Серебро или сталь

Я не стал ждать, пока буря пройдёт. Она отступала, но в долинах ещё гудело, ветер выдувал песок из расщелин и бил в лицо. Я вышел из укрытия, осмотрелся и двинулся на восток. В Асшай. А вдруг там меня будут ждать колдуны? Но я уже зашел так далеко... Дальше чем кто бы то ни было.. В отличие от Кварта, Асшай — другое дело. Там не обещают. Там берут. Там ты не покупаешь силу — ты её заслуживаешь. Или умираешь. Тем более я всегда могу сбежать... 'А смогу ли?' — подумал я. Если подумать то это настоящее безумие — идти в Асшай, но я уже почти там. Да и куда мне идти? Возвращаться в Кварт? Я не знал, почему именно туда. Просто зацепился за это название, как за точку на краю карты, куда никто не доходит, где никто не ждёт. Может, потому что туда не пойдёт караван. Не доберётся стража. Не дотянутся руки чародеев из Кварта. Сначала шёл вдоль предгорий, выжидая, нет ли погони. Никого. Только сухой хруст песка под ногами и тонкий гул, что тянулся по склонам, будто сама пустыня ворчала от моей дерзости. Там не было дорог. Только плоские гребни, заносы, осыпи. Я шёл по солнцу, проверяя направление по полуденной тени. Скал становилось меньше, песка больше. Ландшафт менялся — становился ниже, более открытым. Никаких признаков людей. Никаких путников. Я выходил за пределы известных маршрутов. На рассвете — мёртвая равнина. Ни кустов, ни зверья. Только потёки солончаков, испещрённые трещинами, будто земля когда-то кипела. Иногда попадались следы — старые, запыленные, может, от каравана, может, от зверя. Но никто не появлялся. Я шёл один. Каждую ночь укрывался в трещинах скал или под каменными нависами. Иногда — просто в тени, закутавшись в тряпки, но рассвете снова поднимался и шёл. Асшай не видно. Он далеко за горами. За проливами. За землями, где никто не спрашивает, кто ты и откуда. Но теперь он стал целью. Конечностью. Единственным направлением. За хребтом должен был быть спуск. Где-то там... Баязабад. Но мне туда не нужно. Я хотел пройти мимо. Выскользнуть между стен, как тень, как дым. Когда камни начали редеть, а осыпи под ногами сменились плотной, спёкшейся землёй, я понял — горы закончились. Последние хребты Сухих Костей остались позади, и передо мной раскинулась степь. Никаких деревьев. Лишь изредка — низкие кусты, серые и жёсткие, словно вырезанные из железа. Трава была редкая, сухая, словно пепел, и шуршала под ногами, будто шептала. Степь тянулась далеко, куда хватало взгляда. Волнистая, выжженная, она была не менее безмолвна, чем горы, но по-своему просторна. Ветер здесь уже не нёс песка — он был сухим, прозрачным, и пах чем-то горьким, травяным. Иногда вдали пробегали мелкие зверьки, словно живые тени. Я шёл не по дороге — её и не было. Только примятая полоса, возможно, след от старых путников или зверей. Иногда под ногами попадались осколки кости или каменные обломки с выветренными краями. Порой — совсем старые: руины костров, обугленные куски дерева, чьи-то забытые обломки. Небо стало выше, солнце — строже. Воздух был прозрачным, но плотным — каждый вдох тянул за собой сухость. И всё же было легче, чем в горах. Ноги не скользили, не цеплялись за острые края, и шаг стал увереннее. Где-то вдалеке показалась тёмная линия — может быть, рощица, может, стоянка. Я не знал. Но теперь я шёл по равнине, один, и каждый шаг уводил меня дальше от Кварта, от колдунов, от караванов. Шёл вглубь неизведанного, туда, где ещё никто не искал меня. День клонился к вечеру, и в высоком небе, выцветшем от жары, начинали таять последние следы облаков. Я шёл и шёл, пока плоский мир передо мной вдруг не треснул — на глазах разделился на две чуждые половины. С одной стороны, слева, тянулась степь. Бесконечная, как и прежде, но уже не голая. Тут и там вдалеке маячили заросли колючих кустарников, трава становилась гуще, местами даже зеленела. Сквозь травяной ковер пробегали звери — быстрые, чёрные, почти беззвучные. Всё это пространство шевелилось под ветром, будто дышало. С другой стороны, правее, начинался лес. Настоящие тропические джунгли. Плотная, тёмная масса листвы нависала над землёй. Всё было в зелени: от ярких, почти ядовитых побегов до чёрных, широких листов, между которыми стелился туман. Там было глухо и влажно. Уже с краю пахло прелостью, гниющими плодами, живностью, сыростью. Стволы деревьев обвивали лианы, между корней вились змеиные следы, и где-то в глубине перекликались чужие голоса — ни птичьи, ни звериные. Я стоял на этом рубеже, между двумя мирами: один — открытый, сухой, обманчиво спокойный; другой — тёмный, влажный, полный жизни и смерти в равной мере. Сюда вряд ли ступала нога караванщика. Степь сулила одиночество, джунгли — опасность. Я двинулся дальше. Восток звал — не голосом, не знаками, а каким-то немым тянущим ощущением внутри, как будто всё, что было до этого — лишь прелюдия. Я шёл вдоль границы двух миров: степь слева, джунгли справа. Меж ними — узкая полоса пыльной земли, проложенная, будто древней рукой. Здесь ветер ещё мог коснуться кожи, и солнце — высушить пот, но достаточно было сделать шаг в джунгли, как воздух становился плотным, влажным, вязким. Я держался подальше. Периодически мне встречались пустые селения. Брошенные, забытые, вымершие — не понять. Некоторые были совсем разрушены: крыши давно обвалились, глиняные стены растрескались, как старая кожа. В других стояли целые дома, но всё равно мёртвые. Ни дыма, ни звука, ни следа жизни. Иногда находил черепки, обрывки ткани, глиняные чаши, ссохшиеся остатки костров. Один раз я зашёл в такое поселение. Пахло древней пылью, сыростью и чем-то ещё… чем-то, что пряталось под поверхностью. На стене одного из домов была выцарапана надпись — не по-кваатийски, не на валирийском. Иероглифы. Я не знал, что она значит. Шёл дальше. Иногда попадались старые дороги, почти исчезнувшие под травой. Камни ещё чувствовались под ногами. Иногда — высохшие каналы, по которым когда-то текла вода. Всё говорило о том, что здесь кто-то жил. Много людей. И давно. А теперь — только ветер и моя тень. Оставаться на стыке степи и джунглей становилось всё труднее. Каждым шагом я ощущал, как природа вокруг меня меняется — джунгли с их насыщенным зелёным покрывалом всё плотнее обвивали землю, вытягивая корни вглубь, а степь, наоборот, становилась всё более открытой, безжалостной и беспощадной. Было как будто невозможно найти равновесие между двумя этими мирами. Одновременно меня тянуло и в дикие, густые дебри, и в безбрежные просторы. В джунглях было достаточно укрытий, но они были полны опасностей — я ощущал, как скрытые взгляды преследуют меня. Время от времени я встречал людей. Даже странных существ, которых я не мог сразу опознать, — их глаза, как и у меня, искали что-то в этом мире, чего не могли найти. Однако в джунглях всегда можно было спрятаться, оставаться незаметным, но в степи такого не было. Там ты был на виду, и любая ошибка могла стать фатальной. Чем дальше я шёл, тем больше встречал живности. Сначала это были лишь случайные следы, следы когтей на песке, осколки перьев в траве. Но с каждым шагом мир становился более оживлённым. Иногда на пути я встречал животных — странных, скрытных. Были и большие и маленькие, с глазами, полными дикого страха или, наоборот, с такой уверенностью в себе, что я чувствовал, как они оценивали меня, как потенциальную добычу. Я видел ящериц, огромных и быстрых, напоминающих драконов, что скользили по камням, и ползучих, зелёных существ с черными глазами, шевелящихся в траве, как тени. Вдруг, из-под кустов, могла выскочить стая ярких, почти сверкающих птиц, как стрелы, и исчезнуть в густоте деревьев, разрывая тишину. Слышал, как где-то далеко в джунглях ревет какое-то дикое животное. Рев такой, что хочется спрятаться, но я всё равно двигался дальше. Иногда встречал и людей. Они выглядели такими же как и я — странниками в этой дикой местности, но их лица были скрыты под грязными покрывалами, а тела обвиты тёмными тканями, как бы пытаясь укрыться от солнца. Их глаза выглядели настороженно, они не доверяли мне. И стоило им увидеть меня, как они резко поворачивались и исчезали в зелени джунглей, словно и не было встречи. Каждый раз, когда я натыкался на них, инстинктивно я прятался в чаще, используя каждую тень, чтобы скрыться. Прятался не из страха, а скорее из осторожности. Я знал, что среди этих людей скрывается опасность, и предпочитал оставаться незаметным. Однажды, пробираясь через густые заросли, я наткнулся на небольшое итийское поселение, в котором происходило нечто странное. Сначала я заметил лишь шевеление среди деревьев, едва уловимые силуэты, и громкий шум, похожий на пение, но когда я приблизился, то понял, что происходит что-то гораздо более тревожное. Несколько фигур, чьи тела были затянуты в ткани, как обвивающие змеев, и их лица скрыты под кронами деревьев, сливались с сумраком джунглей. Это были джогос-нхаи. Кочевники. Они выглядели странно, сильно отличаясь от того, что я ожидал увидеть. Невысокие, но мощные, их тела словно вырублены из камня, с тяжёлым, угловатым строением. Они были коренастыми, с плотными плечами и короткими ногами, что придавало им вид маленьких быков. Но на их лицах не было того грозного выражения, которое часто присуще воинам. Но их отличительными чертами были не только телосложение, но и головы. Большие, заострённые формы, искажённые бинтами, наложенными в детстве, придавали этим людям неестественный вид. Головы словно сужались к верхушке, а на темени оставался пучок волос, как последние отголоски их прежнего вида Похоже что джунгли подвергаются нападениям кочевников. Я продолжал двигаться вперёд, скрываясь в тени деревьев, стараясь не привлекать внимания. Всё, что мне нужно было — это пройти, не встречая чужих глаз. Каждое шевеление листвы, каждый звук в воздухе заставлял меня насторожиться, но я продолжал идти. В этой земле, где всё было чуждо и загадочно, где каждое движение могло быть замечено, я старался оставаться как можно менее заметным. Джунгли постепенно становились гуще, и я углублялся в дебри. Листва здесь была такой плотной, что света почти не пробивалось. Только время от времени мне удавалось увидеть несколько полосок солнечного света, пробивающихся сквозь листву, но они тут же исчезали в тени, как и всё остальное. Глубокие корни деревьев, словно извивающиеся змеи, поднимались из земли, а обвивающие их лианы лишь усиливали ощущение того, что я нахожусь в мире, где время и пространство не подвластны человеку. На каждом шагу я старался двигаться так, чтобы не оставлять следов — не ломать ветви, не шуметь, не привлекать никакого внимания. Местные животные тоже казались настороженными, и их глаза часто следили за мной, но они не решались приблизиться. Я знал, что опасности могут быть скрыты в самых неожиданных местах. Проникнув вглубь территории И-Ти, я начал замечать всё больше следов, которые могли принадлежать их людям — и-тийцам. Я остановился на краю леса, прислушиваясь к тишине, которая царила вокруг. Вода реки тихо плескалась о камни, её течение было медленным, но неизменным. Я не мог не заметить людей, что стояли на другом берегу. Силуэты, едва различимые в свете тусклого солнца, продолжали заниматься своими делами. Я решил, что мне стоит подождать. Пока они были заняты, это был мой шанс. Я устроился поудобнее, прячась в тени деревьев, стараясь не двигаться. Дождаться ночи — это было единственное, что оставалось. В темноте я смогу переплыть реку незаметно и продолжить путь. Но время тянулось бесконечно. Солнце медленно клонилось к горизонту, но ещё оставалось несколько часов до темноты. Я смотрел на людей по ту сторону реки, как они двигались, занимались своими делами. Кто-то что-то жарил на огне, другие шли вдоль берега, и каждый их шаг был как камень, падающий в воду. Они были такими же чуждыми и загадочными, как сама эта земля, и их поселения, где бы я ни побывал, имели свой особый, почти неземной характер. Дома и хижины были построены из плотных деревянных конструкций, скрытых за зелёной листвой, и окружены чем-то вроде высоких заборов, сделанных из плетёных тростников и лиан. Эти поселения казались частью самой природы, растущие и скрывающиеся внутри неё. Часто дома и-тийцев строились вокруг огромных деревьев, корни которых уходили в землю так глубоко, что, казалось, сами эти деревья были частью их мира. Вокруг можно было увидеть бесконечные сети мостов и ступеней, которые вели от одного уровня поселения к другому, создавая иллюзию того, что всё это было задумано как единый организм. В одежде они предпочитали длинные и свободные халаты, сдержанных, но глубоких цветов. Они были шиты из плотной ткани, часто украшённой вышивками, напоминающими лесные узоры, или же необычными символами, которые я не мог расшифровать. Некоторые из них носили платья с высокими воротниками, а другие, особенно мужчины, предпочитали лёгкие широкие брюки, завязанные на лодыжках. Все эти одежды казались адаптированными к жизни в джунглях — лёгкие, но защищающие от насекомых и солнца. Особое внимание привлекали их головные уборы. Иногда это были широкие шляпы, сшитые из травы или бумаги, украшенные перьями и тканями, которые отбрасывали длинные тени, скрывающие лицо. У некоторых было несколько слоёв тканей, которые образовывали нечто похожее на капюшоны или даже маски, оставляя лишь глаза видимыми. На других — короткие деревянные или металлические украшения на лбу, похожие на символы, говорящие о статусе. Дождавшись ночи я двинулся. Я шёл всё дальше на восток, и с каждым днём путь незаметно смещался к югу. Джунгли справа становились гуще, тяжелее — воздух был насыщен влагой, как мокрая ткань, и в нём висел глухой тропический шум: стрекот, крики, чавканье болотной жизни. Слева же редели травы, исчезали поселения, открывая степи, но даже они постепенно уступали место трещинам и оврагам, поросшим колючей растительностью. Я двигался по границе — словно шёл по лезвию. Местные встречались всё чаще: люди на лодках, рыбаки у берегов, сборщики корней, дети, плещущиеся у воды. Иногда я видел дым, слышал речь, обрывки смеха. И каждый раз приходилось пригибаться, скрываться, замирать в тени, словно сам стал частью этих мест — дикого, живого, враждебного. И вот однажды, ближе к вечеру, джунгли вдруг расступились, и я вышел к реке. Великая река. Она не просто текла — она лежала. Огромная, словно затаившаяся змея, в гладкой тени. Ширина её была такой, что противоположный берег казался размытым, как видение. Воздух над ней дрожал. Глинистые берега, осыпались ступенями, внизу осталась тёмная полоса — здесь вода поднималась во время дождей. Я остановился, не веря сначала, что это не мираж. Шёлковый ветер дул со стороны воды, принося с собой запах сырости, рыбы, тины. На том берегу я видел огни — чёткие, неподвижные. Поселение. Может, торговый пост. Может, военный. У берега покачивались лодки. Слышались голоса. Я отступил в заросли. Не сейчас. Не днём. Под такой рекой не проскользнуть, как раньше. Здесь не затеряешься. Здесь — видят. Надо дождаться темноты. Надо выждать. Асшай лежит за джунглями, на юге великих гор. Я сидел в тени, затаившись, и ждал, пока солнце рухнет за зубчатый край горизонта. Влажный воздух наливался синевой, и весь берег постепенно замирал. Голоса за рекой становились глуше, спокойнее — люди собирались к огням, к ужину, ко сну. С этой стороны — только редкий плеск, стрекот, да хлопки лягушек где-то в тростнике. Я снова подошёл к берегу, низко, ползком. Земля под ладонями была влажной, мягкой. И тогда увидел её — корягу, огромный ствол, выброшенный рекой и запутавшийся в прибрежных корнях. Он был гладкий от воды, почти тёмный в сумерках. Ствол был тяжелым, но держался на воде — вполне сгодится. Благо влаги я не боялся. Никогда не мерз, не дрожал. Даже в сырости джунглей, когда кожа не сохла по нескольку дней, я не заболел. Ни разу. Иногда мне казалось, что моё тело даже предпочитает влагу — как будто я сделан из чего-то иного, чем все эти живые люди с их огнями и страхами. Вода была тёплой, как парное молоко, и пахла гнилью и жизнью. Я ухватился за корягу, подтянулся, улёгся на неё, распластавшись, как ящерица. Она чуть покачнулась, но не пошла ко дну. Тихо, без всплесков, я начал двигаться. Медленно. Без рывков. Волна не должна была выдать меня. Небо над головой было чёрное и звёздное, вода подо мной — густая и тёмная. Иногда мимо проплывали пятна — ветки, куски травы. Я держался крепко, глядел в сторону берега. Там было больше огней, но все они уже были внутри домов. Никто не ждал пловца с этой стороны. Я слышал, как звякают цепи от лодок, как лают собаки. Но не громко. Не рядом. Коряга коснулась ила. Я затаился, легко соскользнул с неё и пошёл, пригибаясь, вдоль зарослей. Берег был низкий, заросший высокой травой. Я знал: нельзя останавливаться. Ни звука. Ни одного. Река осталась за спиной. Впереди была только земля. Новая. Восточная. Я пошёл дальше на восток, держась близко к реке — она теперь была моей нитью, моей границей, моей дорогой. Справа, временами прячась за изгибами холмов и редкими рощами, змеились джунгли. Оттуда тянуло влажным паром, гнилью, дикой жизнью. Иногда над верхушками деревьев прорывался крик — то ли птицы, то ли зверя, но всегда резкий, чуждый, будто сама земля кричала. Река не умолкала. Её голос шёл со мной: журчание на перекатах, глухое бормотание в глубинах, редкие всплески — как будто что-то огромное, неведомое двигалось под поверхностью. Временами я замечал вдалеке лодки — длинные, узкие, тёмные. Там были и-тийцы: я различал их силуэты — острые шапки, развевающиеся лёгкие халаты, блеск меди или бронзы на поясе. Я прятался. В траве, в тени, в изгибах берега. Нельзя было попадаться на глаза. Почва под ногами становилась мягче, поросшей пучками странных болотных трав. Появились насекомые — крупные, с тяжёлым гудением, липнущие к коже. Иногда казалось, что даже воздух стал гуще, насыщеннее, как будто сам он становился частью этих мест — не только то, чем дышишь, но и то, что тебя касается. Я шёл дальше. На юго-восток. И однажды, когда солнце поднялось особенно ярко — сквозь пар и листья, — я заметил вдали, за трепещущей линией горизонта, что небо начинает менять оттенок. Оно становилось бледнее, выше, чище. Там, вдалеке, начинались горы. Они пока не были видны — только предчувствовались. Но я знал, что они есть. Рассветные горы. За ними — тень. За ними — Асшай.