Серебро или сталь

Я почти успел. Почти — это слово, которое ничего не стоит, это я знал ещё в темницах, где почти успел означало не успел, и разница между этими двумя вещами была разницей между живым и мёртвым. Тем не менее — почти. Когда лодка отошла от островка на расстояние, при котором фигура на берегу перестала читаться как фигура и стала просто тёмным пятном на тёмном камне, я начал забирать к югу — медленно, не резко, так, чтобы со стороны это выглядело как поправка курса, как реакция на ветер, а не как намерение. Несколько гребков под углом. Ещё несколько. Буря поднялась за спиной раньше, чем я успел уйти на половину того расстояния, что казалось мне достаточным. Точно за спиной — не сбоку, не впереди, именно там, откуда я вышел, именно в той стороне, куда я хотел повернуть. Туча появилась так, как не появляются тучи в природе — без нарастания, без той постепенности, с которой собирается любая настоящая погода. Просто была чистое небо, и вот уже не чистое, и уже гром, и уже волна идёт оттуда, где только что была спокойная вода. Я смотрел на это несколько секунд, держа вёсла, и думал о том, что это может быть совпадением. Что погода — это погода. Что я параноик после всего, что было. Потом посмотрел вперёд. Зарево над полуостровом — над всем регионом, над теми жерлами и той землёй, что горит под собой уже несколько десятилетий и не собирается останавливаться, — стало ярче. Заметно ярче, за то же самое время, пока я смотрел назад. Будто отвечало. Будто говорило: вот твоё направление, вот твой путь, другого нет и я сделаю так, чтобы ты это понял прямо сейчас, без лишних попыток. Я развернул лодку на восток и стал грести. Думать о том, колдун это или совпадение, я перестал быстро — не потому что нашёл ответ, а потому что ответ в данный момент ничего не менял. Буря за спиной есть, зарево впереди есть, лодка идёт туда, куда идёт. Это факты. Остальное — после. С северо-запада полуостров выглядел не так, как я представлял. Те, кто видел его с юга — а такие были, в темницах всегда есть люди, видевшие всё на свете и готовые рассказать об этом ночью, когда деваться некуда, — описывали его как место, от которого молятся не останавливаясь. Небо там красное даже днём. Жар чувствуется с воды на расстоянии, при котором берег ещё не виден. Запах такой, что кормчие вешают мокрые тряпки на лица и всё равно кашляют до крови. Несколько человек говорили, что видели драконов — с юга, над жерлами, огромных, и никто из рассказывавших не смеялся при этом и не приукрашивал, что было особым признаком правды. С северо-запада — другое. Берег был чёрным — это да, тот же застывший камень, та же лава, что вышла когда-то и осталась, — но дым здесь шёл не столбами, а дымкой, рассеянной, что тянулась низко над водой и берегом и не поднималась высоко. Башни вдали стояли — некоторые целые, или выглядевшие целыми с расстояния, с той валирийской пропорцией, узкие снизу и шире выше, с арками между ними, что висели в воздухе без опоры и не падали. Не падали десятилетиями. Не упадут ещё столько же — валирийский камень не падает потому что не хочет, или потому что его строили люди, понимавшие в камне то, что никто больше не понимает. И главное — остовы. Я увидел их, когда подошёл ближе: мачты из воды, деревянные, почерневшие, с обрывками снастей, что давно сгнили и висели как водоросли. Киль одного корабля лежал на камнях у берега — большой, из тёмного дерева, с медными заклёпками, что позеленели, но держались. Дальше — ещё один, опрокинутый, с бортом, что разломился пополам и лежал двумя половинами по разные стороны от киля. Ещё дальше — просто обломки, доски, железо, что торчало из воды острыми углами. Этим путём ходили. Не один раз и не один человек. Не колдун первым протоптал его и не для меня — этот берег знали раньше, до меня, до колдуна, до того, как я вообще оказался в баке с жидкостью. Авантюристы, охотники за тем, что плохо лежит, головорезы, которым нечего терять или которым есть что искать, — они приходили сюда, и часть из них оставалась здесь навсегда в виде вот этих досок и мачт и меди, что зеленела под водой. Я причалил там, где уступ в скале давал достаточно места, — вытащил лодку на камень, привязал к выступу. Постоял. Нога ступила на берег Валирии — и пульсация в боку пропала. Не ослабла, не стала тише — пропала, как пропадает звук, когда источник его выключают. Несколько недель этот ритм шёл своим отдельным счётом где-то под рёбрами, чуть не в такт сердцу, чуть с опережением, тот второй пульс, что не просили и не ждали, — и теперь его не было. Тишина внутри была такой, что я остановился и прислушался к себе, проверяя. Нет. Ушло. Только моё — только то, что всегда было моим. Это нужно было обдумать. Потом. Первое, что я увидел на берегу — пыль. Она лежала везде и на всём — толстым слоем, серой, мелкой, той вулканической пылью, что оседала здесь на протяжении десятилетий из воздуха, из дыма, из того, что шло с жерл на востоке и севере полуострова и разносилось ветром по всему региону. Она покрывала камни берега ровным слоем — там, где камень был плоским. Она забивалась в трещины — там, где камень трескался. Она лежала на обломках кораблей, на досках, на железе, на всём, что оставалось здесь достаточно долго, чтобы пыль успевала осесть. Когда я шагнул, пыль поднялась облачком от каждого шага — медленно, тяжело, не так, как поднимается обычная пыль в сухом воздухе, а иначе, плотнее — и оседала обратно медленно, нехотя, будто не хотела ложиться снова. Руины начинались сразу у берега. Не целые здания — основания стен, что торчали из пыли на высоту пояса или плеча, с тем ровным срезом сверху, что говорит не об обрушении, а о срезании, как срезают что-то острым, только здесь это был жар или взрыв или что-то третье, для чего у меня не было правильного слова. Арки — несколько штук, что стояли без зданий вокруг них, без смысла, просто арки в пустом пространстве, и через них была видна пыль и камень и дымка. Один пролёт моста — приличный кусок, метров двадцать, с перилами, что частично сохранились, — висел в воздухе поперёк пространства между двумя скалами, без опоры снизу, без ничего, что держало бы его по законам, которые я понимал. Просто висел. Следы людей я нашёл быстро. Не свежие — старые, некоторые очень старые. Кострища — несколько, в разных местах, то, что осталось от них: обугленный камень по кругу, пепел под пылью, несколько угольков, что не сгнили потому что уголь не гниёт. Хижины — две штуки, сложенные из обломков дерева и камня, с той торопливой грубостью, что говорит о людях, строивших на скорую руку и не рассчитывавших задерживаться надолго. Одна совсем рассыпалась — только угол стоял. Вторая держалась, если «держалась» подходит для описания трёх кривых стен и куска парусины вместо крыши, что давно превратилась в гнильё. Лодки у берега — три штуки, вытащенные на камень в разное время. Одна совсем сгнила — форма угадывалась, не более. Вторая была лучше, хотя тоже давно брошенная, с трещиной в днище, через которую было видно небо. Третья — относительно целая, со смолой по швам, свежей, или не свежей, но не старой. Кто-то был здесь. Не вчера, не на прошлой неделе, но не так давно — месяц, может быть, два. Я остановился у виселицы. Я не сразу понял, что это виселица, — просто столб, чёрный, из того же тёмного дерева, что горит плохо и стоит долго, вбитый в трещину в камне и укреплённый по бокам камнями. Потом увидел верёвку — или то, что от неё осталось: пеньковая гнилая нить, истончившаяся до почти ничего, но всё же державшаяся. На ней — кости. Давно, только кости, чистые, покрытые той же серой пылью, что покрывала всё вокруг, — грудная клетка, позвоночник, руки, что висели вдоль тела, кисти, что разошлись и висели отдельно на остатках верёвок, которыми их вязали. Черепа не было — либо упал и откатился, либо взяли, либо что-то другое. На шее — доска. Деревянная, тёмная от времени, размером с мою ладонь, привязанная отдельной верёвкой, что сохранилась чуть лучше основной. На ней — надпись. Не написанная — выцарапанная, глубоко, чем-то твёрдым, ножом или гвоздём, с той грубостью, что бывает у человека, пишущего не на чём привык, а на том, что есть. Я наклонился ближе, прочёл. Валирийский. —Беги... Глупец, — прочитал я. Я постоял перед этим некоторое время. Потом обернулся — туда, где должен был быть островок с колдуном и кораблём. Вместо островка была туча. Тёмная, низкая, с теми раскатами, что доносились сюда приглушённо, через расстояние, но всё равно доносились — глухими толчками в воздухе, что чувствуются в груди, а не в ушах. Буря там не прекращалась. Стояла точно над тем местом, откуда я вышел, точно в той стороне, куда я мог бы повернуть. Один путь. Вперёд. Я усмехнулся. Не от веселья — от того особого чувства, что бывает, когда понимаешь, что тебя переиграли чисто и без лишних слов, когда злиться уже как-то неловко, потому что чисто сыграно и злость была бы обидой на качество работы, а не на её суть. Я думал обмануть колдуна. Наивно. Буря позади, зарево впереди, виселица с советом бежать, от которого бежать уже некуда — изящно, ничего не скажешь. Я достал карту. Сверился. Восток. Шаги по пыли поднимали облачка, что оседали медленно за спиной — мой след, что виден был только несколько секунд, пока пыль не ложилась обратно и не делала берег таким же ровным серым, каким он был до меня. Руины у берега провожали меня стенами без крыш, арками без зданий, тем молчаливым вниманием камня, что простоял уже достаточно долго, чтобы не удивляться ничему. Тишина здесь была другой. Не той тишиной, что бывает в пустом месте, где просто нет людей, — живое место молчит иначе, в нём всегда есть что-то: ветер в листьях, насекомое, вода, птица. Здесь не было ничего из этого. Ни птицы — я вспомнил, как они исчезли ещё с борта корабля, пересекли какую-то границу и не вернулись. Ни насекомого. Ни травы, что шумит на ветру, потому что трава здесь не росла, только пыль и камень. Ветер был, но он проходил над этим местом, не задерживаясь, не качая ничего, потому что нечего было качать, — просто шёл и нёс с собой пыль и запах серы и пепла. Только мои шаги. И то, что смотрело. Я почувствовал это сразу, с первых шагов вглубь, — не звук, не движение, не что-то, на что можно было бы повернуть голову и сказать вот, вон там, это. Просто ощущение направленного внимания, что отличается от отсутствия внимания так же чётко, как отличается взгляд в спину от пустоты за спиной. Кто-то или что-то знало, что я здесь. Смотрело. Я не остановился, не изменил шага — просто отметил, как отмечают факт, и продолжил идти. Валирия смотрела на меня с первого шага. Это нужно было просто принять. Я шёл около часа, прежде чем руины у берега сменились чем-то другим. Берег — это была окраина, то, что осталось от портовых построек и складов, что стояли у воды во времена, когда в этом порту были живые корабли и живые люди, что их загружали и разгружали. Здесь строили не для вечности — строили для работы, из камня, но не того валирийского камня, что не падает и не рассыпается, а из обычного, местного, и этот камень вёл себя как обычный камень: крошился, оседал, разваливался, и от большинства построек здесь осталось только основание, иногда — угол, иногда — ничего, только прямоугольник фундамента в пыли, что угадывался по тому, как пыль лежала иначе над вдавленным камнем. Дальше начинались уже руины какого-то поселения. Или то, что от него осталось, что тоже было достаточно, чтобы называться городом, если привыкнуть к мысли, что город может существовать без людей и без жизни, просто как форма, как структура, как след того, что когда-то было. Улицы читались — не потому что были мощёными, хотя мощение где-то сохранилось, а потому что руины по сторонам давали направление, потому что между ними было пространство, достаточное для того, чтобы идти, и это пространство было неслучайным, это было то пространство, что оставляли намеренно, между домами и торговыми рядами и мастерскими, для людей и повозок и животных, которых здесь не было уже много лет. Пыль на улицах лежала ровнее, чем на камнях по сторонам. Это я заметил, когда вышел на то, что когда-то было главной дорогой от порта — широкой, с остатками мощения из тёмных плит, что были уложены так плотно, что пыль забивалась в щели между ними, но не покрывала их сверху так же толсто, как покрывала всё вокруг. Плиты держали. Под пылью был камень — ровный, твёрдый, тот самый, что строили правильно, тот, что планировали на века и получили именно то, что планировали. По этой дороге ходили не только несколько десятилетий назад. Я увидел следы ног — точнее, угадал их, потому что в пыли такой толщины следы держатся долго, дольше, чем на земле, дольше, чем на песке. Несколько следов, не один человек. Разного размера, в разных направлениях, что говорило о разных людях в разное время, а не об одной группе. Кто-то шёл в глубину. Кто-то — обратно к берегу. Кто-то, судя по ширине шага и глубине вдавливания, шёл быстро — тем быстро, что бывает у человека, у которого за спиной что-то есть. Я остановился у перекрёстка. Три направления от него — север, восток, юг. Карта говорила восток, к Риосу, неделя пути по суше. Я развернул её, сверился, нашёл ориентир — арка, что должна была стоять на выходе из портовых кварталов в сторону внутренней части полуострова. Огляделся. Арка была — большая, в два человеческих роста высотой, из того камня, что не падает, с рунами по верхней части, стёртыми временем до неразличимости. Через неё уходила дорога на восток. Я пошёл через арку. Под ней было холоднее — на долю секунды, тот особый холод тени, что бывает под аркой в жаркий день. Только здесь не было жаркого дня, здесь было серое небо и дымка, и холода под аркой быть не должно было, и тем не менее он был — короткий, как дуновение, что идёт не снаружи, а изнутри самого камня. Я вышел с другой стороны и холод ушёл. Отметил. Продолжил идти. Дорога на восток шла ровно — не потому что местность была ровной, а потому что её прокладывали люди, умевшие прокладывать дороги через любую местность так, чтобы те шли ровно. Холмы обходились по склону, низины — по насыпи, что давно осела, но держалась. Справа и слева — руины уже не портовые, другие. Жилые, может быть. Или общественные. Разница была угадываемой по пропорциям фундаментов — жилые меньше и ближе друг к другу, общественные просторнее, с теми широкими основаниями, что говорят о высоких потолках и больших залах, которых уже нет. Пыль здесь лежала по-другому. Не ровным слоем — волнами, невысокими, полметра или около того, с той формой, что создаёт ветер, когда метёт что-то сыпучее над твёрдой поверхностью. Эти волны были старыми, слежавшимися — их не перемещало уже давно, они просто стояли там, где встали, постепенно уплотняясь. Между ними — вещи. Не целые вещи — осколки, обломки, то, что осталось от вещей, которые когда-то были предметами с назначением. Керамика — белая, с синим рисунком, почти полностью скрытая пылью, видная только там, где острый угол торчал наружу. Металл — ржавый по большей части, хотя кое-где угадывались медь и бронза, что ржавеют иначе, зеленея, а не рыжея. Стекло — несколько кусков, тёмно-зелёного, того толстого стекла, что делали здесь для сосудов, не для окон, и оно лежало в пыли, и пыль облепила его со всех сторон, и только сколы блестели там, где поверхность была свежей — но свежих сколов не было, все были старые, покрытые той же пылью. Я шёл и думал о виселице. О человеке, который выцарапал те слова, — не о нём самом, я не знал ничего о нём самом, — а о том, в какой момент он их выцарапал. До того как его повесили — сам? Или кто-то другой повесил его и написал это после, как предупреждение? Или он выцарапал их, зная, что его повесят, для тех, кто придёт после? Ни один из вариантов не был особенно обнадёживающим, и все три говорили примерно одно и то же: здесь умирают, умирают так, что успевают сделать из этого урок. Хорошее место. Я снова усмехнулся — так же как и у виселицы, без веселья, с тем холодным юмором, что остаётся у человека, когда все другие виды юмора уже израсходованы. Колдун отправил меня в место, где висят предупреждения для глупцов на верёвках. Колдун, который знал это место лучше, чем говорил, потому что карта была слишком точной для человека, никогда здесь не бывавшего. Колдун, который не шёл сюда сам, потому что не мог — по его словам — но слова колдуна стоили ровно столько, сколько стоят слова человека, державшего меня в баке десять лет и называвшего это заботой. Я отметил это и продолжил идти. Впереди — восток. Неделя пути. Риос. Библиотека. Предмет, который колдун описал достаточно точно, чтобы узнать его, и достаточно туманно, чтобы я не понимал до конца, зачем он нужен. Это тоже была часть задачи, которую следовало решить, — не сейчас, потом, когда найду. Пыль поднималась за каждым шагом и оседала медленно. Валирия была огромной — это я понял уже по первому часу пути, по тому, как руины продолжались и продолжались в обе стороны от дороги, как не заканчивались, как не давали ощущения края. Это не был небольшой город. Это было то, что стоило называть тем словом, которым называли — одним из богатейших, одним из крупнейших, тем местом, что было центром мира, пока мир этого не забыл. И Риос был одним из многих таких мест на полуострове, одним из тех городов, что стояли здесь до Рока и стоят сейчас в том смысле, в котором стоят мёртвые вещи — не живые, но и не исчезнувшие. Я шёл вперёд, и Валирия смотрела на меня, и я это чувствовал спиной и боком и затылком, тем особым ощущением направленного внимания, от которого не избавишься, пока не выйдешь отсюда. — Чёртова Валирия — выругался я. Махнув голосой я мысленно себя поправил. Не Валирия, город Валирия далеко отсюда. Риос. Вот кто виноват. Риос. Говорят dалирийцы называли свои города в честь богов. Не уж то Риос преследует меня?