были уже не те измождённые люди, что были в доме господина в Новом Гисе. Это были робкие, но в тоже время уверенные в себе слуги, одевавшиеся в простые, но яркие одеяния, которые все так же носили следы жестокой жизни рабов. Одежда была из шёлковой ткани. Я сразу понял, что среди рабов, которых нам пришлось встретить, даже те, кто обслуживал в этом дворце, имели куда более утончённый вид, чем я когда-либо мог бы себе представить в других частях этого мира. Квартийцы жили среди роскоши, и их даже рабы были не такими, как в других местах. Нас проводили через дворец, мимо величественных комнат, мимо золотых украшений и каменных статуй, чтобы спуститься в подвал, где нас ожидала наша новая жизнь. Каждое окно дворца было украшено богатыми портьерами, сделанными из дорогих тканей, а в комнатах стояла мебель, покрытая золочением, с узорными креслами, диванами и столами, сделанными вручную. Везде — странные, но изысканные вазы с цветами, причудливо изогнутые металлические скульптуры, бронзовые фигуры животных. В некоторых местах стояли мраморные статуи с изображением могучих героев, войнов и богов. Внешнее великолепие дворца резко контрастировало с тем, что мы обнаружили внизу, в его мрачных, сырых недрах. Подвал был почти идентичен тому, что я видел в доме господина в Новом Гисе — сырой, холодный, душный. Тот же запах стоял в воздухе, смесь плесени и старого камня, как будто здесь никто не знал света и свежего воздуха. В отличие от света и роскоши, которые окружали нас в верхней части дворца, здесь царила мрак и жестокая необходимость. Эти каменные стены, словно замкнутые в своей темной пустоте, были лишь данью тому, что все рабство, каким бы оно ни было роскошным, по сути своей оставалось рабством. Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в подвал вбежала женщина, а за ней раб. Её молочная кожа контрастировала с тусклым светом. Женщина, стоявшая передо мной, не обратила внимания на неуверенно стоявшего рядом надзирателя. Её наряд — платье, которое открывало одну грудь, вызывало у меня смешанные чувства: откровенность и дерзость, как будто она, не зная страха, показывала всем свою власть и свободу. Волосы её были тёмные, блестящие, аккуратно собранные в пучок, а лицо — идеально гладкое, с тонкими чертами. В её глазах, почти золотистых, было какое-то сияние, отражавшее как уверенность, так и скрытую агрессию. Она казалась хищником, который мог бы быстро расправиться с любой угрозой. Женщина осмотрела комнату, будто искала что-то или кого-то, и её взгляд остановился на мне. Мгновение, и она подошла, не обращая внимания на слова надзирателя. Он явно пытался удержать её от приближения ко мне, но его усилия были бесполезны. Он что-то говорил на незнакомом мне языке, но женщина будто не слышала его. — Тоник вайш. Она только пожала плечами и продолжала идти вперёд. Я заметил, что её походка была лёгкой и уверенной, каждое её движение было грациозным, как у хищницы, уверенной в своей силе. Эти слова прозвучали так уверенно, что я почувствовал какой-то холодок, от того, как она легко ставила всех на место, не позволяя даже надзирателям вмешиваться в её планы. Она остановилась передо мной и некоторое время всматривалась в моё лицо. В её глазах я заметил что-то похожее на любопытство, почти исследовательское. Неожиданно её руки скользнули по моей руке, сжали её. Я был застигнут врасплох, не понимая, что происходит. Она, похоже, изучала меня, словно разгадывая какую-то загадку. Её пальцы были холодные и твёрдые, не мягкие, как у женщин, привыкших к нежности. Она ощущала мои движения, мои реакции, пытаясь понять, кто я. — Ур туан? — её вопрос был странным, почти загадочным. Я лишь молчал, не зная, что делать в ответ. Я не понимал её языка, но всё в её поведении указывало на то, что она испытывает меня. Пока она продолжала стоять передо мной, мои глаза заметили других рабов. Они не выглядели истощёнными или измождёнными, как часто бывает с теми, кто живёт в подобных условиях. Эти рабы были здоровыми, их тела не были покрыты ожогами. Взгляд их был спокойным, хотя и насторожённым. Было видно, что они привыкли к своему положению и понимали, что от них требуется. Один из рабов стоял у двери с мечом на перевес, его взгляд был внимательным, но в нем не было страха. Он наблюдал за происходящим, не вмешиваясь, будто он привык к таким ситуациям. Его поведение выдавало опыт, будто он был здесь не впервые. Её охрана. Женщина продолжала держать мою руку, её пальцы сжали мою ладонь сильнее. В её глазах читалось любопытство, но также и что-то более глубокое, тёмное. Я чувствовал, как её присутствие наполняло пространство. Она наклонилась и касалась моего плеча, в её глазах блеск — вроде бы добродушная, но в этом тоже была власть. В её жестах ощущалась сила и уверенность, будто она не нуждается в ничьей защите. Затем её пальцы коснулись моего лица, проводя по коже с лёгким нажимом, в её глазах что-то играло. Внутри поднималось ощущение тревоги. В этой женщине было нечто, что сразу притягивало внимание, не давая возможности оставить её без внимания. Неожиданно она отстранилась, ещё раз взглянув на меня, и быстро ушла. Её шаги были лёгкими, как у кошки. На её лице не было никакой тревоги, только пустое любопытство, как если бы она только что проверила что-то и решала, что делать дальше. Раб что вбежал за ней продолжал стоять, но заметно был напряжён. Он не смел подойти к женщине. Мы, рабы, — даже те, кто были окружены таким великолепием и богатством — всё равно оставались рабами.