Серебро или сталь

— Я живой! Одно слово, сказанное вслух в серый рассвет над руинами, в тишину после ночи которая была чем угодно но не тишиной. Никто не ответил. Никто и не должен был. Я встал, отряхнул пыль с одежды — пыль не отряхивалась, только перераспределялась, оседала обратно, это я уже понял и перестал тратить на это усилие, — достал карту, сверился с ориентиром и пошёл. Небо было закрыто. Не так как закрывают небо тучи перед дождём — плотнее, ровнее, тем серым покрывалом без края и без просвета, что не обещает ни дождя, ни солнца, просто стоит и давит сверху, и под ним всё выглядит плоским, лишённым теней, лишённым того объёма что даёт свет с определённого направления. Солнце угадывалось где-то за этим серым — бледное пятно, что обозначало себя не светом а просто чуть большей белизной в одном месте серого неба. Его хватало чтобы видеть. Не хватало ни на что другое. Земля вокруг была выжженной. Не той выжженностью что оставляет обычный пожар — та чернота идёт сверху, от огня что прошёл по поверхности и ушёл. Здесь чернота шла снизу, или казалась идущей снизу, той особой чернотой прокалённого камня и прокалённой земли что получается когда жар долгий и глубокий и не снаружи а изнутри. Трещины в этой земле шли во все стороны, неглубокие, с белёсыми краями — и в трещинах иногда угадывалось тепло, лёгкое, почти неощутимое, но рука над трещиной чувствовала. Кости были везде. Не в одном месте, не грудой — везде, рассеянные, уже без порядка и без связи друг с другом, уже вперемешку с пылью и камнем так, что некоторые угадывались только по форме. Рёбра, что торчали из пыли дугой. Длинная кость ноги, лежавшая поперёк дороги — я переступил через неё не останавливаясь. Черепа — несколько, с той пустотой глазниц что смотрит на всё одинаково, без разбора. Чьи это были кости, когда они здесь оказались — это уже не имело значения. Они были частью этого места так же, как пыль и камень и разбитые арки по сторонам дороги. Ямы с жёлтой водой встречались часто. Неглубокие, с тем неподвижным зеркалом поверхности что говорит об отсутствии течения, об отсутствии жизни, о воде стоячей настолько долго, что она перестала быть водой в обычном смысле и стала чем-то другим — жёлтым, плотным, с тем запахом серы и ещё чего-то растворённого, чему я не знал названия. Я обходил их, проверяя дорогу перед собой — не потому что боялся, просто незачем было мочить обувь в том, чего не понимаешь. Местность менялась. Дорога шла через холмы — не те пологие холмы что бывают у живых мест, где земля поднимается и опускается плавно, с той мягкостью что говорит о долгом времени и воде и корнях что держат. Эти холмы были резкими, с теми крутыми склонами что говорят о разломе, о движении земли что случилось быстро и остановилось так же — края острые, склоны почти вертикальные местами, вершины плоские или срезанные под тем углом что бывает у вещей сломанных а не выросших. Овраги между ними уходили глубоко — я стоял у края одного из них и смотрел вниз и не видел дна, только темноту что сгущалась ниже определённой точки и не давала ничего разглядеть. Снизу шёл тёплый воздух — медленно, постоянно, тем дыханием земли что говорит о жаре далеко внизу. Мост через один из оврагов держался. Валирийский камень — он не падает потому что не хочет или потому что его строили люди, понимавшие в камне то, что после них никто не понимал. Мост был узким, без перил с одной стороны — перила обрушились когда-то, остался только крюк от них в камне ограждения. Я шёл по нему медленно, одной рукой касаясь оставшегося перила, и смотрел вниз в темноту оврага и думал о том что строившие этот мост никогда не думали что он простоит достаточно долго чтобы я по нему прошёл. Камень под ногами не дрогнул. Ночи были другими чем день. Днём Валирия была мёртвой — молчаливой, пустой, тем местом где всё что происходило случилось давно и больше не случается. Ночью это менялось. Не резко, не одномоментно — постепенно, с той постепенностью что делает происходящее хуже, потому что привыкаешь к каждому новому шагу и не замечаешь, как далеко зашёл. Звуки начинались с темнотой. Не громкие — тихие, именно тихие, что было хуже громкого, потому что к тихому прислушиваешься. Шаги за спиной — или что-то похожее на шаги, с тем ритмом и той весомостью что бывает у шагов, только когда я останавливался они не останавливались сразу, а продолжались ещё секунду или две и затихали. Или мне казалось. Я не был уверен и эта неуверенность была неудобной, потому что в темницах под ареной неуверенность убивала, и я привык к определённости в таких вещах, а здесь её не было. Эхо в руинах вело себя неправильно. Мои шаги возвращались — не сразу, что было бы нормально для пустых каменных пространств, — а с задержкой, и не с того направления куда уходили. Я шёл на восток, шаги уходили вперёд, эхо возвращалось сбоку или сзади. Это могло быть объяснено геометрией руин, отражением от сложных поверхностей — я объяснял это именно так первые две ночи. На третью ночь перестал объяснять и просто принял как условие этого места. Смех детей я услышал на вторую ночь. Один раз — короткий, оборванный, без продолжения. Не далеко, не близко — на той средней дистанции что не позволяет сказать точно. Я остановился. Стоял и слушал несколько минут. Больше ничего. Пошёл дальше. На четвёртую ночь — снова, в другом месте, в другое время ночи, но тот же звук — короткий детский смех без источника в руинах где детей не было и быть не могло уже много лет. Я не искал источника. Искать источники звуков в Валирии ночью казалось мне неразумным из всего что я мог делать. Плач был тише. Дальше смеха, почти на границе слышимого, с тем особым звуком горя что не спутаешь ни с ветром ни с камнем ни с чем другим — потому что это живой звук, или был живым когда-то, или что-то здесь помнит его достаточно хорошо чтобы воспроизводить. Я не думал об этом долго. Думать об этом долго было бесполезно. Тени на лунном свете двигались не так как должны. В ту ночь когда луна была — неполная, через дымку, дававшая не свет а намёк на свет — тени от руин лежали не там где должны были лежать при таком источнике. Или лежали правильно, но двигались — медленно, с той целенаправленностью что бывает у вещей идущих куда-то, а не у теней что двигаются потому что движется источник. Источник не двигался. Луна шла медленно, слишком медленно чтобы объяснить то движение что я видел. Я смотрел на тени краем зрения — прямо они были неподвижны, краем двигались — и решил что это тоже условие этого места которое нужно принять. Одна ночь была без луны вообще. Небо затянуто плотно, ни звезды, ни той бледной полосы что иногда проступает сквозь облака — просто темнота, полная, та темнота что отличается от темноты закрытого помещения тем что она больше, что она идёт со всех сторон включая сверху. В такой темноте я шёл вдоль стены рукой — нашёл достаточно целый угол, залез внутрь, сидел до рассвета. Звуки в ту ночь были ближе чем обычно. Не знаю почему. Не стал выяснять. Смерчи пришли на третий день. Ветер поднялся быстро и сразу сильный — не нарастая, просто вот не было ветра и вот он есть, и он несёт пыль горизонтально, и пыль эта бьёт в лицо и в глаза и забивается в рот и нос. Я прищурился и посмотрел вперёд — и увидел их. Несколько, не один — пыльные столбы что шли по равнине между руинами, высокие, с теми вращающимися стенами пыли что засасывают внутрь всё достаточно лёгкое и несут это вверх и в стороны. Один из них шёл прямо на меня. Не отклоняясь, с той прямолинейностью что бывает у вещей без разума, просто идущих туда куда идут. Я не стал ждать. Овраг был в нескольких шагах справа — тот самый тип глубокого оврага с почти вертикальными стенами, что я уже видел несколько раз. Я прыгнул вниз — не прыгнул, спустился быстро, цепляясь за выступы камня, — и лёг на дно, и накрылся тем что осталось от плаща, и зажал рот и нос тканью. Смерч прошёл сверху — гул низкий и сплошной, давление что чувствовалось даже на дне оврага, пыль что набилась повсюду несмотря на плащ, темнота в этом гуле такая что не было разницы открыты глаза или закрыты. Потом ещё один прошёл, чуть дальше. Потом третий. Я лежал на дне оврага и ждал. Несколько часов. Гул то нарастал то стихал — смерчи ходили по равнине и я не знал сколько их, только слышал. Потом стихло — постепенно, с той постепенностью что говорит об уходящем, а не об остановившемся. Я подождал ещё. Поднялся. Выбрался из оврага, отряхнулся — пыль снова не отряхнулась — и пошёл. Потом пошёл дождь. Сначала я не понял что что-то не так — просто дождь, серые капли в сером воздухе, тот запах воды что бывает перед дождём и с ним. Потом — запах кислого. Резкий, тот что садится в горло и остаётся там после вдоха. Потом первый ожог — на тыльной стороне руки, маленький, точечный, тот жар что идёт не от огня а от кислоты, от того растворения что начинается сразу и идёт быстро пока есть чем растворять. Я посмотрел на руку. Ожог затягивался — прямо сейчас, под дождём, я видел как края сходятся медленно и кожа закрывается над тем что было под ней. Быстро, но не мгновенно — пока она закрывалась следующая капля оставляла следующий след, и следующий, и следующий. Я двигался быстро и ожоги не успевали накапливаться — или успевали, но заживали быстрее чем накапливались. Примерно поровну. Я это принял. Доспехи разъедало хуже. Кожа темнела там где капало долго — не сразу, постепенно, с теми белёсыми разводами что оставляет кислота на органике. Швы расходились в тех местах где нить была тонкой. Металлические застёжки покрылись разводами зелёного и белого, некоторые уже не застёгивались нормально. Я шёл и чувствовал как доспехи становятся легче с каждым часом дождя — не в том смысле в котором хорошо быть легче, а в том смысле в котором их становилось всё меньше. К концу третьего дня дождя от снаряжения осталось то что можно было назвать тряпьём только с натяжкой и из уважения к тому что это было прежде. Хорошая работа была у колдуна. Жаль что Валирия её съела. Нет. Не Валирия. Валирия далеко, а это всё проделки Риоса. Риос... Земля дрожала. Не постоянно — приступами, с той дрожью что приходит снизу и чувствуется в подошвах раньше чем в теле, раньше чем в руках что касаются стены. Первый раз я остановился и прислушался и не понял что это. Второй раз понял — земля. Просто земля, двигающаяся под собой по причинам что были у неё задолго до меня и будут после. Вулканы были отсюда не так далеко если смотреть по карте — жерла что горели несколько десятилетий и не собирались останавливаться, и под землёй между ними и этим местом было что-то, что двигалось и толкало то что над ним. Провалы случались без предупреждения. Земля уходила — резко, с тем коротким треском что предшествует и с тем шумом осыпающегося камня что следует, — уходила на несколько метров вниз, иногда больше, оставляя яму с осыпавшимися краями и темнотой на дне из которой шёл тёплый воздух. Один раз — в шаге от меня, буквально в шаге. Я почувствовал как край уходит под правой ногой, что-то в теле среагировало раньше чем я подумал — я был уже в двух шагах влево прежде чем провал закончился. Постоял. Посмотрел на яму. Снизу тянуло теплом. Пошёл дальше. Зыбучие пески в низинах между холмами были жёлтыми — тем же жёлтым что вода в ямах, с той поверхностью что выглядела как земля и не была ею. Я проверял дорогу перед собой обломком дерева что подобрал ещё на второй день — тыкал в землю на шаг вперёд прежде чем ступить. Несколько раз обломок уходил в жёлтое без сопротивления и я огибал это место, иногда далеко. Дождь шёл не переставая. С перерывами — час без него, два, потом снова. Но в целом шёл, и к тому времени когда впереди появилось то чего я ждал, дождь шёл и я шёл под ним в том что осталось от одежды и доспехов. Мокрый, серый от пыли что прилипла к мокрому, с ожогами что заживали и появлялись снова. Думаю что обычный человек умер бы к этому моменту несколькими способами сразу. Я просто шёл. Риос появился сначала как силуэт. В ядовитой жёлто-серой дымке, на той дистанции когда детали ещё не видны и видна только форма — форма была большой. Я остановился и смотрел. Потом пошёл к западному холму, что был на карте как точка обзора, и полез. Полдня ушло на подъём. Склон был крутым — не вертикальным, но достаточно крутым, с той осыпью что сползала под ногами и тянула вниз на каждом шаге вверх. Земля дрожала под подъём дважды — один раз сильно, с тем толчком что качнул меня и я поймал равновесие руками, упёршись в склон. Кислотный дождь лил не прекращаясь. Где-то на середине подъёма справа от меня земля ушла вниз — большой кусок склона просто отделился и съехал с тем грохотом что слышен долго после. Я стоял в двух шагах от места где он был и смотрел на свежий срез. Продолжил подъём. Когда я взошёл на вершину дождь на секунду — только на секунду — стих. Я смотрел вниз и вперёд. Риос. Я видел большие города. Я вырос под ареной одного из них — Гогоссоса, что был большим городом до Красной Смерти и от которого осталось достаточно чтобы понимать масштаб. Я видел великой город Кварт — его кварталы и дворцы и рынки что растянуты на многие часы ходьбы. Я думал что понимаю что такое большой город. Риос был больше всего что я мог представить. Он открывался с холма так, как открывается что-то что невозможно охватить взглядом сразу — нужно поворачивать голову, нужно смотреть от края до края и понимать что видишь только часть, что за краем есть ещё, что то что видишь это не весь город а только то что входит в угол зрения с этой высоты. Кварталы читались с высоты ясно — улицы что шли радиусами от центра и кольцами вокруг него, площади что угадывались по открытым пространствам между крышами тех строений что ещё стояли, фундаменты и остатки стен тех что не стояли, и всё это вместе было огромным, было больше чем я мог назвать одним словом не обесценив этим словом то что видел. Центральная башня стояла. Высокая — много выше всего вокруг, с той валирийской пропорцией что узкая снизу и шире выше и с арками что перебрасывались от неё к соседним строениям и висели без опоры. Она стояла целой над городом что вокруг неё рассыпался и оседал десятилетиями — стояла потому что её строили именно для того чтобы стояла, и она выполняла это своё назначение с той же методичной точностью с какой выполняет любое задание хорошо сделанная вещь. В дождевой дымке она казалась нереальной — слишком большой, слишком целой, слишком прямой для места где всё вокруг было сломано. Часть города тлела. Не горела — тлела, тем постоянным тлением что идёт снизу, из земли, из тех мест где под поверхностью есть жар что не гаснет. Дым шёл из трещин в земле между кварталами — серый, плотный, с тем запахом что уже стал привычным за эти дни пути. Над несколькими кварталами в восточной части дым был гуще и темнее — чёрный, тот что бывает у чего-то горящего сейчас, не тлеющего. Запах стоял невыносимый. Должно быть одного его было бы достаточно что бы сломать быка. Западная часть города манила. Я нашёл её взглядом — левее центральной башни, с тем особым зданием что было на макете колдуна, с колоннадой у входа. Оно стояло. Колонны держались — не все, несколько упали, но держались достаточно чтобы форма читалась. Над ним шёл дым — и вот этот дым был другим. Не серый, не чёрный — с тем желтоватым оттенком что я не видел больше нигде над этим городом, что говорил о чём-то горящем внутри что горело не первый год и горело иначе чем горит обычное. Библиотека. Архив. Книгохранилище. Я стоял на вершине холма в тряпье что было доспехами и смотрел на неё и думал о колдуне на островке за бурей и о виселице с советом бежать и о семи днях пути по этому месту. Потом перестал думать об этом. Начал думать о том как спуститься с холма и войти в город.