Серебро или сталь

ОРРО

Я думал что мы плывём в Валирию. Пот струился реками когда господин приставил ко мне трёх безупречных - для охраны как он сам объяснил. Месяцами я жил в неведении боясь за свою шкуру. Но всё оказалось гораздо проще — господину понадобился смотрящий за рабами в этом походе и он выбрал меня. Господин установил в качестве цели город Волантис. Логика была простой — большой город, много людей, там можно найти кого угодно если знать как искать и сколько платить. Но потом господин приказал повернуть в Лис, и я принял это молча. Не моё дело куда — моё дело ехать и делать что нужно. Двадцать лет такой подход меня не подводил, незачем было менять его сейчас. На корабле, вечером, господин вызвал меня к себе — редкость, он обычно не объяснял ничего заранее, просто делал и ожидал что остальные успеют понять по ходу. Я зашёл в его каюту, встал у двери, ждал. Он сидел над картой с тем сосредоточенным видом что говорил о важном. — Орро, — сказал он не поднимая взгляда. — Сядь. Я сел. Это тоже была редкость — обычно я стоял. — Я расскажу тебе про то что происходит, — сказал он. — Не потому что ты должен знать всё. Потому что ты должен знать достаточно чтобы не делать глупостей в неудобный момент. — Слушаю, господин. Он отложил карту и заговорил. Про Волантис — про то как эта держава за последние десятилетия сначала подчинила Лис и Мир и господствовала на южных землях по Ройне, и два поколения управляла этими городами из-за своих Чёрных стен, и даже отправляла флот к руинам Валирии — флот что бесследно исчез в Дымном море. Потом переоценила силы и попыталась захватить Тирош, и вот тут всё и рухнуло. Пентос присоединился к защищавшемуся Тирошу. Мир и Лис восстали. Браавос прислал флот из сотни кораблей в помощь Лису. Штормовой король Аргилак Надменный высадил войско в Спорных землях и разгромил волантийцев пытавшихся вернуть Мир. А в конце — Эйгон Таргариен, тот что жил на Драконьем Камне, направил своего дракона Балериона к Лису как раз когда волантийский флот уже изготовился к захвату города, и поджёг этот флот. На Кинжальном озере огненосные галеры Квохора и Норвоса уничтожили большую часть волантийских кораблей на Ройне. С востока пришли дотракийцы и опустошили всё что осталось. Слоны — те что выступали за мирную торговлю — отобрали в конце концов власть у тигров и заключили мир. Позорный мир, если смотреть со стороны тех кто воевал. Выгодный, если смотреть со стороны тех кто торгует. Зачем мне всё это знать? Господин говорил об этом спокойно, ровно, как говорят о вещах что давно случились и больше не меняются. Я слушал и думал что мир за двадцать лет пока я сидел в Гогоссосе изменился значительно больше чем казалось с мёртвого острова. — Тот же Эйгон Таргариен, — добавил господин вскользь, — теперь воюет в Закатных Королевствах. Называет себя королём всего Вестероса. — Понятно, господин, — сказал я. И действительно было понятно — хотя большую часть этих имён и мест я знал только по слухам, общая картина складывалась ясная. — Спорные земли между Лисом и Миром сейчас — хаос, — продолжил он. — После Кровавого века там никто ни за кем не смотрит. Наёмники там как рыба в воде. Лис нанимает чтобы удержать что отвоевал. Мир огрызается. Мелкие города и крепости меняют хозяев каждый сезон. — Он посмотрел на меня наконец. — Мы идём туда. — Понял, господин. Зачем? — Ищу человека. Я ждал продолжения. Он дал его — скупо, как давал всё скупо. — Серебряные волосы. Золотые глаза. Тот что был объектом моих прошлых исследований. — Пауза. — Он там. Или будет там. — Живым взять? — В лучшем случае поговорить с ним. В лучшем из лучших — взять живым. — Господин помолчал. — Орро. Он очень опасен. И очень умён. Если поймёт что его ищут — скорее всего изрубит всех что встанут у него на пути прежде чем доберётся до меня. Это нужно понимать. — Понимаю, господин. — Хорошо что понимаешь. Я вышел из каюты и стоял некоторое время у борта, смотрел на тёмную воду. Тот что был объектом прошлых исследований. Я никогда его не видел — пришёл в Гогоссос уже после того как тот ушёл в Валирию, это было до меня. Что с ним сделала Валирия — этого я не знал. Судя по словам господина — что-то серьёзное. Лис открылся с воды белоснежными стенами — и оказался совсем не тем что я ожидал после двадцати лет Гогоссоса. Светлый город. Не тёмный камень мёртвых улиц, не пустые окна и кости в домах — белые и охристые стены, черепичные крыши, пристани полные кораблей с разноцветными парусами, запах моря смешанный с запахом специй и жареного и ещё чего-то сладкого что я не сразу опознал. Потом понял — духи. Лис славился куртизанками и торговцами и красотой, и уже с борта это чувствовалось в воздухе как чувствуется погода до того как она пришла. Люди на пристанях были красивыми — многие, не все, но многие, с той ухоженностью что стоит денег и с теми манерами что говорят о городе где красота является товаром. После двадцати лет в Гогоссосе я смотрел на это с тем вниманием человека попавшего в незнакомое место — настороженно, не теряя из виду ни господина ни безупречных. Не заходя в главный порт города, мы высадились в гавани, вне городских стен. Лагерь стоял снаружи города — большой, шумный, с тем запахом что бывает у мест где живут много людей вместе без нормального хозяйства. Костры, шатры, лошади на привязи, оружие сложенное у палаток. Тысячи человек разного происхождения — тирошийцы, браавосийцы, несколько отрядов с теми широкими саблями что носят дотракийцы или те что хотят выглядеть как дотракийцы, люди с побережья, люди из глубины материка, люди с островов. Голоса на десятке языков, смех, ругань, запах похлёбки и прогорклого жира и немытых тел вперемешку. Лагерь наёмников — такой как они всегда и есть, ничего нового в этом не было для меня по рассказам, хотя лично я такого не видел. Господин искал одного единственного 'распорядителя' и он нашёлся в дальней части лагеря. Невысокий, с той жилистой худобой что бывает у людей не ели лишнего никогда в жизни, с короткими седеющими волосами и с шрамом что шёл от левого уха к подбородку по старому — давний шрам, ровный, чисто зарубцевавшийся. Смотрел на нас когда подошли с тем профессиональным взглядом что оценивает быстро и без церемоний — деньги, люди, оружие, польза. Господин говорил с ним коротко, по делу, без лишнего. Деньги — нормальные деньги, не жадничая. Безупречные как дополнение к отряду. 'Распорядитель нужд' — как называлась его должность с Высокого Валирийского — смотрел на безупречных долго, с тем уважением что бывает у военных людей перед хорошей пехотой. — Сколько их? — спросил он. — Двадцать два, — ответил господин. — Хорошо. — он чуть сузил глава. — Воевали? — Обучены. Воевать придётся здесь. Распорядитель кивнул. Договорились. Я осматривал лагерь в тот первый день и думал о том что вижу. Большинство отрядов здесь были отрядами свободных наёмников — люди что продают умение воевать тому кто платит лучше, без особых убеждений и без особой верности. Среди них были и рабские отряды — несколько, узнаваемые по тому как держатся их командиры с плетьми на поясе и по тому как двигаются сами рабы с железными ошейниками, с той особой скованностью что нельзя полностью убрать никакой выучкой. Их в лагере не любили — свободные наёмники обычно не любят воевать рядом с рабами как объяснил мне Господин, считают это унижением, хотя в бою разница часто не та что они думают. Отряд с безупречными был только один — наш. На нас смотрели иначе чем на рабские отряды — с тем суеверным уважением что бывает перед тем что понимаешь как страшное в бою, но не понимаешь полностью. Военный совет я видел лишь один раз стоя снаружи шатра и слыша голоса. Главнокомандующий от Лиса говорил громко и уверенно — человек привыкший что его слушают. Его серебряные локоны выдавали в нём Племя Драконов. Высокий, грузный, с той особой грузностью что бывает у людей много евших и мало двигавшихся последние годы, но с руками солдата — широкими, с мозолями на правильных местах, с той постановкой кисти что выдаёт человека всю жизнь державшего меч. Лет пятидесяти, с коротко стриженой седой бородой и с тем взглядом что привык смотреть сверху вниз — не потому что высокий, а потому что привык. Говорил громко и уверенно, с той интонацией человека для которого его слова являются само собой разумеющейся истиной. Слушал других с видимым терпением, но было понятно что терпение это декоративное — он уже решил и слушал только чтобы дать другим почувствовать себя услышанными. Капитаны других отрядов были разными — это первое что я заметил, разными настолько что странно было видеть их за одним столом. Тирошиец с широким лицом и с тем акцентом что делал его валирийский почти непонятным — горячий, спорил много и громко, жестикулировал. Браавосиец напротив — тонкий, с длинными пальцами, говорил редко и тихо и только по делу, его слушали внимательнее чем тиросийца. Двое командиров рабских отрядов сидели в конце стола и почти не говорили — их мнение здесь интересовало меньше остальных, это читалось по тому как на них смотрели когда они всё-таки открывали рот. Командир наёмников Мира что перешёл на сторону Лиса — было и такое, один отряд переметнулся со всем снаряжением за двойную плату — сидел отдельно и смотрел на всех с той осторожностью человека что знает как на него смотрят. Господин сидел с краю и молчал пока главнокомандующий говорил про Серую башню. Потом сказал про воду — тихо, одну фразу. Все замолчали и посмотрели на него. Главнокомандующий нахмурился, подумал, кивнул. Изменил план. Это было сделано так просто и так быстро что я потом ещё долго думал об этом — один человек сказал одну тихую фразу и большой громкий совет сменил решение. Наёмники делились на тех кто воевал давно и тех кто пришёл за деньгами в этот раз — это было видно по тому как они носили оружие и как реагировали на разные звуки. Опытные спали легко и просыпались быстро. Новые спали тяжело и просыпались с тем растерянным видом что говорит о человеке ещё не привыкшем где он находится. После ночной атаки новых стало меньше — некоторые ушли ещё до рассвета, просто ушли и всё, никто не гнался. Это тоже было нормой лагерной жизни. Отряды наёмников делились по тому кому подчиняются и над нами тоже был командир от Великого и Славного Города Лиса. Командир наш — жилистый со шрамом — оказался человеком дела а не слова, что меня устраивало. Говорил мало, приказывал точно, не объяснял зачем если считал что незачем. Я с ним ладил легко именно потому что он был такого же склада что господин — без лишнего, по делу. Несколько раз мы разговаривали коротко — про расположение, про снабжение, один раз про то как использовать безупречных в столкновении. Спустя два дня как мы прибыли и расположились господин повелел всем нашим собраться и вручил мне перед безупречными Плеть Власти. Я знал как это будет — видел безупречных в Гогоссосе много лет и понимал как они устроены. Но одно дело знать, другое дело стоять перед ними с плетью в руках пока они смотрят. Господин построил их — в два ряда, лицом ко мне — и встал сбоку. Вышел вперёд с плетью и держал её открыто перед собой пока каждый из них не посмотрел на неё и на меня — по очереди, слева направо. Никакого выражения на лицах. Просто смотрели. Потом господин сказал несколько слов на высоком валирийском, коротко, и они кивнули синхронно — все разом, будто один человек. После этого я убрал плеть за пояс. Для безупречного плеть это как знамя для солдата — знак командира, тот предмет что определяет кому подчиняться. Церемония нужна один раз чтобы установить это знание. После — достаточно что плеть видна за поясом, остальное уже в них. Я понял это умом ещё до того как прошёл через неё. После — понял иначе, тем способом что приходит когда делаешь а не когда думаешь. Эти люди теперь мои в том смысле в котором безупречные бывают чьими-то. Не как рабы в Гогоссосе — там был страх и был порядок что я строил годами. Здесь был механизм и плеть означала что я держу его рычаг. Разные вещи. Спустя неделю наёмный флот собранный из невесть каких кораблей собралась в гавани для похода. Переправа из Лиса в Спорные земли заняла меньше дня — море здесь узкое, берег виден с берега в ясную погоду. Нас встретили на берегу — наёмники что стояли там уже несколько недель судя по запаху. Армия вольноотпущенников с командиром что говорил быстро и много, несколько отрядов рабов-воинов с надсмотрщиками, и отдельно — гвардия главнокомандующего от Лиса, отборные солдаты из граждан города, с тем снаряжением что стоит денег и с той выправкой что отличает людей воюющих за своё а не за чужое золото. Они смотрели на нас — на безупречных особенно — с тем оценивающим взглядом что прикидывает пользу в бою. Наверняка в Лисе много безупречных. Лагерь мы разбили быстро. Уже к вечеру горели костры, шатры стояли, люди расселись ужинать и разговаривать. Наёмники судачили у костров — слышны были смех и споры и та ленивая болтовня что бывает у людей ждущих боя и коротающих время до него. Из дальних палаток доносилось что-то похожее на музыку. Где-то совсем рядом — стоны любви за тонкой парусиной, тихие но слышные. Рабские отряды в лагере держались отдельно — не потому что им запрещали, а потому что остальные держались от них отдельно. Свободные наёмники не любили воевать рядом с рабами, это было видно по тому как рассаживались у костров и по тому как смотрели когда рабские командиры проходили мимо с плетьми. Я видел это и думал про себя: глупость. Раб с оружием и с выучкой воюет не хуже свободного человека с оружием и выучкой, а иногда и лучше — потому что ему некуда бежать и он это знает. Но я не говорил этого вслух. Не моё дело менять мнения людей про рабов. Мои безупречные занимали отдельное место в этой иерархии. Рабские отряды что были в лагере — несколько, не много, меньше чем вольных наёмников — выглядели по-разному в зависимости от того откуда были родом и кто ими командовал. Один отряд был из дотракийских рабов что попали в плен в набеге — крупные, быстрые, с теми саблями что они умели держать с детства, но с тем особым мрачным видом людей что воевали за себя а теперь воюют за чужого. Их бритые головы сверкали на солнце. Другой отряд был из далёкого города Элирия — не безупречные, обычные рабы-воины с более дешёвой выучкой, более многочисленные и менее надёжные. Их командир — гискарец с лишним весом и с плетью что болталась у пояса как украшение а не как инструмент — управлял ими с тем видом человека что не уверен в инструменте и пытается компенсировать это количеством. Я смотрел на него и думал: плохой управляющий. Таких у меня в Гогоссосе не держали бы. Я проверил своих безупречных — посты, снаряжение, расположение, всё по порядку, — и лёг. Засыпал быстро, это умение что выработалось ещё на Гогоссосе где спать нужно было когда есть возможность потому что возможность могла кончиться. На них не смотрели как на рабских воинов — смотрели иначе, с тем суеверным уважением что граничит со страхом. Они не разговаривали с другими отрядами, не смешивались у костров, не участвовали в той лагерной жизни что происходила между боями. Просто стояли или сидели там где я их ставил и ждали следующего приказа. Несколько раз к ним подходили наёмники — из любопытства, попробовать поговорить. Безупречные отвечали если спрашивали про дело, не отвечали если спрашивали про что-то личное. Большинство уходили с тем видом человека что хотел чего-то и получил не то что хотел. Отужинав супом и краюхой хлеба я приказал идти отдыхать своим безупречным. Ночи в лагере были интересными в том смысле что открывали людей лучше чем день. Днём люди работают — несут службу, чинят снаряжение, едят, делают что надо делать. Ночью у костров они становятся собой. Я часто ходил по лагерю вечерами — не с конкретной целью, просто смотрел и слушал, это привычка что выработалась ещё в Гогоссосе где знать что говорят рабы было частью работы. Здесь та же привычка давала другое — понимание кто чего стоит, кто держится а кто сломается при серьёзном деле, где точки напряжения между отрядами и кто с кем дружит а кто готов зарезать. Полезное знание. Не всё в этой новой жизни мне нравилось — и я честно признавал это себе, потому что врать самому себе было последним что я мог себе позволить. Не нравилось что порядок здесь был чужим. В Гогоссосе я знал каждый камень и каждого человека и каждую привычку каждого раба под моим началом — это было моё, мной построенное, мной держимое. Здесь был чужой лагерь с чужими правилами и чужой иерархией что сложилась до меня и без меня. Я встраивался в неё а не строил её, и это было неудобным в том глубоком смысле что бывает когда делаешь что-то не своим способом а чужим. Не нравилось что я не понимал безупречных. С рабами в Гогоссосе — понимал. Знал кто чего хочет, чего боится, где предел, где нет. С безупречными этого не было. Они не хотели ничего и не боялись ничего и предела у них не было в обычном смысле слова. Управлять ими через приказ — работало. Понимать их — нет. Это было как работать с инструментом что делает что нужно но не даёт обратной связи. Не нравился шум лагеря — постоянный, без пауз, с той бесконечной человеческой жизнью что бурлила вокруг круглые сутки. После Гогоссоса с его тишиной что прерывалась только морем и иногда криками из крыла с баками — это было тяжело физически, как тяжело бывает от яркого света после долгой темноты. Но всё это было терпимым. Всё это было новым а новое всегда требует времени. Я давал себе время. Не дожидаясь утра, Господин разбудил меня ещё в темноте. Просто тронул за плечо — я проснулся сразу, это тоже выработалось за годы. Господин стоял над моим топчаном и смотрел с тем выражением что говорило о чём-то конкретном и срочном. Я сел. — Господин? — Вставай, — сказал он тихо. — Готовь своих. — Что случилось? — Атака будет. Скоро. Я посмотрел на него — снаружи лагерь жил своей ночной жизнью. Костры горели, голоса были слышны, смех где-то вдали. Никакой тревоги, никакого шума что предшествует нападению. Ничего. — Откуда вы знаете, господин? — спросил я. Господин помолчал секунду. Потом — мне показалось в темноте, может и показалось — слегка улыбнулся. Не сказал ничего. Просто повернулся и пошёл из палатки. Без лишних слов я встал и пошёл будить безупречных. Они поднялись без звука — это их способ, без зевоты и без той медленности что бывает у людей которых подняли среди ночи. Просто поднялись, взяли оружие, встали. Я расставил их по позициям вокруг нашей палатки и багажа — молча, жестами, как объяснял господин что делается с безупречными ночью когда тишина важнее команды. Они заняли места и замерли. Снаружи лагерь ещё смеялся у костров и стонал за парусиной и ничего не знал. Я уж думал что никакого нападения не будет как через четверть часа пришли враги. Благо я отправил двух безупречных к Главнокомандующему. Отряд предположительно наёмников пришёл с с севера, из темноты — быстро и почти бесшумно, с той профессиональной тихостью что говорит о людях умеющих нападать ночью. Почти бесшумно — но безупречные как и другие отряды уже стояли где стояли, и когда первые тени вошли в пределы нашего лагеря, встретили их не спящей палаткой а строем с копьями. Я стоял за их спинами и смотрел и думал только о деле — кто где, откуда идут следующие, держат ли фланг. Плеть на поясе. Безупречные в строю. Всё работало. Бой ночью — это совсем не то что представляешь когда думаешь о бое днём. Днём видно. Видно кто где, видно откуда идут, видно сколько их и куда движется линия. Ночью — темнота, крики, металл о металл, тени что набегают из ниоткуда и исчезают в никуда, и ты ориентируешься не зрением а слухом и ощущением пространства что выстраивается в голове из криков и звуков и того что успеваешь увидеть краем в свете костров что горели и падали и снова горели. Я не воевал никогда до этой ночи — двадцать лет в Гогоссосе не давали такого опыта. Командовал рабами, держал порядок, объяснял в коморке тем кто не понимал. Это был другой навык. Но кое-что оказалось одинаковым. Читать людей — это работало и здесь. Видеть кто держится а кто ломается, видеть где линия держит а где сейчас прогнётся, видеть тех кто выполняет приказ и тех кто уже выполняет что-то своё непонятное в темноте ночного боя. Безупречные держали строй — они всегда держат строй, это то единственное что они умеют делать абсолютно, без отклонений, и в эту ночь это было именно то что нужно. Напавшие ожидали спящий лагерь и получили строй с копьями, и это первое удивление дало нам несколько секунд что решили многое. Я стоял за их спинами и отдавал команды — короткие, те что успевал продумать на шаг вперёд пока безупречные делали шаг текущий. Влево. Держать. Вперёд шесть шагов. Стоять. Снова влево. Они выполняли без задержки, без вопросов, без того человеческого мгновения сомнения что бывает даже у хороших солдат когда приказ кажется странным. Просто выполняли. Это было и удобным и немного жутким одновременно — привык что за исполнением есть человек, пусть и подавленный, пусть и боящийся. Здесь за исполнением был механизм. Благо основной удар приняли на себя другие отряды. Бой кончился быстрее чем начался, хотя в темноте казался долгим. Нападавшие не ожидали сопротивления такого качества — они шли на спящий лагерь наёмников что пьют и дерутся между собой и реагируют на ночную атаку с той медлительностью что бывает у людей поднятых внезапно. Мы же дали им другое, и когда по всему лагерю подняли наконец тревогу и остальные отряды полезли из палаток с оружием — нападавшие уже начинали отходить. Не потому что проиграли полностью — просто поняли что элемент внезапности ушёл, а без него это была другая задача. Рассвет нашёл нас живыми и с потерями меньше чем все ожидали. Первый бой я вспоминал потом несколько раз. Безупречные в бою оказались именно тем чем должны быть по всем описаниям — строй держат, приказы выполняют мгновенно, страха нет от слова совсем. Это последнее поначалу помогало и одновременно мешало. Помогало потому что они шли вперёд без той секунды сомнения что бывает у живых людей. Мешало потому что я привык читать людей по лицу и по движению — видеть когда человек готов сломаться, когда держится из последнего, когда ещё есть запас. У безупречных этого нет. Они держатся одинаково пока не падают, и предсказать момент падения без понимания их физических повреждений было трудно в темноте ночного боя. Я обошёл своих безупречных — всех, по одному, смотрел раны и снаряжение. Трое ранены, один серьёзно — в плечо, кость не задета судя по тому как двигал рукой, но крови вышло много. Остальные или целые или с тем что замотать тряпкой и через день забыть. Я доложил господину коротко. — Трое ранены. Один серьёзно, но будет работать. — Потери противника? — Много. Точно не считал. Господин кивнул. Посмотрел в ту сторону где светало. — Хорошо сработали. Я кивнул и пошёл обратно к своим. Это тоже было привычно — господин говорил хорошо редко и коротко, и я принимал это так же как принимал десять лет назад слово про валирийский. Не горел от гордости, просто отмечал. Чем больше мы стояли, тем больше Господин участвовал в военных советах — это я видел, хотя сам на них не был. Выходил он оттуда с тем же лицом с которым входил. На пятый день в Спорных землях мы выдвинулись к укреплённой позиции Глубокой Ямы — небольшой форт на холме что закрывал дорогу вглубь территории. Командир объяснял на небольшом совете капитанов — я присутствовал как командир части безупречных, это было новым, на Гогоссосе я ни на какие советы не ходил. Форт небольшой, гарнизон человек триста, наёмники. Задача взять или вынудить сдаться. Несколько отрядов идут с трёх сторон, создавая давление. Безупречные — в центре, прямой удар по воротам если откроется возможность. Господин сидел рядом и молчал. Потом сказал одну фразу — что у гарнизона, по его сведениям, закончилась вода три дня назад. Командир посмотрел на него долго. — Откуда сведения? — спросил он. — Оттуда, — сказал господин, и в этом слове было всё что нужно знать — то есть ничего конкретного но вполне достаточно чтобы поверить. Командир поверил. Поменял план — вместо прямого штурма окружение и ожидание. Правильное решение как оказалось потом: форт сдался на второй день не дождавшись штурма, гарнизон вышел с тем видом людей что три дня не пили. Я смотрел как они выходят и думал что это был первый форт взятый в котором я участвовал. Маленький форт, не город, но всё равно. Моя часть безупречных стояла у восточного выхода и никто не бежал в ту сторону — некуда было бежать, мы закрывали. Снова всё работало как должно. После господин отошёл в сторону и стоял там несколько минут — смотрел куда-то вдаль, не на форт и не на пленных. Я знал этот взгляд — он думал про своё, про то что искал. Серебряные волосы и золотые глаза где-то в этих Спорных землях. Не здесь, не в этом форте — здесь были обычные наёмники, ничего особенного. Но где-то. Должно быть близко.