Серебро или сталь

Я шёл, стараясь не бежать, но и не останавливаться. Толпа гудела, как раскалённый улей, — торговцы кричали, кто-то что-то пел, верблюд в углу каркал, словно птица, дети смеялись. Я всё оглядывался — нет ли позади синих губ, нет ли скользящего тени сквозь солнечные пятна на мостовой. Ничего. Только шум, жара и лица, лица, лица. Я свернул за поворот, сворачивая с главной улицы в переулок. Потом — голос. Глухой, кваатийский, я почти не понял слов, но интонацию… ох, её я понял. Как будто кто-то нашёл давно потерянное. — Вот ты где... Я обернулся — и тут же резкий толчок в плечо, рука сомкнулась на моём запястье, вторая — на другом. Металл. Щёлк. Щёлк. Я дёрнул руками — и не смог их развести. Я не успел понять, как. Кто. Почему. Я оглянулся — лицо мужчины, загорелое, с хитрой ухмылкой, как у кого-то, кто словил беглого пса. Он говорил что-то на кваатийском, быстро, весело. Кивнул остальным. Они смеялись. Видели во мне, должно быть, какого-то заблудшего мальчишку из низов, очередного оборванца, подцепленного в пыльных улицах Кварта. А я стоял — с оковами на руках. И сердце моё замерло. Вот так? Вот так просто? Я бежал, рвался, вырывался из лап чародеев, оторвался от Дома Бессмертных, и думал, что теперь — на воле. А цепи — щёлк. Просто. Легко. Кто-то догнал. Кто-то схватил. И я снова раб. — Нет! Подождите! — пытался заговорить я но лишь получил удар ногой в живот. Он одной рукой швырнул меня к фонтану из которого люди набирали воду, а другие рабы подняли и вклинили в строй. Никто не говорил «раб». Никто не звал меня так. Они просто включили меня в процессию. Подтолкнули вперёд, к дороге, к телеге, гружённой тканями и мешками. Я вдруг понял — я стал частью каравана. Просто один из многих. ЗА ЧТО?! Оковы были тонкие — железо, отполированная до блеска, почти красивое. Но я чувствовал их вес, их холод. Чувствовал, как замок замыкается, а верёвка тянется к другим рабам. Может быть, сама магия Кварта решила, что я не должен уйти просто так? Но я ушёл. Не один, нет — я влился в поток. Толпа, гудящая, кричащая, торгующая, ругающаяся и поющая, закружила меня. Я пробирался меж торговцев, пахнущих кумином и жиром жареного осьминога, между криков погонщиков, ведущих верблюдов, между женщин с кувшинами на головах и обезьян, прыгающих по верёвкам. Я прибился к каравану, как капля к реке. Это был пёстрый караван: дюжина телег, двадцать верблюдов, несколько навьюченных мулов, все под охраной купцов с загорелыми лицами, кваатийцев и чужеземцев, а также нескольких мужчин с глазами, прищуренными от пустынных ветров. Один из них — высокий, с бородой, окрашенной в красновато-золотистый — бросил на меня взгляд, как будто что-то узнал, но не сказал ни слова. Из стали мне не вырваться. — с горечью подумал я. Порой рабов охраняются лучше золота. За воротами Нефритовых, за последним из трёх стен, город остался позади. Башни и купола, сверкающие бронзой и камнем, растаяли в мареве. Океан позади. Впереди — дорога, истерзанная солнцем. Сначала тянулись редкие деревья, потом заросли сухого кустарника. Потом и вовсе ничего, только барханы, сухой ветер, и пыль, которую мы поднимали сами. Караван шёл медленно. Жара вонзалась в кожу, песок скрипел на зубах. Меня не спрашивали, откуда я и кто я. В караване и так хватало теней. И, может быть, кто-то решил, что мальчик в стальных кандалах — просто ещё один купленный товар, или ещё одна потерянная душа. Как всё так произошло? — я до сих пор не мог поверить. Невероятно. Я ел, когда все ели. Смотрел на ночную пелену, когда все спали. Я не знал, куда ведёт дорога. Но знал, что возвращаться нельзя. Потому что Дом Бессмертных, даже если его стены и кажутся далекими, всегда тянется за тобой, как след от тени. Иногда, по ночам, я вспоминал ту женщину — хозяйку. Вспоминал, как она гладила мои волосы, как пыталась меня растянуть, вылечить, спасти. Вспоминал её губы, дрожащие, когда она в последний раз говорила со мной. Вспоминал глаза, полные печали. А потом вспоминал колдуна. Синие губы. Чёрные ногти. Голос, словно с другого берега мира. И понимал: я был близко к чему-то страшному. Слишком близко. Спустя много дней пути по выжженной, иссушенной земле, где каждый рассвет казался раскалённым лезвием, вонзающимся в небо, караван наконец остановился. Без особого знака, без команды — просто один за другим охранники прошли мимо рабов и, почти равнодушно, начали снимать с нас оковы. Щёлкали замки, звенело железо, и тяжёлые кольца с глухим стуком падали в песок. Нам раздали тряпьё из белой ткани чтобы прикрыть тело, голову и шею. Мы не задавали вопросов. Хотя цепей уже не было — никто не радовался. Всё понимали: бежать некуда. Вокруг — пустыня. Не «песок и солнце», как говорят чужаки, а живая, враждебная плоть самой земли. Здесь днём всё плавилось от жары, а ночью становилось холоднее, чем в ледяном подземелье. Здесь не росло ни дерева, ни травинки. Каменные плато переходили в песчаные волны, затем снова в камень. Пыль въедалась в рот, песок скрипел на зубах. Даже ветер здесь был безжалостный — он не приносил прохлады, только боль и сухую тоску. Охранники были люди этой земли. Мужчины и среди них даже были женщины — смуглые, с лицами, обмотанными грубой тканью, с обветренными губами и холодными, выгоревшими глазами. Они почти не говорили. Только команды: короткие, резкие. За поясами у них болтались стальные кинжалы, за спинами — бурдюки с водой и мешки с финиками. Их кожа была цвета выжженной коры, и казалось, что они рождены прямо из песка. Их верблюды — огромные, вонючие, со злобными мордами, вечными пузырями пены у рта и непередаваемой злобой в глазах. На их спинах — тюки, клетки, мешки, тряпки, всё сразу. Охрана шла по краям. Их было немного, но и не нужно было больше — у каждого был меч, простой и поношенный, но уверенный, как и сами охранники. У них не было доспехов — только кожаные перевязи, налокотники, ремни. Они не смотрели на нас — не как на людей. Они следили, как сторожевые псы. Тихо. Холодно. Когда мои руки стали свободны, я не почувствовал облегчения. Лишь глухую тяжесть — не в запястьях, а где-то глубже. Вокруг — только смерть, медленная и мучительная. Или нечто ещё. Хуже. Может, где-то впереди — свобода. Или иная клетка. Но выбраться обратно, назад — в Кварт, к хозяйке, к колдунам с чёрными губами — я не мог. Куда приведёт меня мой путь? Караван свернул на север, следуя по Песчаному тракту — древнему пути, проторенному за сотни лет копытами, ногами, колесами и ветром. Этот тракт был капризен, непостоянен: в одном месте его угадывали по утоптанной земле и редким следам кострищ, а в другом — пески полностью его поглощали, оставляя лишь зыбкие намёки на дорогу. — Идём дальше, — сказал один из караванщиков, пожилой мужчина с кожей цвета старого пергамента. — Скоро будет поворот, а оттуда через горы. Мы шли до самого вечера, пока солнце не превратилось в багряный диск на горизонте, и его последние лучи не окрасили песок в тёмный медный оттенок. Где-то вдали, в песчаной дымке, виднелись зубцы скал — холодные, зазубренные, как обломанные клыки великана. К тому моменту, когда начали опускаться сумерки, мы наткнулись на руины. Они появились внезапно, скрытые за дюнами, будто сама пустыня их от нас прятала. Остовы зданий, давно обветренные и изъеденные временем, темнели на фоне заката. Когда-то это был город. Теперь — лишь груда камня и пепла. — Здесь остановимся, — бросил один из караванщиков. Мы вошли в руины. Колонны, сложенные из гладкого песчаника, возвышались над нами, растрескавшиеся, но всё ещё величественные. В их тенях клубилась прохлада. На стенах уцелевших строений были высечены узоры — завитки, спирали, древние письмена, о которых никто не мог сказать, что они значат. В центре города зиял высохший фонтан. Его чаша была пустой, потрескавшейся, покрытой песком. Вокруг него, словно сторожа, стояли статуи, полуразрушенные и странные. Лица у них были изуродованы — не временем, нет, а чем-то другим. Будто их намеренно стерли. — Это место… нехорошее, — пробормотал кто-то. Никто не ответил. Просто начали ставить лагерь. Разводить костры. Готовить пищу. Но даже под светом огня мне казалось, что статуи смотрят. Этот город, как и многие другие, разрушили дотракийцы. Ночь в руинах выдалась тревожной. Караванщики держались ближе к огням, шёпотом переговаривались, но даже самые бывалые не скрывали беспокойства. Где-то вдалеке выли шакалы, а ветер шуршал в пустых оконных проёмах, будто кто-то невидимый шептал нам в спину. Я лежал на жёстком ковре, завернувшись в грубую ткань, но сон не шёл. Вглядывался в тени. Слушал, как потрескивают угли. К утру руины казались уже не столь зловещими. В лучах солнца они выглядели всего лишь забытым городом — мёртвой костью в песчаном океане. Мы свернули с тракта и двинулись на восток. Теперь путь был сложнее. Песчаные дюны начали редеть, сменяясь твёрдой каменистой землёй. Редкие кустарники цеплялись за склоны, скрючившись, как старики. Отсюда уже виднелись предгорья. Серые и жёсткие, они тянулись на горизонте, зазубренные, словно поломанные ножи. Путь между ними вёл дальше — к неизвестному. — Скоро начнётся подъём, — бросил один из караванщиков, поправляя повязку на лице. — Здесь ветер сильный. Песок летит в глаза. Ветер действительно крепчал, поднимая тонкие струи пыли. Караван шёл плотной колонной, верблюды медленно ступали по камням, их копыта глухо стучали. Позади осталась пустыня. Впереди нас ждали горы. Горы поднимались перед нами, обнажая жёлтые, красноватые и серые склоны, словно ржавые клинки, воткнутые в небо. Песчаный тракт извивался между обнажёнными костями земли, поднимаясь всё выше. Ветер здесь был не таким, как в пустыне — он не просто нёс пыль, а выл в расщелинах, бил в спины, загоняя нас глубже в сердце гор. Тропа становилась всё уже, и караван растянулся, цепочкой между голых скал. Верблюды фыркали, их широкие лапы с хлюпающим звуком ступали на утоптанный песок. Люди кутались в ткани, стараясь защититься от режущего ветра, но тот проникал повсюду, забирался в рукава, царапал кожу. Время от времени путь огибал высохшие рукава. Каменные русла, лишённые воды уже, наверное, столетиями, напоминали рёбра огромных зверей, погребённых под толщей песка. В одном месте мы прошли мимо скал, на которых угадывались высеченные фигуры людей с изогнутыми мечами и вытянутыми головными уборами. Караванщики сплюнули на землю, не глядя на древние изображения. — Проклятое место, — пробормотал кто-то. — Демоны водятся в таких горах. Днём скалы нагревались, и воздух над ними дрожал, словно марево над раскалённым железом. Ночью же камень выстывал, и в темноте становилось так холодно, что дыхание шло паром. Горы жадны. Они забирают всё — воду, тепло, людей. Шагнешь чуть в сторону — и можешь пропасть. Я шагал осторожно. — Скоро будем в Баясабаде. Там и отдохнём, — сказал один из караванщиков, потирая плечо. — Если нас пустят, — буркнул другой. Баясабад. Город змей, старый, как сами горы, где стражницами служили женщины, а чужаков пускали неохотно. Так говорили. Песчаный тракт вел нас через Сухие Кости — беспощадные, выжженные солнцем хребты, где ветер выл, как голодный зверь, а камни походили на выточенные временем кости гигантов. Дорога становилась всё круче, превращаясь в узкую тропу, петляющую между крутых склонов. Днём солнце било в голову, выжигая влагу из тела, а ночью холод пробирался под одежду, заставляя кутаться в тонкие шерстяные плащи, которые выдали нам караванщики. Тропа шла по извилистым ущельям, где ветер наполнял воздух песком, обдирая лицо, словно сотней крошечных лезвий. Иногда впереди виднелись древние каменные глыбы, испещрённые странными знаками — может, оставшимися от старых племён, а может, просто игрой времени и природы. Караван двигался медленно. Верблюды спотыкались, натруженно кряхтя под грузом товаров. Люди шли молча, экономя силы, сгорбившись под тяжестью бурдюков с водой. Охрана разговаривала негромко, но в ночной тишине — когда караван прижался к скале, укрываясь от песка и ветра — каждое слово отзывалось в камне, как колокол. Я лежал в тени под выступом и слушал, не двигаясь. Они сидели кучкой у тусклого костра, не особенно заботясь, кто их слышит. Охрана каравана — мужчины с обветренными лицами, в тусклой кольчуге и кожаных жилетах, посеревших от пыли. Каждый из них был в чём-то особенным, но все выглядели как люди, которым уже доводилось убивать. Один — с узкими, как щелки, глазами, постоянно щурился, будто даже ночь его слепила. Второй — с косматой бородой и голосом, будто гравий сыпали в мешок. У третьего лицо было заштопано шрамами, как старая парусина — казалось, и сам он из той же ткани, что и ветра этих земель. В руке у одного — кривой клинок с черным налётом на гарде. У другого — топор с зубчатым краем, за поясом моток бечевы, фляга, мешочек с сухими лепёшками. Верблюды фыркали где-то рядом, за поворотом скалы, в темноте слышалось их утомлённое сопение и перестук ног. — Баязабад, — сказал один из стражей, щурясь в сторону тёмного горизонта. — Город Змей... они всегда дерут цену. — Лучше с них, чем с мертвецов, — отозвался другой. — Местные боги могут быть куда злее, чем женщины в броне. — Говорят, там под городом ещё живы ходы гиркунийцев, — сказал третий, с усмешкой. — И в них до сих пор шепчутся духи. — Ты в духов веришь, а в старые карты нет? — засмеялся кто-то. — Там, где теперь Великое Песчаное море, когда-то озеро было. И поля. Вотчина Гиркуна, мать всех городов. А теперь — прах. Только змеям да ветру жить. Они замолкли на мгновение, лишь ветер и потрескивание верблюжьих поводьев наполняли тишину. — А дальше? — сказал кто-то. — Если кто-то уйдёт восточнее? — Дойдет то великой реки. Великая река. Они замолчали. Верблюды фыркали, переминались с ноги на ногу. У кого-то на цепи звякнули чашки. А я, затаившись в тени скалы, слушал — и чувствовал, как передо мной распахиваются земли, чуждые и далёкие. — Севернее, у Студёного моря, — продолжал один из стражей, — племена Джогос Нхай. Всё скачут да воют. Лысые, глаза в пол-лица, а в крови одна резня. Говорят, они под седлом спят, и от рожденья не знают дома. — Мечи у них странные, — вставил другой, — А головы врагов они варят, чтоб черепа были гладкие, как камень. Для трофеев, для богов. Кто знает. — А южнее? — снова спросили. — Джунгли, — ответил старший. — Сырые, как кишки у мертвеца. Всё кишит и дышит. Там звери такие, что и во сне не увидишь. И грибы, что растут на коже. Но и это не край. Там И-Ти с его зелёными топями и мясными деревьями. Джунгли. Там дальше Асшай за Тенью, где солнце тонет в чёрной воде. Севернее — Нефер, чёрный город из чёрного стекла, что стоит пустой, но всё ещё шепчет. — А дальше, — проговорил тот же старший, голосом, будто сыпал песок в чью-то могилу, — дальше будут Рассветные горы. Высокие, как проклятие, и черные. Ни снега, ни травы, только камень и пепел. За ними — Шафрановый пролив. — И Асшай, — добавил другой, и голос его стал тише. Асшай. Я уже так далеко от Вестероса. Еще шаг и я буду в Асшае, самом загадочном месте мира. Слово само повисло в воздухе — как если бы кто-то прошептал имя покойника в пустой комнате. Остальные замолчали. — Говорят, там нет дня, — сказал кто-то совсем тихо. — Тьма висит даже в полдень. — Ветер с моря пахнет железом, — поддакнул другой. — И соль там... черная, как зола. — А дома? — спросил один из новеньких. — Всё из черного камня, — ответил охранник с застарелым шрамом на щеке. — Ни один каменщик такого не резал, это древнее... очень древнее. Старше Кварта. — Магов там больше, чем людей, — хмыкнул один. — Но все молчат. Смотришь — и не знаешь, человек ли перед тобой или нечто иное. — Младенцы в Асшае не плачут, — сказал кто-то почти шепотом. — Если вообще там рождаются. — Это всё сказки, — наконец бросил кто-то. — Легенды для стариков. — Ага, — сказал старший. — Только вот те, кто доходил до Асшая... обратно не возвращались. Или возвращались — но молчаливые, как камень. — Это потому что карты врут... — он бросил ветку в костёр. Пламя треснуло, вырвалось вверх, осветив на миг тени в расщелинах и каменные стены, нависшие над стоянкой. Асшай — проскользнула туманная мысль. Когда ночной холод вновь охватил нас, караван, ведомый осторожными предчувствиями, решил спрятаться в ближайших пещерах. Под тёмным небом, усеянным звёздами, мы забились в ущелье, где горные стены встали неприступными стенами, затрудняя движение. Песчаная буря недавно начавшаяся, лишь немного стихла, но всё равно оставалась в воздухе, создавая мутную завесу и отвлекая внимание стражников. Я знал, что это мой шанс. Нас не связывают так как через горы по другому не пройти, но как только мы подойдем к городу — нас снова закуют. Караванщики с трудом начали разводить огонь, притягивая верблюдов к пещерным стенам, устраиваясь для ночлега в тени высоких горных утёсов. Мои мысли были ясны, но тело двигалось по инерции. Я шагнул в сторону, незаметно отделяясь от основного лагеря. В темноте я скользил между верблюдами, притворяясь частью ночной тени. Когда мимо меня прошла караванная стража, я уткнулся в чёрную трещину камня, скрываясь среди тени. Я продолжал идти, не оглядываясь. Песок под ногтями, песок в носу, песок везде. Ветер свистел и забивал глаза, но я не мог остановиться. Вон там, на горизонте, виднелись темные очертания — это были горы. Песчаная буря усиливалась, но я двигался прямо, не теряя времени. Прошло несколько часов, и караван, наверное, уже укрылся в пещерах. Это была моя возможность. Пока они прятались от бури и разбивали лагерь, я мог вырваться. Все шло, как я и планировал — я исчезал из поля зрения, скрываясь в песчаных ямах и расщелинах. Я не знал точно, куда иду, но не мог себе позволить сбавить темп. Песок продолжал осыпаться под ногами, время от времени из-за пыльных вихрей я терял направление. Но если я сейчас не продолжу, если я остановлюсь, меня быстро найдут. Где-то вдалеке показались скалы. Местность становилась все более скалистой, и я понял, что сошел с дороги. Лишь несколько шагов, и мне будет легче спрятаться от всех — скрыться среди скал. Буря, наконец, накрыла меня целиком, и я, не колеблясь, двинулся вглубь, в поисках укрытия. Отзвуки бурь поднимались ввысь, и я продолжал двигаться в ту сторону, которая казалась более безопасной, хотя ничего кроме песка и камня вокруг не было. Я нашёл расщелину в скале, которая вела в темную пещеру. Туда, вглубь, песок не пробивался, и было относительно спокойно. Я быстро забрался внутрь, спрятавшись в тени. Ветер за воротами пещеры дул, вырывая песок, свистя и крича, как живое существо. Гроза надвигающаяся пронзала воздух. Снаружи буря словно усилилась, песок хлестал стены пещеры, но внутри было тихо. Я не стал ждать пока буря утихнет и двинулся вперёд.