Серебро или сталь

Я поспешил за ней, стараясь не отставать. Она шла быстро, не оглядываясь, и хоть её шаги казались лёгкими, по неровным каменным улицам она двигалась уверенно, будто знала каждый поворот. Мы поднимались вверх по узкому переулку, а потом свернули в широкий проход, выложенный плитами, чьи края были стерты, будто ими пользовались сотни лет. Где-то над горизонтом тускло выглянуло солнце — не яркое, а блеклое, как выстиранная ткань. В его свете Асшай выглядел не лучше, а скорее ещё страннее. Дома, башни, стены — всё было из одного и того же черного камня, будто выточенного из единого монолита. Не видно было трещин, не видно следов кладки. Всё вокруг казалось старым, как сама земля. Но не ветхим — просто чужим. Ничего не двигалось. Окна были тёмными, улицы — пустыми. Ни криков, ни шагов, ни даже птиц. — Не отставай. Дети привлекают внимание. Она шла чуть впереди, не торопясь, но уверенно. На ней был плащ — тёмный, с глубоким капюшоном, под которым скрывались волосы. Ткань будто бы переливалась, как масло на воде, хотя света почти не было. Под ним — простая, прямая туника до колен, плотно застёгнутая, с широким поясом и несколькими подвесками. Ни оружия, ни украшений. Только маска на шее — резная, из чёрного дерева, не похожая на ту, что была на мне. Шаги ее были беззвучными, словно женщина не касалась земли. — Где все дети? — спросил я, когда мы миновали третий или четвёртый пустой двор, в каждом из которых стояли фигуры — неподвижные, в масках, будто застывшие. Она не сразу ответила. Только когда мы свернули в новый проулок, где тени ложились длиннее, чем должны были, она обернулась через плечо: — В Асшае дети появляются по другому. — Это как же? — Они приходят сюда так же как и ты. Невозможно. Я шёл неделями что бы сюда добраться. Через пустыни и горы, через леса и реки. Они бы погибли по дороге. Тысячи из них. — Как дети сюда дойдут? Она остановилась и повернулась ко мне, и хотя за маской не было видно её лица я по голосу почувствовал как она улыбнулась. — Ну ты же здесь, — произнесла она и указала на меня пальцем. Сказано было просто, буднично. Как факт. Как погода. Мы шли по городу, где каждый поворот открывал новые узкие улицы, крутые лестницы, тупики и арки, ведущие во тьму. Асшай казался бесконечным лабиринтом. Люди попадались редко, и почти никто не говорил. Все в чёрных, серых или темно-зеленых одеждах, лица закрыты масками — у кого резными, у кого простыми, плоскими, из металла, дерева или ткани. Они двигались медленно, почти неслышно, и исчезали в тенях, будто сами были частью города. Над нами нависали высокие башни без окон. Между крышами тянулись верёвки с кусками сушёных водорослей или тряпья. Из узких щелей поднимался пар — с лёгким запахом соли, рыбы и чего-то копчёного. Отдельные дома были украшены вырезанными символами, чужими и непонятными. Иногда мимо проходили странные существа на поводках, то ли животные, то ли нечто иное — с вытянутыми мордами и молчаливыми глазами. — Эта маска… — начал я. — Зачем она мне? И… могу ли я её снять? Она остановилась, не оборачиваясь сразу. Затем чуть склонила голову, будто прислушалась к чему-то. — Можешь, — сказала наконец. — Но тогда ты увидишь меньше. — Меньше чего? — Всего, — ответ был тихий, почти рассеянный. — Город не любит, когда на него смотрят глазами чужого. Маска — щит. Или ключ. Как повезёт. — Те жрецы тоже были в масках. — Не все маски одинаковы, — произнесла она. — Кто-то использует маски, что бы скрывать свои лица. Всё зависит от маски... и от лица. А сейчас молчи и жди, пока мы не дойдём. Я молчал. Ладонь непроизвольно легла на маску. Дерево — гладкое, тёплое. Оно почти не ощущалось на лице, но сидело крепко. Дом оказался у края одной из длинных, извилистых улиц, уходящей в тень высокой стены. На фоне остального Асшая он казался почти скромным — невысоким, всего в два этажа, с узкими окнами, закрытыми тяжёлыми ставнями. Дверь была широкой, арочной, без ручки — просто гладкий кусок чёрного камня с вырезанным по краю узором, напоминающим кости змеи или язык пламени. Внутри не было ни свечей, ни фонарей — только слабое зеленоватое свечение, исходящее от чего-то в потолке. Воздух был прохладный и пах чем-то солёным, будто морским ветром и пылью. Стены гладкие, почти влажные на ощупь. Ни украшений, ни мебели, только несколько циновок, сложенных у дальней стены, и низкий стол, будто вырезанный из куска чёрного стекла. Она открыла дверь ладонью — без усилий, будто просто ткнула в нужное место. Дом не скрипнул, не отозвался — просто принял нас внутрь, как пещера принимает тень. — Здесь, — сказала она тихо. Когда дверь за нами бесшумно сомкнулась, в доме вдруг стало тише, чем снаружи, — даже шум далёкого залива исчез, словно был отрезан. И тут стены начали меняться. Сначала казалось, что это просто отблеск от тусклого света наверху. Но затем на чёрной каменной поверхности проступили тонкие линии — бледные, словно высеченные и заполированные временем. Они медленно вспыхивали тусклым серо-зелёным свечением, одна за другой, как будто кто-то невидимый начертал их по памяти. Руны не были похожи на известные мне письмена. Одни — резкие, угловатые, как трещины в стекле. Другие — мягкие, текучие, будто написаны дымом. Они не мерцали, не пульсировали, просто... были. Беззвучные и спокойные, но при этом создавали ощущение, что дом следит. Не глазами, но что-то другое — присутствие, внимание, тень. Женщина не обратила на это внимания. Словно всё происходящее — часть обычного хода вещей. Она лишь прошла внутрь дальше, положила на пол небольшой свёрток и села рядом, скрестив ноги. — Ты спросишь, что это, — произнесла она. — Лучше не знать. Но они смотрят. Всегда. Даже сквозь стены. Она жестом пригласила меня к столу — коротким, почти ленивым движением руки. В её жестах не было ни спешки, ни особого гостеприимства — так будто я уже давно должен был здесь быть, как будто всё происходящее было предрешено. Стол стоял в глубине комнаты, тяжёлый, из того же чёрного камня, что и стены, но отполированный до мягкого матового блеска. На нём не было ни скатерти, ни украшений — только несколько предметов, чей смысл я не сразу понял: чаши из металла, светильник с тусклым серым пламенем, и резная маска, не такая, как та, что была на мне. Эта была другой — гладкой, с закрытыми глазами и узким ртом. Я подошёл медленно. Она уже сидела на одном из каменных сидений — прямо, спокойно, будто у себя дома. На ней была длинная, почти до пола, накидка из темно-серой ткани, похожей на пепел. На груди — несколько нитей бусин, выточенных будто бы из кости и раковин, местами перемежающихся странными амулетами. Волосы были убраны назад и перехвачены чёрной лентой, лицо частично закрыто маской, через которую едва светились глаза. — Садись, — она протянула мне золотую чашу из бурой жижи. — Тебя нужно обучить... — Чему обучить? — Ты и так уже знаешь. Магия. Я помедлил. Она протянула мне чашу — тяжёлую, из потускневшего золота, с краями, украшенными резьбой в виде переплетающихся змей. Внутри медленно колыхалась густая, бурая жидкость. От неё поднимался пар с пряным, горьким запахом — в нём было что-то от коры, от пепла, от старой крови. Я взял её осторожно. Поверхность была тёплой. Пальцы тут же увлажнились от лёгкого конденсата. Она ничего не говорила — просто смотрела на меня через маску, чуть наклонив голову. — Что это? — спросил я, не поднося чашу к губам. — Настой, — тихо ответила она. — Отвар корней, что растут лишь в тени. Он поможет тебе… Призрак-трава. — Обрести способности? — спросил я. — Твоя кровь поможет тебе обрести способности, — ответила она — Это же... лишь откроет то, что было закрыто. Я всё еще медлил. — Ты уже прошёл слишком много, чтобы теперь останавливаться, — сказала она мягко, будто мы сидели не в доме, чьи стены шепчут, а где-то среди обычных людей, за обычным столом. Она жестом указала на чашу. — Это не яд, не ловушка. Всё, что делает эта настойка, — снимает завесу. Без неё ты просто будешь... слеп. Её голос был всё тем же — ровным, спокойным, без нажима, но в нём звучала уверенность. Не угроза, не принуждение. Просто утверждение, как будто речь шла о том, что завтра снова взойдёт солнце. Она взяла вторую чашу — маленькую, глиняную, с трещиной на боку, — и отпила из неё, показывая, что сама не боится. — Здесь не место для страха. Только для выбора, — добавила она, вновь глядя прямо в меня. Выбор? Я сомневался. Какая-то женщина, какая-то жидкость. — Чего ты вообще хочешь? — спросила она, глядя спокойно, без нажима, словно это был обыденный вопрос, вроде ты голоден? Я не сразу ответил. Руки всё ещё держали тяжёлую чашу, от которой шёл терпкий, горький запах. В голове пронеслось много — быстро, как вспышки: сила, неуязвимость, власть, знания, мстить, защищать, бежать, возвращаться. Но всё это звучало пусто. Слишком громко, слишком пафосно. Я отбросил это. Может, предчувствуя, что она не ждет грандиозного — а ждет честного. И я начал перебирать в голове более простое, приземлённое, почти стыдное: Летать на драконах… Меня облик, когда надо… Делать золото из воздуха… Метать огонь из рук… Строить замки… Я поднял глаза. Она всё ещё ждала. Не торопила. Лишь пальцем провела по ободу своей чаши, будто в такт моим мыслям. — Я не знаю, — честно сказал я. — Но если выбирать… хочу стать взрослым. Быть ребёнком в таком суровом мире - трудно. Она кивнула, будто это был вполне приемлемый ответ. Жидкость была горькой. Труднее всего шёл первый глоток. Меня чуть не вырвало. Второй был гораздо лучше. Третий же стал почти сладкий. В конце у жидкости был вкус мёда и яблок. Когда я допил — тяжёлый, терпкий вкус ещё стоял во рту, будто обжёгся пеплом и железом — она встала. Медленно, без слов, легко, будто вся сцена была давно разыграна в другом времени. Скрипнул пол под её ногами, и складки её длинного тёмного плаща — цвета гари и пыли — мягко расползлись по каменному полу. Лицо всё так же скрывала полумаска из металла, будто вырезанная из потускневшего золота. Свет, падавший из узких окон, играл на ней, но не отражался — как будто сам боялся. — Теперь я волшебник? — легко спросил я, почти улыбаясь. — Теперь ты асшаец. Асшаец? Не успел я встать, как внезапно почувствовал тяжесть в теле, как будто вся сила вылилась из меня, и сонливость накрыла, как туман. Мгновенно всё вокруг начало тускнеть, и мир стал казаться далёким, размазанным, словно я пытался смотреть сквозь воду. Я хотел сосредоточиться, но глаза начали закрываться сами собой, а мысли спутывались, не желая подчиняться. Бледные огоньки свечей на стенах начали танцевать, а воздух в комнате стал густым и тёплым, как тяжёлое одеяло. Тело всё сильнее теряло ощущение реальности, и я едва стоял на ногах. Я пытался удержаться, но с каждым мгновением становилось всё труднее. В ушах гудело, как в пустой бочке. Что за херня? Она посмотрела на меня: — Урок первый, — сказала она спокойно, наблюдая за тем, как я падаю на пол. — У асшайцев нет детей. В её голосе звучала какая-то почти невидимая искренность, и в то же время холод. Я не успел ничего подумать. Всё вокруг стало тяжёлым, как свинец, и мои ноги больше не могли держать меня. Я почувствовал, как теряю равновесие, и прежде чем успел что-либо сделать, оказался на полу. Мир вокруг начал расплываться, как вода, которую кто-то взболтал в чаше. В последний момент я слышал её голос, но он уже казался далёким эхом. Всё исчезло. Не было ни мыслей, ни ощущений. Только пустота. Когда я пришёл в себя, первое, что я почувствовал — это боль. Она пробивалась сквозь туман, словно остриё ножа, впиваясь в каждую клетку моего тела. Я пытался пошевелиться, но понял, что не могу. Мои руки и ноги были привязаны, и вся тяжесть моего тела висела на каком-то жестоком механизме. Ощущение жёсткой, острой ткани, которая врезалась в кожу, сразу стало ясно: я оказался на поперечном кресте. Голова кружилась, глаза еле открывались, но я смог различить контуры. Вокруг была темнота, тусклый свет проникал через какие-то щели. Прямо передо мной горел огонь. Он не был обычным. Это не было теплое, привычное пламя. Огонь переливался различными цветами, от ярко-красного до холодного фиолетового и синего. Каждый язычок пламени как будто живой, ползущий, тянущийся к небу и обратно, зловещий и манящий одновременно. Он не горел, не обжигал, а излучал невообразимое чувство чего-то неестественного. Невозможно было оторвать взгляд, но в тоже время я чувствовал, что смотреть на него опасно. Я попытался шевельнуться, но мои запястья и лодыжки были прочно зафиксированы. Тела вокруг меня не было видно, но я чувствовал, что я не один. Где-то в тени, наверняка, кто-то стоял и наблюдал. — Ты очнулся, — сказала она. Её слова не требовали ответа. Они были не вопросом, а утверждением. Я попытался сказать что-то, но язык не слушался, как будто я был пленником не только тела, но и самой реальности, в которой оказался. Она стояла передо мной, её лицо скрыто под маской, но я мог почувствовать её взгляд — острый и внимательный. — Знай же — это не случайно — Я спросила у Асшая и он указал мне на тебя. Так я узнала где встречу тебя... Так я узнала что должна делать... Это не случайно. Я не мог произнести ни слова. — Знаю знаю... У тебя столько вопросов. Но мой Бог не велел мне отвечать на них. Оооооо да, — длинно произнесла она. Моя челюсть была сжата, и даже попытки вдохнуть оказывались тяжёлыми, как будто всё пространство было пропитано её волей. В голове было множество вопросов, но ни один не успел оформиться, когда она продолжила. — Ты хотел силы... Валирийцы тоже её хотели, но не хотели ничего отдавать. Магия требует платы. Они думали что сумеют подчинить себе магию без платы, но это ложь. За всё приходится платить. Иначе это не магия, а фокусы. Чего ты хочешь от меня? Я чувствовал, как её слова проникают в сознание, как нечто древнее и неизбежное. Но я всё ещё не мог в полной мере понять их смысл. В то время как она говорила, огонь передо мной продолжал меняться, его цвета колебались и искрились, как будто он был живым существом, а не просто стихией. — За всё приходится платить, даже мне... — промолвила она. Она стояла напротив огня, её движения были уверенными и размеренными, будто она уже не раз повторяла этот ритуал. В её руках мелькали странные предметы — тёмные камни, искрящиеся металлические фрагменты, какие-то свёртки, покрытые пыльными рунами. Она один за другим бросала их в огонь сопровождая нечестивыми словами. Сначала едва заметное колебание, затем вспышка. Огненные языки стали ярче, как будто с каждым её словом они оживали, наращивали силу и принимали форму. Мне показалось, что сам костёр растёт, а его пламя выходит за пределы обычного огня, становясь невообразимо живым, искривляя пространство вокруг. Каждый предмет, попадая в пламя, вызывал вспышку, искры взлетали в воздух, наполняя пространство огненными отблесками. Иногда пламя меняло свой цвет, становясь ярким, как алый закат, или глубоким синим, будто поглощая свет. Казалось, что сама жара от огня усиливается, как будто он был живым существом, реагирующим на каждый брошенный предмет. Сквозь огонь пробивался свет, но это был не тот свет, который должен был бы исходить от огня. Он был холодным, чуждым. И в его свете я увидел её лицо. Это уже не была та женщина, которая стояла передо мной. Её глаза были пустыми, как глубокие, бездны, а на её губах играла едва заметная улыбка, как будто всё происходящее — её личная победа. Пламя продолжало разворачиваться, и я почувствовал, как оно начинает захватывать меня, как нечто большее, чем огонь. Это было нечто древнее, что не знало жалости. Она сняла маску. В нижней части её лица, там, где обычно должны были быть губы, нос и челюсть, я увидел лишь череп. Он был черным, с чёткими, резкими линиями, будто вырезанным в камне или металле. Только глазницы, пустые и темные, казались живыми — они следили за каждым моим движением, как будто в них таился огонь. Её кожа была слегка потемневшей от времени, как у древних вещей, которые были оставлены на века. Но несмотря на это, её глаза не потеряли своей силы и ужасающей яркости. Это не был обычный человек, не совсем человек вообще. Мать твою... Нервно дёргаясь на кресте, я пытался вырваться но был связан слишком хорошо. Сняв маску, она не сразу заговорила, а лишь на мгновение осталась в тишине, её череп словно следил за мной. В её глазах читалась не столько угроза, сколько какой-то отчуждённый интерес. — Урок второй... У Асшайцев нет детей... — она вновь повторила. Блеск ножа пронзил темноту, когда она подняла его в воздух. Он сверкал, отражая огонь из костра, словно сам светился. Я почувствовал, как холодный страх пробежал по коже. Она не торопилась, неторопливо приблизив лезвие к моему телу. Нож коснулся моего мужского естества и, и мгновение стало долгим. Ощущение боли было странным — оно не было мгновенным, скорее, оно растекалось, как жидкость, наполняя всё тело тяжестью и холодом. Крик вырвался из моей груди, рвался, как осколки чего-то хрупкого, что не выдержало удара. Боль, ужас и шок слились в одно целое, и я не мог сдержать её. Он звучал в пустоте этого места, эхом отдаваясь в стенах. Мой голос казался хрупким, но разрывал тишину. Но она оставалась спокойной, как будто уже привыкла к таким звукам, к этому моменту. В её взгляде не было страха, только холодное внимание, будто всё происходящее было частью плана, которому она следовала. Огонь продолжал пылать передо мной, будто поглощая не только меня, но и всё вокруг. Я пытался двигаться, пытался вырваться, но мои силы убывали с каждым мгновением. Боль и слабость захватывали меня. Когда её рука уверенно завершила движение, я ощутил, как что-то теряется, уходит, словно рвётся нечто важное, неведомое, но одновременно нужное. Она быстро бросила то, что отсекла, в пламя. Пламя тут же поглотило это, вбирая в себя то, что когда-то было частью меня. Огонь принял это, и казалось, что даже пламя стало ярче, более интенсивным. — Честная плата... Честный обмен... Она бросила мое мужское естество в костёр, поднимая окровавленный нож вверх, словно это было её предназначением — совершать такие жертвоприношения, как часть какого-то древнего обряда. Она начала заговаривать непонятные слова, словно разговаривала с пламенем. Эти слова не звучали, как обычная речь, они несли в себе нечто большее, неуловимое, как сам пламень, который сейчас танцевал передо мной, его языки трогали воздух, словно пытаясь донести что-то из самой глубины земли. Она говорила с пламенем, заигрывало с ним. И голос из пламени ответил.