Серебро или сталь

Мы сидели на каменных лавках под сенью сандаловых деревьев, увитых цветущими лозами. Вокруг щебетали диковинные птицы. Фонтан в форме мантикоры извергал тонкую струю воды, создавая ощущение покоя. Иногда мимо проходили другие рабы — одетые, сытые, сносно выученные — но они даже не смотрели в нашу сторону. Он открыл тонкий свиток и взглянул на меня с насмешливой строгостью. — Так как правильно? — спросил он. Я помедлил, потом ответил на валирийском: — Не квартийцы, а кваатийцы. Он кивнул. Из-за того что кваатийцы в большинстве своем живут в Кварте - их иногда называют квартийцами что неверно. — А теперь скажи мне, в чём разница между «drējagon» и «drakarys»? Я задумался. — «Drējagon» — это дракон. А «drakarys» — это огонь... приказ. Он усмехнулся. — Не огонь. Это приговор. Драконье слово. Пламя, что не спрашивает. Запомни это. Нас прервали. Словно внезапный шквал налетел с моря, из-за колонн сада ворвалась женщина — врываясь в наш тихий уголок с визгом, шелестом шёлка и ароматом жасмина. Она была молодой, полной жизни, с кожей цвета густых сливок — молочной, как и у большинства кваатийцев, но особенно светлой, почти сияющей в лучах солнца, пробивавшихся сквозь листву. Волосы её — тёмно-каштановые, ниспадали волнами по обнажённому плечу, а платье... Это и не было платье в обычном смысле. Скорее, это была полоса легчайшего газа, обвитая вокруг тела так, чтобы лишь подчеркнуть формы, а не скрыть их. Одна грудь у неё была открыта, как и полагалось по здешней моде, и на ней висела тонкая цепочка из золота и кораллов. Она подбежала ко мне с возбуждённым визгом, глаза горели азартом, и прежде чем я успел даже встать, её руки обвились вокруг моей шеи. — Куарин! Мор Еазан, кирин! — воскликнула она, и поцелуй впился в мою щёку, потом в другую. Её голос был звонкий, как серебро на ветру, но я не понимал смысла слов. Это не был валирийский. Кваатийский. Что-то другое... жаркое, певучее, со множеством щёлкающих звуков. Вслед за ней, пыхтя, вбежал один из рабов-надзирателей — пожилой мужчина с бритой головой и ожерельем из меди на шее. Он сразу склонился перед женщиной, заговорив торопливо. Женщина резко обернулась к нему, всплеснула руками и что-то гаркнула в ответ, махнув в мою сторону. Надзиратель только закивал, сделал жест, указывающий на меня, и попятился, исчезая в тени колонн. Женщина вновь повернулась ко мне и, не стесняясь, начала оглядывать с ног до головы. Провела ладонью по моему плечу, тронула волосы, и снова рассмеялась. Не злорадно — скорее, с радостью, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку. Остальные рабы, что работали в саду, поглядывали исподтишка, кто с завистью, кто с любопытством. Я стоял, будто окатившийся холодной водой. Я её подарок. Меня подарили ей. Словно куклу. Звали мою новую госпожу Умелия Вар Дотин. У кваатийцев очень интересные имена. Необычные. После встречи с ней всё изменилось. Изменились глубоко и бесповоротно, как море в час прилива. Я больше не спал на плитах в общем подвале среди храпа, стона и запаха людской тесноты. Вместо этого — пыльный, узкий, но отдельный чулан с деревянной дверцей, собственной лампой и даже соломенным тюфяком, который казался мне периной. Я больше не был частью общей массы. Я стал чем-то отдельным. Особенным. Или, по крайней мере, таким, каким меня теперь хотели видеть. С железного ошейника, терзавшего кожу на шее, меня избавили. Взамен — выдали обруч из золота, украшенный крошечной подвеской в форме орла. Он был не легче. Этот ошейник был не клеймом, а заявлением: Эта собственность ценна. Эта собственность избрана. Мой распорядок дня сменился с рутиной работы на рутину куда более изнуряющую — интеллектуальную. Учеба. С рассветом я должен был быть готов. Омовение, чистая одежда — лёгкий туник цвета шафрана, кожаные сандалии. Потом — завтрак: лепёшка, козье молоко, фрукты. Пища раба, но лучшая из того, что я знал до того. Старик, что обучал меня, был человеком преклонных лет, с кожей цвета старой кости и глазами, в которых когда-то, возможно, пылали амбиции, но теперь они горели другим — терпением, знанием и иронией. Волосы его были совершенно седыми, собранными в узел на затылке по моде какого то северного народа. Он носил простое, но изящное одеяние — белую тунику, подпоясанную алой шёлковой лентой. На пальцах — кольца с печатями, уже истёртыми временем. Его валирийский был благородным, тягучим — язык, которым когда-то отдавали приказы с драконьей спины. Он говорил с лёгким акцентом, который, впрочем, только подчеркивал древность его знаний. Каждое слово у него будто имело вес, будто он нес не просто язык, а саму память о павшей Вали́рии. Старик, мой учитель — звали его Торан, и он когда-то преподавал сыну одного из Чистокровных, правителей города, прежде чем тот погиб на охоте — встречал меня в саду, где ряды резных лавочек стояли под тенью финиковых пальм. Мы занимались под пение птиц и журчание фонтана с каменной мантикорой. Его кваатийский был изыскан, звучал, как песня, и я постепенно начинал не только понимать, но и чувствовать его. Он обучал меня истории Кварта, далёких земель — Валирии, Лэнга, Асшая. Я учился читать и писать на высоком валирийском, а потом — и на кваатийском. Мы считали в абаках, читали свитки, вдыхали пыль веков. После обеда я нередко занимался музыкой — арфа, барабан, голос. Музыка в Кварте почитаема, и нередко её используют как средство рассказа, как суд, как воспоминание. Я пел баллады на незнакомых языках, подражал мелодиям квартийских песен и учился держать ритм, сидя у ног музыканта в одной из террас дома. А вечерами — особенно в дни, когда жара спадала и ветер с моря приносил прохладу, — мне позволяли сопровождать хозяйку. Женщина. В уме я называл её просто женщина. Будучи рабом, ты перестаешь запоминать имена людей вокруг себя. Они исчезали быстрее чем ты к ним привыкаешь. Одни могут стать тебе друзьями, но они верны скорее людским низменным желаниям - есть, спать, делать. Инструменты. Ты не ищешь с ними беседы, не ищешь отношений и даже их имена стираются. Пускай человек возле меня и важный, и даже мой хозяин или хозяйка. Какая разница как её зовут? По имени обращаться к ней я все равно не могу. По крайне мере пока... Женщина. Вторая жена или наложница хозяина, она имела собственные дела: посещения храмов, мастерских, приём у знакомых. Я шёл за ней, молча, с корзиной или свитками, вежливо кивая другим рабам и низко кланяясь равным по положению. Прохожие бросали взгляды. Кто с насмешкой, кто с уважением. Белая кожа хозяйки сияла на фоне толпы из полусотни народов. Её сопровождающий, высокий раб с бронзовой кожей, в золотом ошейнике и глазами, впитывающими всё — был как зеркало её вкуса, её статуса, её каприза. И хоть я всё ещё оставался рабом — теперь я жил в другой клетке. Мягкой. Широкой. С резными решётками и видом на сад. Я стал её личным слугой. Это случилось не сразу. Сначала — просто лицо из числа тех, кто рядом: подал шаль, понёс покупки, вытер пыль со столика, подал блюдо во время обеда. Потом — чаши с благовониями, пергаменты, зашнурованные сандалии, записки, хранящиеся в потайном ящике. Я знал, где лежат её украшения, какие масла она предпочитает, как она любит, чтобы её волосы были расчёсаны. Знал, что по утрам она не говорит ни слова, пока не умоется ароматной водой с лепестками роз. Знал, как подать ей чашу с ликёром, чтобы не задеть запястья, — как не смотреть в глаза, но быть внимательным. Она больше не нуждалась в надзирателе, следящем за мной. Я сам стал своим надзирателем — за малейшей складкой в её тунике, за её настроением, за всем, что она могла бы пожелать, даже не озвучив. Время шло, и с ним — менялось и её отношение. Она больше не окликала меня резким "раб". Теперь — "мой". "Иди сюда, мой". "Помоги мне, мой добрый". Эти слова звучали легко, игриво, будто между прочим, но каждый раз они вонзались в меня, как крючки — сладкие, обманчивые. За несколько месяцев я начал понимать кваатийский, но говорю пока плохо. Она начала заговаривать со мной. Иногда — вовсе не по делу. Спрашивала, откуда я родом. Помнил ли я своих родителей. Говорила, что мой акцент — забавный, но красивый. Смеялась, когда я рассказывал о приметах рабов из Гогоссоса и Нового Гиса. Она называла меня "экзотикой" и "редкостью". Один раз, в лёгкой пелене благовоний и вина, она взяла мою руку, смотрела на линии ладони и сказала, что в мою судьбу, должно быть, вмешались боги. Я не знал, что ответить. Просто кивнул. Со временем я стал бывать у неё в покоях чаще. Протирал шкатулки, расставлял вазы, подавал питьё в хрустальных чашах. Она никогда не прогоняла. Наоборот — могла сказать: "Останься пока. Тут приятнее, чем внизу". Я стоял у стены. А иногда садился на край ковра, если позволяла. Шли месяцы. Дни текли как шелковая нить — тёплая, бесконечная, мягко спутывая мою прежнюю жизнь в клубок воспоминаний. Я ел. Пил. Всё, что мне подавали — заморские фрукты, лепёшки с мёдом, кисломолочные щербеты, тушёное мясо, даже сладкое вино в малых количествах, когда хозяйка была в особенно игривом настроении. У меня была своя комната — пусть пыльная, пусть маленькая, но всё-таки своя. Постель, ароматизированная простыня, собственный таз с водой. Мне полагалось быть довольным. Я и был — но… Я не спал. Я лежал по ночам с открытыми глазами, слушая пение цикад за окнами, капанье воды в мраморных фонтанах сада. Веки тяжели, но не сомкнуться. Сон, если и приходил, был странным, мимолётным. Не сны — а вспышки: красный свет, песок, шорох крыльев, холодный огонь. И ещё: я не рос. Или рос, но как-то… почти незаметно. Слуги, что пришли позже, быстро обгоняли меня в росте. Даже хозяйка, игриво называвшая меня «маленьким тигрёнком», однажды посмотрела как-то чуть дольше обычного, задумчиво, оценивающе, будто впервые увидела это странное несоответствие. Она вызвала лекаря. Он пришёл с утра, когда солнце еще не поднялось над высокими башнями. Пожилой, тонкий, с лицом, иссечённым мелкими морщинами, словно высушенное яблоко. На нём был лёгкий халат, шапочка с серебряной застёжкой и мешочек с травами и флаконами на поясе. Он говорил на кваатийском, и хозяйка отвечала ему быстро, не дожидаясь перевода. Потом он подозвал меня. Щелкнул пальцами. Я подошёл, неуверенно. — Херак де монс веде... — пробормотал он, положив руку мне на лоб. — Сол ватуер ...куш? Я пожал плечами. — Не... не понимаю. Говори... помедленнее. Лекарь склонился надо мной, коснувшись лба тонкими, прохладными пальцами. Его губы шевелились, шепча слова на языке, что звенел, как сталь на ветру. Я улавливал обрывки — знакомые и незнакомые, как будто смысл ускользал в полушаге. Я сделал шаг вперёд, сказал, что не понимаю, попросил говорить медленнее. Он вздохнул — с тем старческим терпением, в котором больше мудрости, чем раздражения, — и посмотрел на хозяйку. Между ними завязался тихий разговор, спокойный, но с явным оттенком тревоги. Он говорил ей что-то мягко, но с нажимом. Она слушала с нахмуренными бровями, потом коротко ответила, бросив на меня быстрый взгляд. Я уловил лишь одно слово — морва — болезнь. Лицо её, обычно насмешливое, оживлённое, сейчас было иным. Глаза — широко распахнутые, полные тревоги, губы сжаты. Плечи напряжены, будто что-то ломалось внутри, что-то, чему она не могла — или не хотела — дать имя. В её взгляде не было притворства. Только тёплая, настоящая привязанность — как у той, кто не заметил, как чужой стал близким. Я смотрел на неё, и сам чувствовал — сердце сжималось. Она не просто хозяйка. Она — моя. Не в смысле рабской покорности, нет. Моя как дом. Как тихая гавань, где не надо притворяться. Теперь всё рушилось. Если даже этот чужой, морщинистый лекарь заметил, что я не меняюсь… если слух пойдёт дальше — от слуг к гостям, от гостей к жрецам, от них к Чистокровным… Я знал, что Кварт — город щедрый, но и осторожный. Таинственное здесь может восхищать, а может и пугать. И то, что пугает — выгоняют. Или продают. Или отправляют прочь в ночь, без имени. Жаль. Видя, что я всё ещё не расту, она будто объявила войну самой природе — и привлекла на свою сторону целителей, травниц, костоправов, варщиков снадобий и даже одного загадочного мага с Лэнга, чей голос звучал как хруст стекла. Каждое утро начиналось с того, что в мою комнату — пусть и небольшую, но собственную — входили двое: молчаливый раб с подносом еды и женщина в жёлтом халате, с ладонями, пахнущими маслом и медом. Она клала меня на циновку, тщательно проминала плечи, грудь, спину, ноги, вытягивая и скручивая меня, будто бы я был глиняной куклой, которую нужно вернуть к жизни. Её пальцы щёлкали в суставах, и всё моё тело отзывалось пощелкиванием, хрустом, натянутыми связками. Затем следовал варн — обряд, похожий на купание в пряном отваре. Меня клали в тёплый бассейн, куда капали тягучие масла, кидали сушёные корни, пыльцу, лепестки и даже пучки морской травы. Пар был густым и душистым, он вился вокруг меня, обволакивал кожу, проникал в лёгкие. Служанки натирали моё тело густой пастой, шепча что-то на своём кваатийском — как молитву, как заклинание. Меня начали кормить лучше, чем некоторых господ. Подавали яйца, тушёные корнеплоды, поджаренное мясо, сладкие каши с сухофруктами, пюре из бобов, виноград, медовые лепёшки, рыбу, фаршированную орехами и инжиром. Все блюда были приготовлены так, чтобы питать тело, давать силу, "растить кости", как сказала одна из травниц. Я ел, сколько мог, и даже больше — по настоянию хозяйки. После еды — прогулки. Сначала по садам особняка, затем мне позволили выходить с охраной на нижние террасы города. Я играл в мяч, поднимал камни, бегал, пока не уставал настолько, что падал на траву, пыхтя. Но хуже всего была перекладина. В одной из галерей сада поставили деревянную раму с перекладиной, от которой свисали кожаные ремешки. Меня подвешивали за руки, а к ногам аккуратно привязывали грузики из мешочков с песком. Я висел, вытянувшись, словно прут, и дышал тяжело. Иногда хозяйка лично приходила наблюдать за этим — молча, с озабоченным выражением, сжав тонкие пальцы на подбородке. Иногда я улавливал в её глазах что-то почти материнское — тревогу, надежду, нежность. Она не просто желала, чтобы я был выше. Она верила, что это возможно. Что-то в ней не позволяло сдаться. Она вложила в меня заботу, силу и время. Возможно, не из прихоти. Возможно, потому что я стал для неё чем-то большим, чем просто красивый слуга. Или, может быть, она просто хотела вырастить чудо. Она появилась в моей жизни внезапно, как жаркий ветер с пустыни — не спрашивая, не объясняясь. В первое время — я был для неё просто редкостью, красивой диковинкой, возможно, живым украшением к дому, к покоям, к сердцу, в котором, как потом оказалось, зияла глубокая рана. Сын. Он умер — года два назад, может, три. Я узнал это не сразу. В этом доме не плакали вслух, и боль здесь носили, как кольца на пальцах — так, чтобы каждый мог заметить, но никто не смел спросить. Он был её сыном от первого мужа. Мальчик, светлокожий и тихий, как она. Так мне описывали его рабы. Погиб от лихорадки — резко, внезапно, как зажжённый факел, упавший в воду. После этого она изменилась. Окаменела. Сначала — холодная, как статуя, потом — отстранённая, как месяц в небе. А потом… появился я. Не знаю, почему именно я. Может, потому что я был тихим. Потому что слушал. Потому что не рос. Может, она увидела в этом что-то — стабильное. Что-то, что не уйдёт, не умрёт, не изменится. Может быть, я просто оказался в нужное время — в том самом месте, куда больше никто не заглядывал. Она не говорила этого вслух. Но с каждым месяцем её прикосновения становились мягче. Глаза — теплее. Она брала меня с собой — в город, к мастерам, в храмы, даже в ночные походы на берег, где торговцы встречались без свидетелей. Я стоял рядом, всегда в пределах взгляда, всегда на расстоянии прикосновения. Иногда она гладила меня по щеке, словно проверяя, на месте ли я. Иногда — смотрела слишком долго, слишком близко, как будто искала черты, которых не было. Однажды, я услышал, как она назвала меня "маленький мой". Не вслух. Почти шёпотом. Я сделал вид, что не услышал. Но с того дня между нами всё стало... другим. Она не называла меня сыном. И не звала по имени. Просто — ты. Но я знал. Она выбрала меня. Не как вещь. Не как слугу. А как замену. Может, это и не любовь. Может, это просто боль, переодетая в заботу. Но... я привык. Я даже... стал бояться, что однажды она скажет: "ты не он". И прогонит. Поэтому я молчал. И оставался. Ведь лучше быть чужим сыном — чем просто рабом. Прошёл год. Может, даже больше. В Кварте дни текли по-своему — не лениво, как в Гисе, но и не спешно. Время здесь походило на густой аромат благовоний: оно не исчезало, а оседало, впитывалось в ткани, в кожу, в сны. Но я — не менялся. Рост мой остался прежним. Я питался досыта, выполнял все упражнения, проходил через десятки обрядов, целебных ванн, вытяжек, массажей, настоев и тягучих, как смола, зелий. Меня тянули, разогревали, охлаждали, снова тянули. Я стал чуть сильнее, да. Выносливее. Телу стало легче подниматься и бегать. Но выше — не стал. Ни на ладонь. Ни на палец. Быть может миллиметр? Я помню как колдуны Гогоссоса что-то вливали мне, проводили какие-то ритуалы. Где же теперь эти колдуны? Хозяйка пыталась не показывать разочарования, но я видел, как всё реже она приходила смотреть, как я вешу на перекладине. Видел, как всё чаще смотрела в сторону, когда меня наряжали в новые одежды — те, что снова и снова подходили идеально. А Кварт жил своей жизнью. Город, который не боялся богатства — он словно кричал им. Повсюду — мрамор, фонтаны, балконы в форме лотосов, улицы, выложенные полудрагоценной плиткой. Даже у дверей лавок висели гобелены. Кваатийцы выставляли своё состояние напоказ так же гордо, как и красоту. Дворцы здесь были уважаемым видом жилья. Не потому что это редкость, а потому что иначе — зачем вообще жить? Порт — это отдельный зверь. Он не спал. Никогда. Там дымился жар, кипела смола, гремели цепи, рычали лебёдки. Корабли заходили и выходили, словно дыхание чего-то огромного, бесформенного. Летнее море било в причалы с тяжёлым звуком, приносило соль, чайку, и иногда — трупы. Но никто не обращал внимания. С утра до ночи — торговля, погрузка, разгрузка, ставки, крики, музыка. Пряности, шелк, жемчуг, вина, лекарства, загадочные предметы в запечатанных ящиках. И я глядел на это, и думал: Что, если бы я оказался не здесь, а там — где-нибудь в моём времени? Где не верят в богов, но строят города в небо и могут вскрыть тебя, не пролив крови. Что, если бы они увидели, что я не старею... что я не умираю, не расту, не ломаюсь? Меня бы не усыновили. Меня бы не спасли. Меня бы просто забрали. В лабораторию. Под стекло. Под иглы. В скафандр из электродов. Под свет холодных ламп и взглядов, которым плевать, кто ты, — лишь бы узнать почему ты такой. И не только узнать. Разобрать. Повторить. Пусть даже ты раб, украшенный золотым ошейником. Пусть тебе приказывают, но с уважением. Я научился бояться не цепей. А — интереса. С тех самых пор как колдуны отбирали себе подопытных. И чем меньше я рос, тем больше этого страха было во мне. Я слышал что в Кварте есть господа которые коллекционируют уродов. Таких как я - необычных. Режут их, скрещивают с собаками. Нужно бежать — подумал я. Нужно — пока не стало поздно. Пока она ещё смотрит на меня, как на мальчика. Пока никто не начал смотреть на меня иначе — как на странность, редкость, предмет для опытов. Неужто снова бежать? Кажется в первые с появления в этом мире, я чувствую себя нужным.